Последний закат

Он тащит меня через балкон на лестницу. Ему нечего бояться: с этой стороны напротив нашего дома пока пустырь, никто не увидит. Он уже все просчитал! Я упираюсь как могу, но он гораздо сильнее, у меня ничего не выходит. «Нет, ну этого же не может быть, просто не может!» Но пора бы уже понять, что с этим может быть все.

Мы живем на последнем этаже. Он протаскивает меня наверх на два пролета — через технический этаж к выходу на чердак — и делает это с такой легкостью, будто я какая-то мелкая собачонка, трепыхающаяся в его руках. Дойдя до технического этажа, он останавливается и бьет меня под дых: не слишком сильно, замах неудобный — но достаточно для того, чтобы сбить мне дыхание и не дать возможности закричать. Он убирает руку с моего лица, я сгибаюсь, он толкает меня на ступеньки и быстро стаскивает с меня джинсы вместе с трусами.

Я слышу, как он расстегивает ремень на своих брюках, как шуршит упаковка презерватива. Я пытаюсь подняться и уползти наверх, но он рывком за бедра возвращает меня обратно и придавливает своим весом.

Слезы застилают глаза.

— Пожалуйста, только не здесь, — шепчу еле слышно еще не восстановившимся после удара голосом.

— Ну я же предупреждал, не играй с огнем, — безжалостно отвечает он и глумливо добавляет: — Попробуешь заорать — пойдем к тебе в гости! — И совсем тихо, на ухо : — Хотя в конце-то, разумеется, можно...

А потом он трогает меня и смеется: — Не хочешь, значит?!. — а в следующую секунду он уже во мне. И больше не принадлежащее мне тело меня предает, и предает, и предает... Мой разум только утешает, что «в конце» не будет — в этой позе для этого нужны некоторые дополнительные усилия.

Но он словно считывает мои мысли и просовывает спереди руку, которая прекрасно знает, что делать. И мое проклятое тело радуется его прикосновениям — а душа протестует изо всех сил. Но в какой-то миг ее протест оказывается сломлен, я уже всем своим существом хочу лишь одного — и получаю. И он слышит мой вскрик, и видит, как мои пальцы царапают бетон — и издает какой-то победный звук: смешок, рычание и стон одновременно, — потом ускоряется и финиширует почти сразу за мной.

Когда он отпускает меня, я переворачиваюсь на бок — спиной к нему, лицом к перилам. Так и замираю, полулежа на холодных и неудобных ступеньках, но сил подняться у меня нет. Я не просто шокирована: я раздавлена, я сломлена. Я смотрю перед собой: вижу перила, стену за ними — но мне кажется, что я не здесь: я наблюдаю за этим откуда-то издалека, из страшной, бездонной, черной ямы, наполненной болью и отчаянием.

Кажется, он что-то говорит мне, но слова доносятся словно из-за стены, я не слышу, не разбираю. Потом замечаю, что он делает что-то с моими ногами. Что ему надо?! Неужели ему мало?! Он, что...?

Все же заставляю себя повернуть голову и посмотреть. И, сопоставив увиденное с ощущениями, понимаю, что он надел на меня трусы. А теперь — надевает джинсы. Этого еще не хватало! Мобилизовав жалкие остатки последнего ресурса, приподнимаюсь, одной рукой перехватываю джинсы, другой — отпихиваю его руки.

— Пожалуйста! — он охотно понимает их кверху. — Сами — так сами, барышня. Только побыстрее одевайтесь, пока цистит не подхватили!

Изображает заботу... Как цинично!

Я одеваюсь, он в это время убирает использованный презерватив обратно в упаковку и прячет в карман. Потом достает из маленькой пачки влажную салфетку и вытирает какую-то упавшую на бетон каплю.

Я сижу, безвольно прислонившись головой к периллам и наблюдаю за ним. Говорю зачем-то — возможно, чтобы самой получить подтверждение, что здесь не было моей воли:

— Ты меня изнасиловал.

