ВОЙНА БОГОВ

Министр хозяйства откинулся на спинку стула. Комендант молча смотрел на Кота.

— Если бы за этим стоял настоящий злодей, овладевший такой силой, — продолжил Кот, — последствия были бы гораздо хуже. Мы бы нашли трупы. Или не нашли бы ничего. Маэль не злодей. Он просто... Маэль.

Он отпил ещё чая.

— Я поговорю с ним. Когда он вернётся. А пока — забудьте об этом деле. Оборудование найдётся. Конвоиры проспятся. Вор останется в камере. Всё вернётся на свои места.

Комендант медленно кивнул. Министр хозяйства вытер лоб.

— Если вы так уверены...

— Уверен, — сказал Кот. — А теперь — мне пора. Меня ждёт пациент.

Он поднялся, взял сумку с клубками и направился к выходу.

У двери он обернулся.

— И ещё. Если я прав — Маэль где-то рядом. Возможно, он всё ещё в Цитадели. Если увидите его — не пугайтесь. Просто передайте, что я просил зайти.

Комендант кивнул. Кот вышел.

В коридоре Эддар догнал его.

— Господин Кот. Вы правда думаете, что это Маэль?

Кот помолчал. Хвост качнулся влево. Вправо.

— Это самое логичное объяснение, — произнёс он. — Либо задействованы другие могущественные силы, которых, впрочем, немало.

Не дождавшись, пока министры придут в себя, Кот спросил:

— Я одолжу вашу повозку, чтобы вернуться обратно. Как отвезёт — направлю его к вам.

Комендант, ещё не переваривший сказанное, медленно кивнул.

— Тогда желаю вам удачи, — бросил напоследок Кот и зашагал к выходу.

Повозка катилась. Небольшие прямоугольные плитки серой брусчатки проносились мимо, сливаясь в единый фон, мягко колыхая усы Кота в такт стуку колёс. За окном проплывали серые стены Цитадели. По их жилам прокатилась бледная одинокая вспышка, сузив зрачки и обнажив изумрудную радужку. Сумка сползла. Он не глядя переложил её на другое колено, и её коричневая кожа перелилась всеми цветами радуги под лучом света, играющим из окна. Три клубка выглядывали из-под мягких стенок, позволяя судить о скудном содержимом. В окне мелькнул редкий прохожий, завладел суровым взором Кота, скользнул по нему и тут же исчез, не оставшись в памяти. Порыв ветра ухватил частички пыли и грязи, коснулся голубого огонька, заставил его вздрогнуть, а затем взметнулся страшной силой и ворвался в повозку. Веко Кота дрогнуло. Далеко вдали крик торговца разорвал тишину, побуждая даже самого искушённого обратить на себя внимание, но Кот, не отвлекаясь от своих мыслей, лишь в знак уважения дёрнул ухом вслед. Залаяли крысоловы. Кучер щёлкнул вожжами, и хвост вторил им, планомерно качаясь в разные стороны. Повозка замедлила ход. Кот моргнул. Было заметно, как в его взгляд возвращалось внимание и вся замершая мимика на морде пришла в движение. Знакомое здание вынудило его поднять сумку и приготовиться выходить.

Выйдя из повозки, Кот махнул рукой кучеру и, проводив его взглядом, словно набираясь сил перед следующим шагом, тяжко выдохнул. Подойдя к массивной железной двери, ухватился за её ручку, резко дёрнул, вынудив беззвучно отъехать в сторону глухим скольжением. За ней зияла чернота. Воздух здесь был спёртым и пыльным, но тишина — после стука повозки — казалась оглушительной. Его освещало лишь тусклое сияние газовой лампы, привинченной к стене. Её голубоватое, неровное пламя копошилось за матовым стеклом, отбрасывая на стены дрожащие, неверные тени.

Света было едва достаточно, чтобы разглядеть огромные ворота из переплетённых металлических прутьев, рядом массивный рычаг, похожий на кость исполинского скелета, и где-то в стороне, уже на границе света и мрака, — начало ступеней, уходящих в непроглядную темноту.

И тогда через стены прокатилась пульсация исполина, заставив Кота исказить морду от боли и прикрыть глаза лапами.

Быстро придя в себя, он бросился к рычагу. Его пальцы впились в леденящий, отполированный временем металл. Он дёрнул.

На этот раз звук был низкий — глухой удар где-то в механизмах, будто сдвинули с места каменную глыбу, спавшую века.

