ВОЙНА БОГОВ

Стены были украшены изысканными фресками с изображениями цветочных мотивов и переплетающихся лепестков, а на полу лежал густой ковёр с золотистым узором. В центре комнаты стояла массивная кровать с балдахином из тончайшего шёлка, обитая мягким мехом и украшенная вышитыми подушками. На полу у кровати стояли две большие масляные лампы, их пламя мягко мерцало, создавая тёплый и уютный свет.

В этом приглушённом сиянии Тиана сидела у зеркала, неспешно приводя свои длинные светлые волосы в порядок. Она была одета в нежную кремовую ночнушку из тончайшего шёлка, которая мягко облегала её фигуру и струилась по телу. В её движениях чувствовалась тихая грациозность — словно она погружена в ритуал уединения и спокойствия.

Граф Белиал остановился у двери, наблюдая за ней в тени. Его взгляд был полон тихого восхищения и нежности. Вся обстановка наполнялась ощущением гармонии: мягкий свет ламп, аромат цветов и тёплая атмосфера заката создавали идеальный фон для этого мгновения спокойствия и любви.

— Я уложил Кристиана спать, — тихим и уставшим голосом произнёс граф.

— Тебя долго не было! Я подумала, что с тобой что-то случилось! — дрожащим от волнения голосом ответила она.

Граф начал переодеваться и, чуть наигранно и радостно:

— Он попросил меня рассказать про славного героя Адракса.

Она вздохнула, её глаза наполнились мраком:

— Мне рассказывали о Адраксе. Говорят, он — чудовище. Немыслимое число жителей казнил, а других превращал в инвалидов — кому отрубил руки, кому ноги, а некоторых лишил глаз...

Как только граф услышал слова своей супруги, он внезапно подскочил и прикрыл ей рот своей рукой, не позволяя продолжить. Затем он приложил палец к губам и тихо прошептал:

— Тсссс...

Его глаза были наполнены ужасом и гневом. Не отпуская её рта, он строго произнёс:

— Никогда, слышишь? Никогда не смей так говорить! Ты поняла?

Он прикрывал ей рот своей ладонью, пока она быстро не закивала, и только после этого граф убрал руку.

— Ложись спать, Тиана, — коротко и твёрдо произнёс граф, его голос звучал как приговор.

Она молча кивнула и закрыла глаза. Он лёг в постель, ворочался из стороны в сторону, словно пытаясь избавиться от навязчивых мыслей. Он ещё долго не мог уснуть, прежде чем погрузился в сон.

ГЛАВА 5. ТАЙНА ЖНЕЦОВ

Спальня повелителя Железных Копей находилась в самом сердце его дома — невысокого, но основательного каменного строения, больше похожего на укреплённую усадьбу, чем на дворец. Стены были сложены из грубого местного камня, тёмно-серого сланца, который добывали тут же, в карьерах. Кладка была неидеальной, швы неровными, но прочной — такая стена могла выдержать и штормовой ветер с гор, и, если что, осаду. Снаружи дом казался суровым и неприступным, но внутри его обшили тёплым, тёмным деревом, чтобы хоть как-то смягчить каменный холод.

Комната была просторной, с низким потолком из толстых еловых балок, чёрных от времени. Запах стоял густой и сложный: пыль, смолистый аромат старой древесины, едкая нота воска для мебели и под всем этим — лёгкий, неуловимый дух сушёных трав, когда-то засунутых в подушки для сна.

Воздух в комнате был спёртым, неподвижным, будто сам отказывался циркулировать. Широкие, почти до пола, окна с массивными деревянными рамами были плотно затянуты тяжёлыми портьерами из грубого льна, не пропускавшими ни щели света.

В центре стояла кровать с широким, мощным помостом из чёрного дуба, больше похожая на платформу. На ней лежал тюфяк, набитый шерстью, и грубое, но чистое льняное бельё. По стенам, образуя зону для нечастых приёмов, стояли несколько просторных, низких диванов, обтянутых толстой, потёртой на углах натуральной кожей — не крашеной, а естественного, темно-медового оттенка, впитавшей в себя тепло множества вечеров.

Украшений было мало, и все они были чуждыми роскоши. На стенах висели две большие, неуклюжие картины в грубых рамах. С виду могло показаться, что это могли быть прабабки какого-то прежнего хозяина этих покоев, чьи портреты не решились снять, почувствовав в них молчаливых хранительниц очага. В углах и на массивных полках стояли глиняные кувшины и кружки — работы местных гончаров, утилитарные и прочные.

