Последний закат

— Эй!.. Эй! — чувствую, что-то мокрое на своем лице. Потихоньку возвращаюсь в настоящее и вижу, что он будто бы участливо обтирает мое лицо смоченной в воде бумажной салфеткой. — Ну ты чего?! Я не хотел причинить тебе боль!

Я не особо его слушаю. Пытаюсь восстановить сбившееся дыхание и вернуть себе способность соображать, хоть сколько-то. Сейчас я вообще застряла в какой-то вязкой жиже, больше не испытываю эмоций, но и думать толком не могу.

«Соберись, Илона, ну же!»

Подрагивающей рукой дотягиваюсь до стакана и пью воду. Жду, пока в голове хоть немного прояснится — и он ждет.

Наконец выдавливаю из себя:

— Скажи уже, что тебе надо?

Он улыбается. Его ответ короток — и предсказуем.

— Повторить.

— Повторить что? Изнасилование с использованием беспомощного состояния?! — уточняю я. У меня действительно включен диктофон, но, увидев эти глаза, я уже не верю, что смогу поймать его на чем-то. Охотник здесь он, а мне отведена роль добычи. Добыче не победить охотника.

— Да ладно! — он буквально прыскает со смеху. — Эх, жаль, что видео не заснял! Какое изнасилование?! Ты сама охотно прыгнула в койку — после того, как сама попросила тебя ударить!

Я мучительно краснею. Неужели он не врет?! Насчет «охотно прыгнуть», конечно, сомневаюсь, но попросить ударить я, пожалуй, могла.

— Я не могу прокомментировать то, чего вообще не помню, — отвечаю я. — А, если человек не помнит, что с ним было, значит, он не отдавал себе отчета в своих действиях. То есть был невменяем. И ты видел, что я была невменяема. Поэтому это было изнасилование!

— Как скажешь, — разводит он руками. — Если ты так думаешь, почему здесь?! Почему не рассказала Родиону, что тебя якобы изнасиловали?!

Я молчу. Не знаю, что на это ответить.

— Ну ведь еще не поздно рассказать, так ведь?..

Он испытывающе смотрит на меня своими жуткими глазами. Точно как удав на кролика!

— Не поздно, — почти шепчу я и едва заметно качаю головой.

— Ну вот и отлично! Тогда у тебя есть сутки, идет? Завтра вечером я уточню у Родиона, сказала ли ему жена правду.

Я встречаюсь с ним взглядом и выдерживаю его. Что-то вроде злости, конечно, вязнущее в жиже — но все же ощутимое — рождается во мне.

— Ты грязный подонок! — констатирую я.

— Да, я такой, — он ухмыляется. — Но я даю тебе шанс быть лучше, чем я, и все рассказать мужу... Ну пока!

Я встаю, кидаю на стол деньги за воду, разворачиваюсь и иду к выходу. И слышу в спину:

— Если что — я еще полчаса буду здесь. Если передумаешь...

— Не передумаю!

Я почти выбегаю из кафе, мимо удивленного официанта. Направляюсь к метро, но моих сил и запала хватает ненадолго. Миновав пару сотен метров, без сил падаю на скамейку и хватаюсь руками за голову.

Представляю доброе, честное, такое родное лицо моего мужа. Как же я ему признаюсь?! Может быть, правда сказать, что меня изнасиловали? Но не слишком ли много изнасилований для одной меня?.. И я сама не знаю, верю ли в это: ведь выпить с ним я согласилась сама, и меня будоражила его опасная близость... Это уже было плохо! Есть моя ответственность, как ни крути, хоть все остальное и правда случилось, когда я была уже невменяема.

И что будет, если я расскажу мужу? Зная Родю, не думаю, что он меня бросит, но как мы дальше будем жить с этим?! К тому же, после целого месяца моей лжи...