И после удара из глубины шахты послышались щелчки, а через равные промежутки времени — тихий звон колокольчика.

Он стоял, прислушиваясь. Звон становился ближе, громче, пока не заставил дрогнуть решётку под лапами, заполнив собой всё пространство шахты. Механизм замер.

Кот, не раздумывая, раздвинул створки ворот и зашёл в огромную комнату, пахнущую машинным маслом.

С глухим лязгом он захлопнул створки. В давящей темноте было слышно только его прерывистое дыхание.

Когда зрение немного привыкло, он смог разглядеть на стене стройные ряды чёрных рычагов.

Кот поднял лапу. Его пальцы скользнули, отыскивая самый верхний, и он дёрнул за рычаг.

---

Тёмный коридор, подсвеченный небольшими пятнами тусклого света и ослепительным лучом из окна. Холодный воздух отдал паром изо рта, вынуждая Кота чуть приподнять шерсть. Глухими шагами он подошёл к портьере, что плотно прикрывала вход, не оставляя ни единой надежды заметить проход в этих страшных потёмках ночью — лишь едва заметный перекрытый тканью просвет, куда не доставал стелющийся по всем стенам свет из окна. Отбросив портьеру левой рукой, Кот вошёл в узкое помещение с огромным во всю стену окном на улицу. Первым его встречал большой лакированный, отполированный письменный дубовый стол с множеством выдвижных ящиков и сидящий за ним на деревянном стуле Джек. Спинка и сиденье стула были укрыты мягкими шерстяными подушечками.

— Джек, меня кто-нибудь искал?

Джек, словно ища нужный пергамент среди множества, что, словно карта, полностью укрывали его стол, как скатерть, зачитывал один пергамент в руке, а второй рукой бегал по строкам других пергаментов на столе.

— До обеда двое просителей, а также семейная пара, что пришла на сеанс. Просители обещали зайти в другой раз, а семейная пара сейчас отлучилась в туалет.

— Хорошо. Как объявятся, пусть проходят. А также будь добр чаю.

Джек быстро нашёл пальцем нужный пергамент на столе и без лишних движений пером что-то чиркнул, не глядя, ловко, и продолжил смотреть в пергаменты на столе.

Тепло умеренного камина ударило по его шерсти, получив откликом расслабление вздыбленной шерсти и ослабив напряжённые мышцы. А толстые окрашенные стены оставили пульсации за спиной. Он сделал несколько мягких движений, словно испытывая достаточный комфорт, и, медленно потягиваясь, двинулся в сторону кресла. Распластался на белоснежной простыне и чуть замурлыкал.

На мгновение расслабившись, он вдруг услышал странный звук приближающихся шагов. Две пары ног. Взрослого и ребёнка. Характерно издавали шум, доступный только Коту. Его уши дёрнулись машинально в сторону звука. И Кот глубоко вздохнул.

В помещение вошли отец и сын. Дерек — крупный, плечистый мужчина, привыкший к физическому труду, — сейчас выглядел растерянным и беспомощным. Его лицо пылало румянцем смущения. Рядом семенил сын-подросток, Ден, с нахмуренным, недовольным лицом, исподлобья бросая взгляды на отца.

Кот, не вставая, взмахом лапы указал на диван. Они молча опустились на него, и тягостную тишину первым нарушил хозяин дома.

Его бархатный голос пересказал знакомую сагу про бутик «Эра Люкс», свою должность и крики Джека.

В комнате, где всё ещё висел в воздухе ровный гул вступительной речи, наступила пауза. Кот перевёл взгляд с потолка на двух новых посетителей, сидевших на диване, и спросил тем же бесстрастным тоном.

— Я правильно понимаю, это ваш сын и у вас возникли трудности с воспитанием? — его голос был ровным и лишённым эмоций, как протокол.

Отец тяжело вздохнул, его пальцы сплелись в один напряжённый узел.

— Всё верно. Я работаю на ферме по полному циклу, круглогодичного производства картофеля. Днём я один за главного. Меня усердно обучали, и всё функционировало исправно... до поры. Потом начались поломки. Конвейер встаёт, а картошка не ждёт. Хорошо, что появился этот одарённый ребёнок. Но если такая возможность отсутствует, я вот уже сам раскидываю перегной, витамины, минералы. Если отказывает полив — таскаю эти чёртовы шланги. Токари и кузнецы новые детали вытачивают, а я в это время — и начальник, и грузчик, и слесарь. Зарплата хорошая, да. Но работа... выжимает всё.