На краю этой аскетичной кровати сидел Эрик. Он был одет в длинную, свободную ночную рубаху из грубого полотна, покроем напоминавшую одежду простого работника. Ткань была мягкой от многих стирок и сидела на его широких плечах мешком, подчёркивая не парадность, а потребность в простом удобстве. Он сидел, ссутулившись, опустив лицо в ладони с крупными, исцарапанными костяшками. Его спина, широкая и покрытая причудливой сетью старых, белых шрамов и более свежих, розовых следов, была напряжена. Но это было не то собранное, пружинистое напряжение перед боем. Ощущалось, что это была тяжесть, давившая изнутри — тяжесть забот, решений и той тихой, утренней тоски, что накатывает перед лицом нового, бесконечно трудного дня. Он тихо дышал, и каждый его вдох казался слишком сознательным усилием в этой неподвижной, душной тишине.

Дверь открылась без стука — только знающий человек мог заставить тяжёлые дубовые петли повернуться бесшумно. Вошёл Гарт.

Он был на сорок лет старше Эрика, и годы лежали на нём не бременем, а словно дополнительным слоем прочности. Его фигура была сутуловатой, но не слабой — эта сутулость была у старых, крепких деревьев, годами противостоявших горным ветрам. Он был одет просто и практично: грубая туника из неотбеленного льна, вытертая на плечах и локтях до мягкости, подпоясанная широким кожаным ремнём с простой железной пряжкой. Поверх туники был накинут короткий, до колен, паллий из толстой шерсти землистого цвета, по всей видимости служивший ему рабочей накидкой, защищавшей от утреннего холода в каменных стенах. На ногах — прочные сандалии с толстой подошвой из буйволовой кожи, шнуровка которых за многие годы впитала пыль дорог и глину рудников.

Но больше всего рассказывали его руки. Они висели вдоль тела, крупные, с узловатыми, искривлёнными суставами и короткими, мощными пальцами — точная копия корней старого дуба, годами пробивавшегося сквозь камень. Это были руки, которые знали вес кирки, упругость рукояти молота и твёрдость руды.

Его лицо было похоже на карту трудной местности: изборождённое глубокими морщинами, как высохшее за лето русло горного ручья. В этих морщинах застыли и прищур от постоянных бессонных ночей. В его движениях, когда он нёс деревянный поднос, не было ни намёка на рабскую подобострастность — только тихая, экономичная точность мастера, знающего своё дело до мелочей. На подносе лежала простая пища: ломоть тёмного, плотного хлеба, кусок овечьего сыра, несколько скрученных ломтиков вяленого яблока и глиняный кувшин с водой.

Поставив поднос на грубый прикроватный столик, Гарт твёрдым шагом подошёл к единственному окну, затянутому плотной, пыльной тканью, и резко дёрнув, с мягким шорохом распахнул шторы.

В комнату ворвался свет. Он не был ласковым утренним сиянием. Это был белый, резкий, пыльный свет, который не освещал, а выжигал тени, наполняя пространство слепящей, удушающей мглой. Пылинки закружились в столбе света, ленивые и густые.

— Доброе утро, — голос Гарта был похож на скрип двери амбара — сухой, но прочный. — Из-за духоты плохо спали? Это невозможно вытерпеть. Пекло. Солнце беспощадно нынче к нам.

Эрик медленно поднял голову, щурясь от света. Его лицо, обычно собранное и жёсткое, сейчас казалось измождённым. Тёмные круги под серыми, слишком внимательными глазами выдавали бессонную ночь.

— Спится плохо, когда знаешь, что эта духота не просто погода, а предвестие, — пробормотал он, дожёвывая. — Она выжимает последние соки из земли, а завтра возьмётся за людей. Что у нас горит?

Гарт кивнул, будто только и ждал этого перехода. Эрик тем временем откусил ещё хлеба — такого же пресного, как вчера, как позавчера, как год назад, — и потянулся к сыру. Пальцы сомкнулись на шершавом куске, поднесли ко рту. Та же плотная, резиновая текстура. Тот же сольный, чуть кисловатый отзвук, который он давно перестал замечать.

— Три проблемы, которые требуют вашего вмешательства. Первый — драка за лес между плотниками и шахтёрами. Балок на всех не хватит. Кого ущемить — решать вам, иначе сами переломают друг другу кости и работу сорвут.

Эрик отправил сыр в рот, прожевал — челюсти работали ровно, без эмоций, — и спросил, вытирая пальцы о край туники:

— Пробовали пустить в дело старые крепи из отвала «Вечной»?