А вдруг, если я назову это изнасилованием, он захочет сам разобраться с этим ублюдком — а это же хищник, он ничего не делает, не подумав! Вероятно, он уже просчитал, что предпримет, если Родя к нему придет, и мой муж может оказаться в опасности! Нет, я его не имею права подставить!

Но что же мне делать?! Согласиться?! Но я же не дура, я понимаю, что на этом не закончится.

Хотя запасной путь есть всегда. И если придется по нему пройти — я пройду. Не в первый раз, но точно в последний. Однако если есть хоть один шанс на сотню, что он оставит меня — нас — в покое, нужно его использовать.

Я возвращаюсь. Он встречает меня с таким видом, как будто и не сомневался, что я вернусь.

Я показываю ему экран телефона, на котором написан следующий текст:

«Один раз. Продолжишь шантаж — пожалеешь. Уверена, не только мне есть, что терять. Еще раз объявишься — расскажу мужу и заявлю в полицию. Даже если не докажу, жизнь тебе подпорчу!»

— Хорошо, — соглашается он. — Один раз. Договорились.

«Я сама выберу место», — печатаю и показываю ему экран.

— Ок.

Я нахожу на одном из сайтов апартаменты на два часа, показываю ему, набираю: «Бронируй». Я сама не только принципиально не хочу этого делать, но и не могу оставлять таких следов: хоть Родя и не лезет никогда в мой телефон, но это глупо.

Он без разговоров находит нужную страницу в своем телефоне, создает заявку, дожидается ответа, оплачивает по ссылке.

— Поехали?

«Я не сяду в твою машину».

— А я без машины — думал, вдруг, вина попьем... Такси. Или поедем на разных? Могу для тебя вызвать, чтобы тебе не палиться.

Какая разница, на одном или на разных — все равно потом придется... В его машине, я опасаюсь, могут быть камеры, а в такси... Тоже, в теории, могут, но кто ж ему даст доступ к записи? Лучше уж на одном: пережить уже это от начала и до конца, а не погружаться туда снова.

«Можем на одном».

При этом, молча печатая, думая, как защититься от дальнейшего шантажа, я умом понимаю, что все это бесполезно. Либо он захочет меня отпустить — либо нет. Если второе, сделать так, чтобы обо всей этой грязи не узнал Родя, можно только одним способом...

И все же я продолжаю настаивать на определенных вещах. Пусть, по крайней мере, думает, что я увереннее, чем есть на самом деле.

Когда мы поднимаемся в номер, я пишу ему, чтобы он оставил барсетку и телефон в коридоре. И только после этого, закрыв туда дверь, я ему говорю:

— Ну и что?! Неужели тебе так интересно трахать женщину, которая тебя презирает?!

— Почему нет?! — отвечает он с ухмылкой. — Мне интересно трахать ту, которая меня хочет и которой это нравится, а, если она меня при этом ненавидит и презирает — так ведь еще интереснее!

— Но я тебя не хочу, ты будешь трахать бревно! — уничижительно бросаю я. — Или, чтобы ты от меня отстал, нужно изображать удовольствие?

— Нет, — он качает головой. — Изображать ничего не нужно... Сама разденешься или помочь?! Но, если буду помогать, могу ненароком попортить одежду... Вдруг Родион заметит?

Я смотрю на него с брезгливостью: не в глаза — на переносицу — и раздеваюсь. Да, пожалуйста! Желаешь иметь «мертвое» тело — получи!

— Значит, не хочешь? — спрашивает он.

— Не хочу.

— А так? — он сильно бьет меня по щеке, потом вцепляется в плечо и притягивает к себе. — Теперь хочешь?

— Нет, — цежу я, стараясь заставить свое тело и эмоции слушаться разума и изо всех сил избегая его взгляда.

— Или так?! — удар по другой щеке.

Мое тело начинает реагировать. «Нет! Нет! Я могу это контролировать!»

— Иди на хер! Я не хочу тебя!