И он спокойно отвечает:

— Да... Но у меня есть смягчающее обстоятельство: я не сделал ничего такого, чего ты не хотела бы сама.

— Я этого не хотела, — слабым голосом возражаю я, — я не могу контролировать, увы, реакцию своего тела. Но я не только тело — я человек.

— Кто ж спорит? — отвечает он. — Ну, хочешь, вызови полицию, накатай заяву. Я тут чисто так, для косметики прибрал, а всякие следы — частица пота, слюны, отпечатки пальцев — они наверняка найдут. Вот только как ты докажешь изнасилование? Даже если и на тебе какие-то следы жесткого секса обнаружат — ты сможешь на очной ставке, глядя мне в глаза, сказать, что не любишь такой секс?! — он смотрит на меня со скепсисом. — Я-то смогу сказать все, что угодно, даже полиграф обойду — у меня не бывает ненужных эмоций. А вот ты — нет! Представь, что будет с бедным Родей, когда он узнает, что его любимая жена уже трижды изменила ему, жестко трахаясь с другим и ярко кончая от этого?!

— Мразь! — выдыхаю я.

— Илона, ты можешь называть меня как угодно, и в большинстве случаев не промахнешься. Вот только я не отрицаю, что я такой, а ты пытаешься сопротивляться своей темной сущности. Но, чем раньше ты признаешь ее и примешь ее существование, — тем тебе самой же будет легче!

— Пошел ты!

— Я сейчас пойду, — кивает он. — Подумай насчет полиции, как знаешь. Я и так поразвлечься не против, почему нет... Но улики, которые могут доказать износ, а не просто сношение, отсутствуют (если бы я боялся — я бы уж, наверное, все здесь протер). И у меня, если что, будет очень крутой адвокат. Поэтому подумай, надо ли оно. Для тебя процедура будет очень так себе. И как же Родя?!

Я молчу. Мне больше нечего ему сказать.

Он вдруг наклоняется ко мне и со словами: «Только один момент, позвольте», — вынимает из переднего кармана моей толстовки телефон, дотрагивается до экрана и подносит его к моему лицу. Я никак не пытаюсь ему помешать. Пофигу. Он быстро что-то там смотрит и возвращает его на место.

— Просто на всякий случай удостоверился, что ты не пишешь, — улыбается он одними губами. — Это могла бы быть единственная улика... Ладно, я пошел, давай примерно через неделю, я накануне напишу. И не советую мне отказывать: ты же видишь, я парень решительный. Если надо — и не такое придумаю. Пока!

И он сбегает вниз по лестнице.

Я еще какое-то время сижу неподвижно, словно одеревенев. Потом вспоминаю, что записана к врачу. Смотрю на часы: через пятнадцать минут мне нужно было быть уже там, а ехать — около сорока пяти. Да и ни моральных, ни физических сил на это у меня уже нет. Как, наверное, и смысла в этом.... как и хоть в чем-то! Набираю сообщение с просьбой меня извинить: вру, что попала в аварию, жду ГАИ.

Думаю ли я о том, чтобы обратиться в полицию? Нет. Если бы когда-то, восемь лет назад, мои родители позволили мне это сделать и поддержали,— возможно, вся моя оставшаяся жизнь сложилась бы не так плачевно. А одна, против воли отца, униженная и поруганная, почти ребенок тогда, — я не смогла.

И спустя два года Влад мог даже не угрожать мне — вряд ли бы я тоже решилась туда сунуться. Это страшно, это стыдно; чтобы одной через это пройти, нужно быть очень сильной. А это точно не про меня.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Американский фильм «Законопослушный гражданин» (2009 г.в.) про мужчину, который мстит до свою семью, и его ярость обрушивается не только на преступников, но и на ни в чем не повинных людей.

2

Родион Раскольников - главный герой романа великого русского писателя Ф.М. Достоевского «Преступление и наказание».

3

Герой иронизирует, ссылаясь на фразу из романа великого русского писателя Ф.М. Достоевского «Преступление и наказание», где главного героя так любя называла мать.