— Пробовали. Древесина трухлявая. Не выдержит ни кровли, ни забоя. Только на растопку.

Он взял ломтик вяленого яблока — сморщенный, жёсткий, пахнущий пылью и старостью. Откусил. Зубы сомкнулись на сухой плоти, и он жевал, глядя в стену, не чувствуя ни сладости, ни кислинки.

— Вторая — в амбаре «Низина». Зерно греется изнутри, как угли в золе. Если не выгрести горячее — за неделю всё семя сгниёт.

— Проветривали? Раскрывали отдушины на ночь?

— Раскрывали. Не помогает. Жар идёт не сверху, а из глубины залежей. Воздух над зерном — холодный, а на глубине в два локтя — руку не сунешь.

Эрик дожевал яблоко, отпил воды. Вода была тёплой, с металлическим привкусом из глиняного горла. Он сделал глоток. Ещё один. Ровно столько, сколько требовало тело.

— И третья — Старый Амбар. Северная стена дала трещину на два человеческих роста. Свежая.

— Подкоп? Работы рядом не вели?

— Не вели. Землю осматривали. Нет ни подкопа, ни новых дренажных канав. Трещина — в самом камне. Будто кладка... устала.

Эрик доел, уставившись в одну точку. Потом запил. Рука сама потянулась к сыру, и он съел его, даже не заметив.

В комнате повисла тишина, гуще утренней пыли. Эрик потёр переносицу, сгоняя остатки сна и бессилия.

Он замолчал, глядя на пыль, танцующую в луче света. Потом его взгляд перешёл на Гарта, стал более пристальным, человеческим.

— Как твоё здоровье, старина? И твоя сестра, Мора? Её кашель… прошёл ли с новыми травами, что мы выменяли у странствующего лекаря?

Гарт слегка оторопел.

— Я… крепок, господин. Спасибо. А Мора… ей лучше. Травы помогли. Она… она благодарна. Говорит, что о здоровье старухи ещё никто так не пекся.

— Прости, что редко спрашиваю, — голос Эрика звучал искренне устало и виновато. — Годы идут, а я всё погружён в квоты, руду и… другие дела. А как люди? В колонии? Новые рождения есть?

Лицо Гарта озарилось едва заметной, но тёплой улыбкой.

— Есть, господин. Трое новорождённых на прошлой неделе. Все крепкие. Матери… они безмерно благодарны за ясли. Говорят, что раньше, вернувшись в шахту через две недели после родов, теряли молоко и детей. А теперь есть где оставить дитя под присмотром старух и знающих девок, сами могут восстановиться. Это… это большое дело, господин. И то, что вы сами приходили, помогали доски тесать для колыбелей… этого не забудут.

Эрик лишь кивнул, отводя взгляд. Похвала смущала его больше, чем открытая ненависть.

— А смертность?

— Падает, — Гарт сказал это с отчётливой гордостью. — С тех пор как вы настояли на том мыле с рынка и приказали выделять по куску каждой семье раз в месяц… кишечных хворей, гнойных ран стало в разы меньше. Дети крепче. Это было… мудрое приобретение.

— Мудрость — это когда не приходится выбирать между чистотой рук и куском хлеба, — пробормотал Эрик. Он встал, подошёл к окну, глядя на подслеповатые отблески окон деревни внизу. — Моя мудрость пока в другом. Через два боя, Гарт. Всего через два выхода на арену я смогу, наконец, пойти к нему. Я каждую неделю хожу в могильник, беседую с его духом. Не даю ему забыть нашу договорённость, не даю его вниманию переключиться на другого претендента. Его сила… сила земли. Он чувствовал каждый источник, каждую подземную жилу на десятки лиг вокруг. С ним… мы найдём воду. Мы пробьём новые колодцы туда, где её ещё не тронули. Тогда всё наладится.

— А пока, — Эрик оторвался от окна, его тень упала на скрещённые кирки на стене, — пока нужно тушить сегодняшние пожары. И готовить почву для завтрашних. Я отправлюсь на рынок. Перед этим — зайду в Дом рожениц. Посмотрю на тех троих новых бойцов. И на тех, кто их растит.

— Мудро, — тихо согласился Гарт. — Ваше появление там... это как дождь над полем. Даёт силы расти.