Он умолк, глядя в пол.

— Жена, Лиза, санитарка в больнице. Приходит — и валится с ног. А на нас ещё и родители... И ему, — он кивнул на сына, — нужен тренер по плаванию... А он... начал прогуливать. И школу, и тренера. Всё на ветер.

Кот медленно перевёл свой холодный, немигающий взгляд на мальчика.

— Ясно. А теперь, Ден, — его голос стал тише и острее, — я правильно понимаю, ты считаешь, что отец уделяет тебе мало внимания? Чувствуешь себя брошенным?

Мальчик, словно сорвавшийся с цепи, взорвался надрывным, визгливым нытьём:

— Да он вообще ко мне не подходит! Целый день его нет, вечером приползёт и сразу на диван — ни поиграть, ни поговорить! А в школе... в школе из-за него все надо мной ржут! У всех нормальные сандали, «Риверти-Рог», а у меня эти убогие! Я как посмешище! Он вообще хоть раз подумал обо мне, прежде чем вот это вот всё позорище покупать?!

Кот слушал, не шелохнувшись. Он смотрел на мальчика не как мудрец или утешитель, а как счетовод, сверяющий ведомость. В его взгляде не было ни капли снисхождения.

— Ты хочешь, чтобы отец с тобой играл? — голос Кота прозвучал, как удар свинцовой печати по пергаменту. — Чтобы спрашивал про твои дела? У него нет на это права.

— Почему?! — выкрикнул Ден.

— Потому что его дело — не играть. Его дело — обеспечивать картофелем цитадель. Чтобы у тебя было что покушать. Пока он работает — у тебя есть еда, крыша над головой и право капризничать. Уйди он с работы на час поиграть с тобой — и твои капризы станут последними в твоей жизни.

Кот наклонил голову, и его глаза сузились до двух чёрных щелей.

— Ты думаешь, он тебе должен внимание? Ошибаешься. Это ты должен его молчаливой жертве каждый свой вздох. Ты не центр его вселенной. Ты — её результат. И если этот результат начнёт мешать работе механизма — его отправят на переплавку. Сурово? Зато честно.

Кот замолкает, и в тишине слышен его глубокий, протяжный вздох. Когда он снова начинает говорить, его голос теряет стальность и обретает мерный, почти ритуальный тон, словно он озвучивает древний, незыблемый закон.

— Пойми, Ден, смысл жизни человеческого рода — в этом бесконечном круге. Сейчас — твоё время быть ребёнком. Время твоего отца — обеспечивать безопасность каждой секунде твоего существования. Он работает, чтобы ты дышал, ел и рос. Он будет делать это до тех пор, пока ты не встанешь на ноги и не обзаведёшься собственными детьми. А когда это случится, его силы будут уже не те, здоровье не позволит тянуть прежнюю лямку. И тогда его долг, его новая работа — это следить за твоими детьми, пока ты, как он сейчас, будешь обеспечивать жизнь уже своих детей и своих постаревших родителей. Так заведено. В этом — порядок вещей.

Затем, не дав мальчику опомниться, Кот повернулся к отцу. Его взгляд сменился — в нём не было осуждения, но была тяжесть, сравнимая с весом целого мира.

— Думаешь, вырастил сына — и дело сделано? — спросил Кот, и его голос приобрёл иное, глубинное звучание. — Нет. Твой долг — не рожать. Твой долг — обеспечить выживание рода. Твой сын найдёт себе работу. Кто будет растить его детей? Жена? Одной не управиться. Значит, дети вырастут слабыми. Род прервётся. И вся твоя борьба, вся эта грязь и усталость окажутся бессмысленными.

Кот сделал паузу, позволяя каждому слову вонзиться в сознание.

— Ты хочешь отдыха? Ты его получишь. В могиле. А пока жив — твоя новая задача — внуки. Когда сын выйдет на работу, ты стоишь у колыбели. Это не блажь. Это — продолжение твоей работы. Не хочешь? Тогда зачем ты вообще всё это начинал?

Он замолчал, и в наступившей тишине его финальная фраза прозвучала как приговор и как откровение:

— Род — это не про то, чтобы взять. Это про то, чтобы отдавать. Отдавать, пока не умрёшь. И даже после — в памяти тех, кого уберёг.

Тишина в комнате повисла густая, осязаемая. Отец поднял голову. В его глазах уже не было растерянности — лишь тяжёлое, ясное понимание, будто ему вручили громадный и неудобный камень, который несёшь не потому, что лёгок, а потому, что иначе нельзя. Рядом на диване сидел Ден. Он перестал ныть и просто смотрел перед собой, задумавшись.

Минуту, другую. Прерывал молчание только тихий треск поленьев в камине.

Наконец, отец медленно поднялся с дивана. Он выпрямил уставшую спину, повернулся к Коту и, глядя куда-то в пространство у его плеча, не в силах выдержать прямой взгляд, низко и медленно склонил голову.

— Благодарю вас. За правду. Это... дорогого стоит.

Кот лишь молча кивнул, принимая дань как нечто само собой разумеющееся.

— Пойдём, Ден, — тихо сказал отец, уже поворачиваясь к выходу.

Мальчик послушно встал и, не поднимая глаз, побрёл за ним.

Кот проводил взглядом отца с сыном до портьеры. И, достав три серых мотка шерсти, которые он купил на рынке, положил их перед собой на столе. Он взял один, повертел в лапах, отложил. И скользнул за портьеру к окну.

---

За стеклом слепящий свет накрывал широкие проспекты и серые стены Цитадели. По их жилам пробегала едва заметная волна.

Джек подошёл бесшумно. Встал рядом.

— Вам не даёт покоя сегодняшнее дело?

Кот не обернулся. Хвост медленно качнулся влево. Вправо.

— Я не знаю, что это было на самом деле, — произнёс он. — Но я не хотел наводить панику. Нужно больше улик.

— А министры?

— Поверили. Пока. Пусть спят спокойно.

Джек кивнул.

— А вы?

Кот помолчал.

— Я буду думать, — сказал он.

ГЛАВА 3. С НИМ ЛУЧШЕ ДРУЖИТЬ

Утро начиналось не со света, а со звука. Не с пения птиц — их здесь давно не слышали — а с ровного, металлического гула, исходившего откуда-то из глубин жилого комплекса. Гул был едва уловим, но он висел в воздухе, как вибрация в стекле перед тем, как оно треснет. Он въедался в кости. Дети на площадке давно к нему привыкли, даже не замечали. Но он был. Как давление перед грозой, которое никогда не разражается, но и не отпускает.

Площадка перед многоэтажками сверкала холодной, неестественной чистотой. Качели с цепями из полированного сплава покачивались от ветра, отсвечивая тусклым солнцем, пробивавшимся сквозь вечную дымку. Горка из листовой стали была безупречно гладкой, на ней не было ни царапины, ни отпечатка руки. Казалось, дети здесь не катались, а лишь осторожно касались этих поверхностей, боясь оставить след. Даже песок в аккуратных песочницах лежал нетронутыми барханами, просеянный до однородной жёлтой пыльцы.

На самой дальней лавочке, спиной к этому стерильному миру, сидела девочка. Дарси. Ей было девять, но движения её были мелкими и точными, как у часовщика. Она не играла. Палкой с отколотым концом она выводила на песке сложные, плотные узоры. Не цветы и не домики — а спирали. Одну внутри другой, бесконечно, пока палка не доходила до центра и не замирала. Потом она стирала рисунок ладонью и начинала снова. Её лицо было сосредоточенным и пустым одновременно.

Френки, самый старший, стоял у раскачивающихся качелей. Ему тринадцать, но взгляд у него был сорокалетнего. В руках он вертел маленькую, почерневшую шестерёнку.

Закки, десятилетний, с нервной подвижностью подростка, не мог усидеть на месте. Он не катался с горки, не качался. Он просто ходил — от песочницы к забору, от забора к лавочке — и его глаза постоянно, против его воли, возвращались к тёмному прямоугольнику двери подъезда с Красной дверью. Он делал вид, что смотрит на что-то другое, но все знали, на что он смотрит. Все дети площадки бросали туда свой робкий взгляд.

Именно в этот час, когда утренний гул достигал своей первой, едва заметной кульминации, на площадку ступил новый звук. Неритмичный, живой. Шаги.

Мальчик. Лет одиннадцати. Светловолосые волосы, слишком яркая зелёная туника, лицо, на котором ещё не стёрлось выражение робкого любопытства. Он остановился на краю идеального покрытия, огляделся и неуверенно улыбнулся.