— А, может, так? — он бьет меня в живот, я сгибаюсь пополам и валюсь на бок на кровать. Когда чуть отступает боль, и я снова могу дышать — чувствую, как меня начинает затапливать желание. Не только тело, но и душа жаждет подчиниться хищнику, сдаться на милость победителя.

Он тем временем быстро снимает с себя одежду, затаскивает меня повыше на кровать и оказывается сверху.

«Господи, да что же я делаю?!»

— Не надо, пожалуйста! — запоздало прошу я. Насколько же жалко и лживо это звучит...

— Ну что ты, — смеется он, — разве я могу так тебя разочаровать?! Ты ведь меньше всего сейчас хочешь, чтобы я остановился!

Он надевает презерватив и входит в меня. Ооохх…. Ну почему я не могу владеть своим телом?! Почему так возбуждена?! Я вцепляюсь в наматрасник — только бы не трогать его! Зажмуриваюсь...

Через какое-то время слышу:

— Открой глаза, сука! Открой, я сказал!

Его пальцы сжимают мою шею. Боже! Ощущения становятся все острее... Я открываю глаза, но избегаю его взгляда.

— Посмотри на меня! — требует он. — Посмотри, тварь! — он берет меня за волосы, сильно и больно их натягивает. Я не могу не послушаться.

Этот взгляд... Боль... Его сила... Моя беспомощность... А потом я ненадолго снова отлетаю в прошлое — но вместо того, чтобы оцепенеть от страха и стыда и перестать вообще что-то чувствовать, я, напротив, несусь навстречу неминуемому окончанию с еще более стремительной скоростью. Потом возвращаюсь в настоящее — снова вместо голубой радужки над собой вижу серую, еще немного — и...

Против своей воли я взлетаю на вершину, очень высоко. Пытаюсь сдержать стон — и не могу. И моя рука, вырвавшись из-под контроля, отрывается от наматрасника и впивается ногтями ему в спину. Я спешно отдергиваю ее — поздно: я себя спалила по полной!

Через минуту он кончает, отваливается от меня и, отдышавшись, скалится:

— Не понравилось, говоришь?!

Я тяжело дышу и молчу. Я не знаю, что ему ответить, да и зачем отвечать?

Встаю и иду в ванную. Смотрю на себя в зеркало и содрогаюсь от омерзения. Включаю посильнее воду и, надеясь, что он не слышит, несколько раз бью себя по лицу. Но желанной боли не чувствую. Как и искупления.

Залезаю под душ, пытаясь смыть грязь, но она словно впиталась в кожу, просочилась сквозь мышцы до самых костей...

Соображаю, что не взяла с собой одежду — а в комнате он. Но какая теперь, нахрен, разница?! Возвращаюсь туда и одеваюсь, не глядя на него. Это не так просто: у меня дрожат руки.

Он это замечает. Говорит:

— Да расслабься ты! Все произошло к взаимному удовольствию. Это же большая удача — найти сексуального партнера, с которым у тебя полная совместимость!

Я чувствую, как сначала краснею, потом — бледнею.

— Пошел на хуй! — бросаю я, наконец повернувшись к нему. К моему облегчению, теперь его взгляд больше не имеет надо мной власти. — Нет у меня с тобой никакой совместимости! И никакие мы не партнеры! Я психически больная, если ты этого еще не понял, а ты воспользовался моей болезнью — вот и все!

— Так и я не очень здоровый! — в его лице смеется все, кроме глаз. —Говорю же: идеально подходим друг другу!

— К счастью, мы больше никогда не увидимся!

— Да ладно...

Сначала у меня душа уходит в пятки, но потом волной поднимается гнев.

— Только сунься еще раз, гад, ко мне или к моему мужу — и, я тебе клянусь, я...

— Да-да, — перебивает он. — Все знаю: пойдешь в полицию, обвинишь меня в шантаже... Если я буду тебя шантажировать — ты права, нужно обязательно это сделать, — он в очередной раз ухмыляется. — Но я не буду. Я придумаю какой-нибудь другой способ, чтобы заманить мою мышку в мышеловку, в которой такой вкусный сыр...