— Не дождь, Гарт. Просто тень. Временная. Но и её иногда достаточно, — Эрик потянулся к простой рабочей тунике, висевшей на спинке стула. — Распорядись насчёт телег к рынку. Пусть грузят железные скобы и отложенную копчёную свинью. И... приготовь для Менгира бочку «Золотого колоса». Не лучшую. Но такую, чтобы он не ворчал.

— Он всегда ворчит, — сухо заметил Гарт, но в его глазах мелькнуло понимание.

Эрик застегнул пояс, и в его движениях появилась привычная, собранная твердость.

Гарт кивнул, его лицо выражало глубочайшее одобрение.

Эрик, напоследок ещё раз окинув взглядом свою комнату, томно вздохнул и вышел.

---

Дверь захлопнулась за ним с глухим, окончательным стуком. И тут же его накрыло волной реальности.

Воздух снаружи был не просто спёртым — он был густым, осязаемым коктейлем запахов. Вперемешку: едкая пыль размолотого в порошок сухого грунта, сладковато-кислый дух брожения из чанов у пивоварни, тяжёлый, жирный аромат дыма от коптилен, где готовили свиней, и под всем этим — неизменная, въедливая нота угольной гари и раскалённого металла.

Солнце било в глаза, но не слепящим диском, а размытым, медным пятном в мареве поднятой пыли. Ветра не было. Только изредка, словно тяжкий вздох земли, пробегало вялое, обжигающе-тёплое дуновение, не приносящее облегчения, а лишь сдвигающее с места новые клубы пыли.

И перед ним открывалась его деревня.

Прямо от его порога, вымощенная плоским сланцем, расходилась центральная улица. По её сторонам, как каменные солдаты, стояли длинные, низкие бараки. Не деревянные — из того же тёмно-серого сланца, с узкими, как бойницы, окнами. Крыши — из толстого дерна, поблёкшего до жёлто-бурого цвета, но ровного, без просадок. Из труб шёл ровный, скупой дымок — готовили завтрак.

Над всей этой каменной симфонией доминировал Старый Амбар — в дальнем конце. Массивный, приземистый, словно вросший в землю булыжник.

Слева, у подножия чёрного от угольной пыли холма, клубился самый густой дым. Там были угольные печи-«кучи» — невысокие земляные курганы, где тлели штабеля древесины, превращаясь в уголь. Рядом, в правильных рядах, лежали аккуратные пирамиды уже готового топлива. Чуть дальше — здание кузницы с высокими каменными трубами. Оттуда доносился размеренный, неумолчный стук — бой молотов по железу уже начался.

Справа, в сторону шахтных терриконов, виднелись правильные прямоугольники полей, жалкие, выцветшие на солнце, но огороженные ровными плетнями и расчерченные безупречными канавками орошения, которые сейчас были сухи.

И люди. Их было не более двух сотен. Они не толпились, не бродили. Они двигались по чётким маршрутам: одни — с кирками на плечах к зияющему чёрному входу в штольню «Глухой», другие — с носилками к угольным кучам, третьи — с телегами от шахты к кузнице. Рабочий рой, дисциплинированный и молчаливый. Даже дети, что мелькали у входа в длинное, самое опрятное здание с раскрытыми ставнями, не бегали, а сидели кружком на расчищенной площадке под присмотром старухи.

Эрик сделал глубокий вдох, вбирая в себя этот знакомый, тяжёлый воздух, этот вид вымученного порядка. Он шагнул вперёд, и пыль тут же закружилась у его прочных, кожаных сапог.

---

Путь к Дому рожениц лежал мимо той самой площадки под навесом, где старуха-нянька, мать Алва, собирала детей. Её голос, скрипучий и мерный, плыл в знойном воздухе.

Эрик замедлил шаг, слившись с тенью у стены.

— ...и есть в мироздании силы, детки, — тянула Алва, — что во множество раз превосходят человеческие. Вечно сражающиеся Мастера мечей, что держат в руках клинки из чистого света, яркие как солнце, являются самыми искусными войнами. Наши правители Повелители Стихий, подчинившие себе все четыре стихии: огонь, земля, ветер, вода. Повелители Ужасов, что могут рукой повести, и твоя рука послушается, будто ты марионетка. Архитекторы — умные, услужливые, из прозрачной воды, что горы слагали. И Жнецы... те, кто ходит без лица и косит жизнь.

Она сделала паузу, давая улечься образам.

— И Боги, — вздохнула старуха. — Мне ведомы две. Богиня в мире мёртвых, что прядёт нити угасших душ. И Богиня в мире силы, что питает родники и ростки. А сколько их ещё — не знаю.