— Эй! — голос его прозвучал неестественно громко в этой приглушённой реальности. — Я Тайрон. Мы вчера въехали в вон тот подъезд. Можно с вами?

Френки медленно поднял голову. Он не улыбнулся в ответ. Он оценил. Взглядом измерил расстояние от мальчика до подъезда. Его лицо осталось каменным.

— Зря вы сюда переехали.

Улыбка сползла с лица Тайрона.

— Почему? — он махнул рукой, пытаясь обнять весь этот блестящий, безжизненный мир. — Тут же круто!

— Здесь можно сдохнуть, — прошептал Закки, не глядя на новенького. Его взгляд, как намагниченный, снова прилип к двери.

И тогда, будто в ответ на это слово, скрипнула красная дверь.

Звук был сухим, чётким, как щелчок выключателя в тихой комнате. На пороге, отбрасывая длинную, резкую тень на бетон, стоял он.

Марк.

Он был высоким, чуть угловатым, как неловко собранный каркас. Одежда — простая, серая, но сидевшая на нём с неестественной, почти военной аккуратностью. Казалось, даже ветер боялся её помять. Он сделал несколько шагов, и замер. Его взгляд был направлен не на детей, а куда-то в пространство между горкой и песочницей, будто он читал там невидимые инструкции.

Рука Марка поднялась подзывая.

На лавочке Дарси вздрогнула всем телом, словно её ударили по спине. Палка выпала из её пальцев и застыла, воткнувшись в центр незаконченной спирали. Френки сжал шестерёнку в кулаке так, что почерневший металл впился в ладонь. Закки замер на полпути между качелями и забором, втянув голову в плечи.

Тайрон заметил испуганные лица и спросил без промедлений чуть сорвавшимся голосом:

— Кто это?

Френки выдохнул, не отрывая глаз от фигуры в дверном проёме. Его голос стал низким и плоским, лишённым всяких колебаний.

— Это Марк. С ним лучше дружить.

Ребята сделали первые робкие шаги как рука Марка указала пальцем на Тайрона, а затем сделала опять свой призывной жест.

Френки и Закки направились к Тайрону, Тайрон испуганно попятился назад, но ребята взяли новенького под руки. Их пальцы впились в ткань яркой туники не как руки сверстников, а как инструменты для фиксации.

— Эй, что вы? — Тайрон попытался выкрутиться, но их хватка уже стала железной. — Я не хочу…

Он не договорил.

Лица Френки и Закки исказились не злобой, а холодной, животной необходимостью. В их действиях не было злого умысла — только чёткое следование протоколу, от которого зависело что-то очень важное. Возможно, сама их тишина.

— Запомни! Ему нельзя отказывать! — прошипел Френки, и его хватка стала стальной.

— Мы ради тебя стараемся! — выдавил Закки, навалившись всем весом, чтобы развернуть сопротивление в нужном направлении.

Они потащили его. Тайрон упирался, но Френки и Закки держали крепко — не грубо, а с той неотвратимостью, с какой конвейер тянет деталь к следующему станку.

— Да послушай ты, — говорил Френки, пока они шли к сервисному проезду. — Ты неправильно понимаешь. Марк не враг. Он хочет помочь.

— Помочь? — Тайрон всё ещё пытался вырваться. — Вы схватили меня и тащите неизвестно куда!

— Потому что ты бы не пошёл сам, — сказал Закки. — Никто не идёт. Все боятся. А потом — благодарят.

— Марк чинит конвейеры, — продолжал Френки. — Все конвейеры в Цитадели. Зерновой, рыбный, птичники, грибные погреба, картофельный. Знаешь, что будет, если хоть один встанет? Люди останутся без еды. Тысячи людей.

— И он не только конвейеры чинит, — подхватил Закки. — Он помогает тем, кто въезжает в район. Тут всякое бывает. Злоумышленники. Воры. Люди, которые хотят навредить. Марк... он может обезопасить твою квартиру.

Тайрон перестал вырываться.

— Обезопасить? Как?

— Оборудование, — сказал Френки. — Специальное. Он установит его вдоль стен, под подоконниками, в вентиляции. Если кто-то чужой попытается проникнуть — ловушка сработает. Ничего смертельного. Просто отпугнёт.

— Это бесплатно, — добавил Закки. — Он ничего не берёт. Просто хочет, чтобы в районе было безопасно.

— Твои родители дома? — спросил Френки.

— Да...