Мне так хочется залепить ему по физиономии — но, подозреваю, что он только этого и ждет. Не доставлю ему такого удовольствия! А потом он произносит еще кое-что...

— Будь уже честной с собой, Илоночка! Ты ведь догадывалась, что я не оставлю тебя в покое — и ты не поэтому пришла сюда. А потому, что захотела сюда прийти! Потому что знала, что получишь здесь то, что хороший парень Родя тебе не даст!

Я жила с абьюзером, манипуляции мне знакомы. А этот — манипулятор в разы прожженнее того. Его словам не нужно верить... И все же — ему удается активизировать карающий внутренний голос, который тем же насмешливым тоном, что и этот ублюдок, говорит: «А если он прав?»

Нет, я не удостою этого комментарием.

— Только сунься, — предупреждаю на прощание, выхожу в коридор, быстро накидываю куртку, обуваюсь и открываю входную дверь. И вдогонку мне доносится:

— До скорого, Илона!

Родя

Я возвращаюсь домой — и Илона не выходит мне навстречу. В квартире темно и тихо.

— Привет, я пришел! — объявляю я, но в ответ мне лишь тишина. Я вижу, что ее обувь и легкая куртка на месте: значит, она дома. Может, спит?

Очень хочется есть, я иду на кухню. Вижу на столе готовую еду из доставки. Я совсем не против: мне все равно, что есть, и моя жена не обязана готовить. Но она в последнее время делала это с таким воодушевлением — а не готовила в те периоды, когда ей было совсем плохо. В душе рождается беспокойство.

— Илюша! — зову я снова — нет ответа. Заглядываю в гостиную — никого. Может правда спит?

Аккуратно приоткрываю дверь в спальню: кровать пуста. Беспокойство нарастает.

Проверяю санузлы — ее и там нет.

— Илона! Ты дома?

Может, она все же вышла, одела что-то другое?..

Беру телефон, набираю ее и слышу мелодию звонка из спальни. Но ее же там нет?!

Возвращаюсь туда, включаю свет...

Она сидит на полу у стены, между кроватью и шкафом, и смотрит перед собой остановившимся взором.

— Илюша!

Она переводит на меня взгляд, и я не понимаю его значения, но от него мне становится не по себе. Одновременно такая тоска — и пустота в глазах: как будто из нее вырвали душу. Несмотря на все ее тяжелые состояния, которые мы вместе пережили, я не помню у нее такого взгляда... Что же случилось?! Ведь утром все было так хорошо!

— Родная! — зову я, кладу ей руки на плечи и легонько встряхиваю. — Илюша, очнись!

Она не реагирует. Тогда я подхватываю ее на руки, поднимаю с пола и укладываю на кровать, на бок. Сам ложусь напротив и прижимаю ее к себе, глажу по голове и повторяю:

— Илюша, Илюшенька, все будет хорошо! Я с тобой! Что бы ни произошло — мы справимся, милая!

— Родя? — вдруг слышу я ее тихий голос, но не успеваю обрадоваться, поскольку происходит новая странность. Илона вдруг резко выворачивается из моих объятий, отодвигается от меня и садится. Я хочу приблизиться, но она выставляет перед собой руку и качает головой:

— Не надо!

Мне становится страшно. А она тем временем поднимается на ноги, почти бежит в гостиную и захлопывает за собой дверь.

Я знаю, что моя жена дважды лежала в психбольнице — но тогда, вроде бы, имелись предпосылки... Сейчас же все было хорошо — разве я мог так ошибаться?! Или ухудшение может наступить совсем внезапно, без каких-либо предвестников?!

Пересиливая страх и ругая себя за малодушие, я иду за ней в комнату, открываю дверь... Она сидит на диване, обхватив колени и уткнувшись в них лицом, раскачивается взад-вперед и горько плачет, даже воет. Заметив меня, замолкает, но со слезами справиться не может. Сколько же боли в ее взгляде! Что-то случилось?! Кто-то ее обидел?! Может, кто-то из прошлого?! Я теряюсь в догадках...

— Илюша! — я бросаюсь к ней, хочу обнять, но она выставляет перед собой теперь обе руки и просит:

— Родя, не надо! Тебе самому потом станет противно!

Похоже, опять активизировались эти ее саморазрушительные внутренние голоса. Вопрос, почему?!.

— Илюш, все хорошо!

— Нет! — она к прижимает руки к лицу и трясет головой из стороны в сторону. — И не называй меня больше Илюшей!

— Милая...

— Родя, ты не знаешь! Я должна тебе признаться!

Я знаю одно: что бы она мне о себе ни рассказала, это не будет иметь для меня значения. Прошлое — в прошлом! Наверное, так даже лучше: пусть она расскажет, и я смогу ее успокоить, что для меня ничто не сделает ее хуже! Даже если она признается, что работала в эскорте или кого-то убила — я же понимаю, что это не ее вина, а следствие того, что с ней сделали!

— Хорошо, расскажи все, — говорю я.

— Родя, сядь, пожалуйста, — шепчет Илона и отодвигается к самому подлокотнику, освобождая мне место подальше от себя.

— Ладно, — я выполняю, о чем она просит.

— Родя, я... — ее голос прерывается, по щекам катятся слезы. Я снова делаю движение ей навстречу, но она не подпускает меня к себе. — Я прошу у тебя прощения, потому что я очень виновата перед тобой — но я не жду, что ты меня простишь, и не вздумай это делать, потому что я...

Глава 5. Не так важно

Родя

— Потому что я... — слова даются Илоне очень трудно; мне хочется помочь ей, поддержать ее. Но она по непонятной мне причине отказывается сейчас принимать мою поддержку, поэтому я терпеливо жду. — Я...

И в этот момент звонит мой телефон. Илона вздрагивает. Я вижу, что звонок от Андрея, маминого мужчины. Странно... Ну ладно, потом перезвоню. Сбрасываю. Говорю:

— Прости. Продолжай.

Она делает пару глубоких вдохов и выдохов — как будто готовится прыгнуть в океан с обрыва...

— Родя, я перед свадьбой...

Опять звонит телефон. Да что ж такое?! Что-то случилось?

— Я отвечу, ладно? Вдруг что-то...

— Да, конечно, — кивает она.

Снимаю трубку:

— Да, Андрей, срочно?

— Родион, мы с мамой попали в аварию.

— Что?!

— Да, в аварию, серьезную, лобовое: возвращались с дачи, и этот урод выехал на встречку. Я ничего, а твоя мама...

— Что с ней?!

— Пока не знаю. Она без сознания.

— О Господи! Где вы?!

— Нас везут на скорой в Склиф.

— Я еду! — нажимаю на отбой, на пару секунд зависаю, впав в какой-то ступор, из которого меня выводит встревоженный голос Илоны.

— Родя, что произошло?! Что-то с твоей мамой?!

— Да, авария, — отвечаю я. — Она без сознания, везут в больницу.

— О Боже!

— Родная, прости, мы можем обсудить это позже? Я должен ехать туда.

— Разумеется! — поспешно отвечает Илона. Не пойму, что в ее глазах: страх за маму, разочарование — или облегчение? Или все вместе?.. Но я не способен сейчас анализировать.

— Тебя можно оставить одну? — спрашиваю обеспокоенно. — Или ты сможешь поехать со мной?!

Как будто секундное замешательство в ее лице...

— Конечно, я поеду с тобой! Дай мне минуту!

Она быстро приводит себя в порядок, и мы выходим. Удивляюсь, насколько моя жена умеет собраться ради меня. Сейчас ее лицо выдает лишь желание поддержать меня и беспокойство за мою маму. Мне кажется, что это «маска» — и все же я ей очень благодарен, что она со мной в тот момент, когда ей самой так трудно. Хотя, конечно, наш незавершенный разговор поселил в моей душе смутную тревогу, сохраняющуюся даже на фоне страшных известий.

Мы смотрим друг на друга, пока спускаемся в лифте, и Илона будто бы это считывает, просит: — Родя, не волнуйся о том, что я хотела сказать. Это не так важно. Потом. — И опять это краткое замешательство, затем она делает шаг навстречу и обнимает меня.

Я крепко прижимаю ее к себе.

— Спасибо, что ты сейчас со мной, Илюша.

Мы приезжаем в больницу, в приемном покое встречаем Андрея. Его пока обследуют, у него подозрение на сотрясение мозга и перелом нескольких ребер. А маму уже увезли в операционную. Из самого серьезного — у нее на КТ обнаружили перелом первого шейного позвонка. Господи...

Нам разрешают подняться и ждать недалеко от оперблока. Время словно остановилось. Я одеревенел. Та вуаль на эмоциях, которая была до антидепрессанта, сейчас превратилась в толстый занавес, едва пропускающий свет. Илона рядом со мной, она то держит меня за руку, то обнимает, то спрашивает, хочу ли я чего-нибудь. Дважды бегает в автомат за кофе, хотя я не прошу. И я не знаю, нуждаюсь ли в чьем-то присутствии сейчас. Возможно, мне должно быть за это стыдно, но я ничего не чувствую. Ни страха, ни грусти, ни исходящего от нее тепла — ничего.

Через какое-то время к нам поднимается Андрей, которому оказали помощь в приемном. Он, можно сказать, отделался легким испугом. Мы ждем втроем...

Наконец (подняв взгляд на стену, где висят часы, я замечаю, что уже ближе к утру) из оперблока выход врач. Андрей подскакивает. За ним встает Илона. Я — последний.

Врач сообщает, что операция прошла успешно. Провели остеосинтез. Вовремя устранили компрессию спинного мозга. Мама будет жить, тяжелых и необратимых последствий быть не должно; хотя, конечно, все покажет время. Он говорит, что ее переведут в реанимацию. Посещения там запрещены, но нам разрешат зайти буквально на пару минут, когда она придет в себя. Но это будет через несколько часов. Пока доктор предлагает нам поехать домой, отдохнуть.

Андрей, кажется, испытывает облегчение, благодарит его, Илона тоже. Я рассеянно киваю, ступор сохраняется.

— Родя! — зовет меня Илона. — Родя! — она берет в ладони мое лицо и заставляет меня посмотреть ей в глаза. — Ты слышал, что сказал врач?! Она будет жить! И все должно быть в порядке!

Я постепенно возвращаюсь в реальность. Я вижу ее. Я слышу, что она говорит. Я снова осознаю происходящее: моя мать попала в тяжелую аварию, у нее опасный перелом шеи (и в первый момент меня снова охватывает ужас), но сейчас самое страшное позади, угрозы ее жизни больше нет, ее здоровье должно восстановиться... Меня отпускает, мое тело понемногу расслабляется, я снова могу дышать.

Я чувствую ком в горле и давление за глазами: хочу заплакать, но сдерживаюсь. Я обнимаю жену и чувствую, наконец, исходящее от нее тепло. Милая моя! Она думает, будто мало может мне дать, но я знаю, какая она надежная, какая поддерживающая. Если плохо мне — как бы ни было ей самой — она всегда найдет для меня хоть немного ресурса, которым поделится со мной. Даже если этот ресурс будет последним, и ей ничего не останется.

— Родя, доктор сказал, что мы можем на несколько часов поехать домой, а потом можно будет ее увидеть буквально на чуть-чуть. Поедем? Или ты хочешь подождать здесь?

Я бы остался — но я смотрю в ее усталые глаза. Вспоминаю, какой она была этим вечером. Понимаю, какое усилие ей пришлось над собой сделать, чтобы поддерживать сейчас меня и делать вид, что с ней самой все в порядке. Знаю, что ей давно нужно было принимать лекарства и ложиться, что сбой может привести к еще большему ухудшению.

— Конечно, поедем, нам обоим нужно отдохнуть, — говорю я.

А дома я прошу у Илоны полтаблетки транквилизатора, который у нее есть на случай необходимости, понимая, что не засну. Она тоже принимает, целую — в добавление к остальным препаратам. Мы ложимся. Вскоре я засыпаю, обнимая ее.

Когда я просыпаюсь, на часах десять, и Илоны рядом уже нет. Я не сразу понимаю, что вообще происходит. Почему я дома в такой час?.. Обычно я встаю гораздо раньше жены и уезжаю на работу, когда она еще спит. Потом вспоминаю: с мамой случилось беда, а еще... Еще что-то произошло с моей женой, и мы так и не смогли вчера поговорить. Меня охватывает тревога. Я практически подскакиваю с кровати и иду на кухню, откуда доносится шум воды.

Когда я захожу, то вижу кашу в кастрюле, бутерброды возле микроволновки, готовые к тому, чтобы их только разогрели, льющуюся из крана без надобности воду — и Илону, сидящую на стуле и глядящую перед собой неподвижным взглядом. А я лелеял надежду, что это было сиюминутное ухудшение — хотя с чего бы? Раньше, если ей становилось значительно хуже, то это было довольно надолго и требовало смены лекарств. Черт, эту терапию с таким трудом подобрали, и последний месяц она так здорово работала!

— Илюш! — окликаю я.

Она вздрагивает, ее взгляд становится осмысленным. Потом встает и, глядя на меня с беспокойством и заботой, спрашивает:

— Родя, как ты?

Мое воображение невольно рисует мне картину, будто она берет со стола и надевает на лицо «маску». С другой стороны, если она способна надеть «маску», возможно, все не так плохо?..

— Да ничего. А ты? Ты поспала?

Она выглядит очень усталой и измученной: лицо бледное, возле глаз залегли темные тени.

— Да, — говорит она, — все в порядке.

— Точно? — не верю я.

— Да. Садись кушать. — Она накладывает кашу в тарелки, ставит в микроволновку бутерброды. Я достаю чашки и делаю нам чай. Мы садимся. Я ем — я склонен заедать тревогу. Она нет — просто ковыряется в тарелке ложкой, и лишь пару раз подносит ее, почти пустую, ко рту. Нет, что-то точно не так, и дело тут не в тревоге за мою маму, хоть у них и прекрасные отношения.

— Илюш, — говорю я. — Что с тобой?! Ты хотела вчера мне что-то рассказать.

Она снова вздрагивает. И смотрит на меня таким страдающим взглядом, что я едва могу его вынести.

— Родя, это правда не так важно, — отвечает она не сразу и натягивает на лицо улыбку, но никакая «маска» не может скрыть от меня, насколько эта улыбка вымученная. — Сейчас главное — твоя мама! Ешь, и нам нужно ехать в больницу.

Она права, и я понимаю, что это разговор не на пять минут на бегу.

Мы едем в Склиф. По пути снова чувствую страх, но уже не такой, чтобы превратиться в дерево. Мы поднимаемся в реанимацию; перед тем, как увидеть маму, беседуем с врачом. Он говорит, что все совсем неплохо — могло быть и гораздо хуже. Конечно, пока слишком рано давать окончательные прогнозы, но она может шевелить конечностями, и они сохранили чувствительность — это очень хорошо.

Из плохого — узнаю, что у нее также сломана правая нога, но без смещения, и в операции пока не видят необходимости: просто наложен гипс; сотрясение мозга средней степени тяжести. И повреждено лицо в нескольких местах, но не сильно: не критично для внешнего вида в дальнейшем.