И тут дети, увлечённые сказкой, наконец заметили Эрика. Их глаза расширились.

Пятеро мальчишек вскрикнули от радости и бросились к нему, подпрыгивая на месте.

— Эрагон! Эрагон!

— Расскажи про Повелителей Стихий!

Они прыгали и скакали вокруг, полные восторга.

А три девочки на лавочках не побежали. Они остались сидеть, но глаза их загорелись. Они смущённо отводили взгляд, потом снова украдкой поглядывали на Эрика, их щёки порозовели. Им было стыдно от своего восторга, но скрыть его полностью они не могли.

Эрик смотрел на них — на ликующих мальчишек и смущённых, но сияющих девочек — и что-то в его суровом сердце дрогнуло и вызвало мягкую, добродушную улыбку.

— Эрагон! Эрагон! — мальчишки уже вились вокруг него, как шмели.

Он поднял руку в приветственном жесте и шагнул под навес. Дети расступились, образовав вокруг него круг.

— Мать Алва, — кивнул он старухе. — Как идут дела? Все сыты, все...

— А если у меня будет пять духов, я смогу победить Лориана? — не выдержал мальчик, всё лицо которого искрилось веснушками. Он выкрикнул вопрос, прорвавшись сквозь начатую фразу. Его глаза горели жаждой подвигов.

Эрик нахмурился, сделав вид, что серьёзно обдумывает. Потом развёл руками.

— Зачем тебе пять духов, Валк? Ты ему и сейчас задницу можешь надрать.

Под навесом взорвался дикий, радостный хохот. Даже девочки, смущённо ёжась, фыркали в ладошки. Рыжий Валк покраснел от гордости и смущения одновременно.

— А я! — тут же вскочил другой, коренастый парнишка. — А если я буду управлять стихией земли, я смогу превращаться в железного воина?

— В железного воина? — Эрик прищурился, делая вид, что серьёзно оценивает эту идею. — Какать ты тогда будешь, золотыми слитками?

Тишина на долю секунды — и взрыв неудержимого, визгливого детского смеха. Девочки, закрывая лица руками, сотрясались от хохота, мальчишки катались по земле, корчась от восторга. Даже суровая мать Алва фыркнула, отворачиваясь, чтобы скрыть улыбку.

— Видишь, господин? Они твоему визиту рады пуще праздника урожая. Шумят, как листва в бурю.

— И я рад, — сказал Эрик, и улыбка его стала немного печальной, а затем произнёс так, что это слышно стало для всех вокруг. — Но тороплюсь. Давайте договоримся. Сначала я — у матери Алвы спрошу, как дела. Потом вы — зададите мне один вопрос. На любой. Но только один на всех. И я обещаю подробно на него ответить.

Дети замирали на секунду, а затем их глаза загорелись азартом.

— Идёт! — пронеслось по кругу. Они тут же скучковались в плотную, шепчущую кучку, толкая друг друга локтями: «Спросим про... Нет, лучше про...»

А в это время мать Алва заговорила. Её скрипучий голос стал быстрым, низким, полным невысказанной боли и такой любви, что воздух, казалось, сгустился.

— Дела, господин... Дела, как всегда. У Валка отец — в «Глухой», кашляет чёрной пылью, по ночам задыхается. У Грема мать — после последних родов не встаёт, слабость её жжёт изнутри, молоко ушло, новорождённая сестра на воде держится. У маленькой Лиры... — она кивнула на одну из девочек, — отец в прошлом месяце на арену угодил, мать одна троих тянет, сама — тень.

Она подняла на Эрика взгляд — усталый, мудрый, без упрёка, но и без надежды. И увидела.

Увидела, как его добрая улыбка не исчезла, а стала другой — горькой и бесконечно тёплой. И как по его запылённой щеке, проложив чистый след, медленно скатилась одна-единственная слеза. Он не смахнул её.

— Главное, мать Алва, — сказал он тихо, но так, что каждый звук был ясен сквозь детский шёпот, — главное, что вы мне сказали. Я помогу, и мы справимся.

В её глазах что-то дрогнуло — не вера, может быть, но облегчение.

И в этот момент дети, договорившись, развернулись к нему единым фронтом, их лица сияли от нетерпения. Они подбежали так близко, что Эрик чувствовал их тёплое дыхание. Они толпились, прижимались, стараясь быть плотнее, ближе к источнику чуда и ответа.

— Готовы! — выдохнул Валк от лица всех. — Мы готовы!