— Хорошо. Ты их отвлечёшь. Попроси чай. Посидите на кухне. Марк всё сделает быстро. Ты даже не заметишь.

— А зачем их отвлекать?

Френки и Закки переглянулись.

— Взрослые не понимают, — сказал Закки. — Они начинают задавать вопросы. Спорить. А Марк... он не любит спорить, у него нет на это времени. Он делает. Так лучше для всех.

Тайрон хотел спросить ещё что-то, но они уже подошли к люку.

---

Они спускались недолго. Лестница уходила вниз, в темноту, и каждый шаг отдавался эхом от невидимых стен. Воздух становился холоднее и плотнее. На смену уличному гулу пришёл другой звук — низкий, равномерный, как дыхание спящего зверя.

— Осторожнее, — сказал Френки. — Здесь ступени скользкие.

Тайрон держался за перила. Металл был холодным и влажным. Лестница закончилась, и они вышли в широкий туннель.

Это была канализация. Но не та, что представлял себе Тайрон по рассказам старших, — с потоками грязной воды и смрадом. Здесь было сухо. Пол устилали ровные бетонные плиты, стены были облицованы старым, но чистым кирпичом. Вдоль свода тянулись трубы — одни тонкие, оплетённые паутиной, другие толстые, покрытые каплями конденсата. Где-то капала вода — мерно, через равные промежутки.

Запах был. Резкий, гнилостный.

— Здесь всегда так пахнет? — спросил Тайрон.

— Привыкнешь, — ответил Закки, не оборачиваясь.

Он зажёг масляную лампу, и они побрели в темноте. Шаги отдавались глухим эхом.

Они миновали несколько ответвлений — тёмных провалов, из которых тянуло сквозняком. Френки уверенно свёртывал в нужные проходы, не замедляясь. Лестница, развилка, ещё одна развилка.

В одном месте туннель расширился. Здесь, у стены, стояли деревянные ящики с маркировкой конвейеров — «Зерновой», «Рыбный», «Птичники». Тайрон замедлил шаг, но Френки потянул его дальше.

— Не отставай.

Наконец они остановились. Впереди, в конце туннеля, виднелась массивная дверь из листового металла. На ней не было таблички — только выцарапанный кем-то символ: круг, перечёркнутый тремя линиями.

— Пришли, — сказал Френки.

Дарси, всю дорогу молчавшая, шагнула вперёд и толкнула дверь. Та открылась бесшумно, без скрипа, и из проёма хлынул свет — яркий, режущий глаза после темноты.

— Заходите, — сказала она. — Только ничего не трогайте.

---

Дети вошли внутрь. Тайрон шагнул за ними. Дверь закрылась за спиной.

Мастерская Марка была похожа на чистый, плохо освещённый цех. В темноте, вдоль стен стояли стеллажи с ящиками, подписанными аккуратным, почти типографским почерком. В центре — верстак, над ним — огромный отражённый зеркальный луч сверху, дававший яркий, ровный свет.

Марк прошёл к дальнему стеллажу и открыл ящик. Внутри, в гнёздах из мягкой ткани, лежали устройства — небольшие, металлические.

— Пневматика Архитекторов, — сказал Френки, заметив взгляд Тайрона. — Работает на сжатом воздухе. Просто накачиваешь — и оно делает всё остальное. Я видел, как Марк это делает.

Марк указал на тележки у стены — низкие, на металлических колёсах, с деревянными ручками. А затем начал показывать устройства. Он не говорил.

Первым был плафон. Чугунный, с отполированным до блеска корпусом. Френки взял его бережно, двумя руками и положил на тележку.

— Плафон, — сказал он Тайрону. — Открываешь створку, закладываешь порошок снотворного или яда, вешаешь на лампу. Дёргаешь нить — створка открывается, порошок падает в огонь. Вспышка. Дым. Кто в комнате — тот спит или мёртв.

Вторым был массивный цилиндр с рукоятью и длинной иглой на конце. К нему прилагался ручной насос с манометром. Закки принял, крякнув от тяжести, и положил на тележку.

— Накачиваешь воздух, — пояснил Френки. — Игла берёт стену. Никакого шума, только шипение. Сверлит камень, кирпич, даже металл, если поставить нужное сверло. Без него ловушки не поставить.

Третьей была арбалетная установка. Тяжёлая металлическая рама с направляющими, на которых крепился арбалет. Вся конструкция была оснащена противовесом и спусковым механизмом, который взводился проволокой.