Эрик вытер щеку тыльной стороной ладони, смахнув след влаги.

— Ну? — спросил он. — Какой у армии вопрос к главнокомандующему?

Они переглянулись, и самый маленький, которого обычно не было слышно, прошептал за всех:

— А что такое эфир?

Воздух под навесом застыл. Даже мать Алва замерла.

Эрик быстро обвёл их всех испуганным взглядом, который они только что попросили. Он смерил каждого: Валка с его жаждой подвигов, Грема, мечтавшего о железе, смущённых девочек, старуху Алву. И в его глазах не осталось и следа от шуток. Было лишь ясное, страшное знание.

Он откинул голову, глядя куда-то поверх их голов, будто обращался не к детям, а к самой неумолимой логике вселенной.

— Эфир... — начал он, и его голос стал низким, ровным, лишённым всякой теплоты, как звук лопаты о камень. Он говорил не как правитель, а как учёный.

— Внутри каждого из нас есть две части. Дух — это сознание. Память. Воля. То, что чувствует и мыслит. И эфир — скрытая, сырая энергия. Она даёт силу мышцам. Остроту мысли. Само желание жить. Материальная подоплёка бытия.

Он сделал паузу, дав этим словам осесть. Дети не дышали.

— Если человек умирает... не сломив свой разум, не превозмогая себя... его дух просто уходит. Исчезает. А эфир... — Эрик провёл рукой перед собой, словно роя что-то в воздухе, — ...эфир остаётся. В теле. Но без духа, который его держал, он начинает разлагаться. Впитывается в землю вместе с гниющей плотью. И становится просто удобрением для земли и растений.

Тут он опустил руку и посмотрел прямо на них, и в его взгляде было что-то леденящее.

— Но если ты пройдёшь через унизительный ритуал... если сломишь свой прежний разум и возвысишься над ним... ты начинаешь видеть. Видеть свой дух. Видеть духи других. И видеть эфир. Ты можешь его забрать.

Он поднял кулак и медленно разжал его перед грудью, демонстрируя невидимый шар.

— Половина эфира — здесь. В грудной клетке. В самом теле.

Потом он коснулся указательным пальцем своего виска, и жест этот был похож на прицеливание.

— Вторая половина... здесь. В голове. В мозге.

Эрик опустил руку. Его голос стал ещё тише, но от этого каждое слово звучало как приговор.

— Именно поэтому Повелителей Стихий и зовут Потрошителями. Они не просто убивают. Они вскрывают грудную клетку... — он сделал резкий, разрывающий жест рукой у своей груди, — ...и раскалывают череп... — лёгкий удар ребром ладони по своему виску, — ...чтобы ничего не упустить.

Он замолчал, а потом продолжил, уже с оттенком ледяной логики.

— Тот, кто соберёт эфир с десяти тел... тот вызовет внутри себя большую плотность. Эфир сожмётся. И из него... — Эрик сжал кулак так, что побелели костяшки, — ...выделится осадок. Концентрат. Он и даст право выбрать стихию. Подчинить её. И, как приятный бонус... — тут в его голосе впервые прозвучала горькая, беззвучная насмешка, — ...право присоединить духа-хранителя. Если дух, конечно, захочет.

Он закончил. Наступила абсолютная тишина. Ни смеха, ни шёпота. Даже воздух, казалось, перестал двигаться. Эрик отвёл взгляд, не в силах смотреть на их лица. Собравшись с духом, он робко бросил взгляд на детей. И замер. На их лицах не было ни ужаса, ни отвращения. Совсем. Вместо этого он увидел... счастье. Чистое, ничем не прикрытое. Радость, полную энергии и жизни. Их глаза сияли не от страха, а от восторга открытия. Веснушчатый Валк обдумывал что-то, его брови сошлись в сосредоточенной складке, но в уголках губ играла улыбка. Коренастый Грем сжал кулачки. Даже смущённые девочки перешёптывались, и их взгляды блестели азартом учёных, разгадавших главный секрет.

На его собственное, измученное лицо медленно вернулась усталая, но искренняя улыбка. Он сделал шаг вперёд и, к всеобщему удивлению, нежно поцеловал в лоб самую смущавшуюся девочку, Лиру. Та замерла, а потом вся зарделась, уткнувшись лицом в колени. Потом он растрепал волосы веснушчатому Валку, отчего тот счастливо заёрзал. Наконец, Эрик присел на корточки, собрал вокруг себя их взгляды и сказал тихим, доверительным шёпотом: