Последний закат

Завтра ее уже должны перевести в обычную палату, и можно будет навещать ее каждый день в часы посещений.

Меня пропускают в палату одного, Илона остается ждать в коридоре. Может быть, и хорошо, что она не видит маму в таком состоянии. Тяжелое зрелище: она лежит на спине, с фиксатором на шее и гипсом от середины бедра на ноге. На бледном лице в трех местах специальные пластыри: очевидно, ими стянуты края ран. Но пластыри небольшие, думаю, что правда некритично.

Но при всем этом я вижу, как при появлении меня во взгляде мамы загорается огонек радости. Мама умеет держаться, она молодчина. Она пытается меня уверить, что не страдает: якобы, обезболивающие, которыми она напичкана «по самые уши», отлично справляются. Думаю, что это не правда, что ей и сейчас очень трудно — и предстоит пройти еще через многие тяготы. Но ее дух точно не сломлен, а это самое главное.

И все же как мне за нее больно... В палате я держусь, но, когда выхожу в коридор, мой подбородок предательски дрожит. Илона видит это, тут же подходит ко мне и обнимает меня — и я позволяю себя дать волю слезам, уткнувшись лицом в ее мягкие волосы. Лишь на минуту, но мне становится легче.

Потом я отвожу Илону домой и не без тревоги оставляю ее одну, но она уверяет меня, что все в порядке — и я заезжаю кое-куда по работе. Заказы терять очень нежелательно: на мамино лечение может потребоваться много средств. И мне не хотелось бы влезать в накопления, сделанные на наш дом.

Когда я возвращаюсь, меня ждет заботливо приготовленный ужин, и я на сей раз — впервые за долгое время — не могу понять: «маска» сейчас на лице моей жены, или ей действительно полегче. И я на протяжении всего дня помню, что нам надо поговорить, но сейчас, когда ее лицо так спокойно, и даже улыбка не кажется вымученной, я не знаю, стоит ли.

Илона идет в душ после меня, и я жду ее: мы привыкли засыпать вместе. Хоть я встаю и раньше, но из-за таблеток ей нужно больше сна, а так наши биоритмы совпадают. И я не рассчитываю сегодня на близость: я знаю, что, когда Илоне становится хуже, ей не до этого, хотя она никогда в жизни не отказала бы. И она так вымотана последними сутками...

Но мне, на самом деле, сейчас очень бы этого хотелось, ведь наша близость для меня — гораздо больше, чем просто секс: у меня на душе после этого обычно такое умиротворение. И, когда Илона выходит из душа в черной шелковой сорочке, хоть и уставшая, но такая красивая, такая нежная, — я невольно смотрю на нее взглядом, в котором она не может не считать желания.

И она замирает с этим странным выражением нерешительности на лице — лишь на долю секунды, но это не ускользает от моего внимания — однако потом улыбается и идет ко мне. И я думаю: «Может быть, мне показалось?»

Илона подходит, забирается на постель, придвигается ко мне, берет меня за руки, смотрит на меня с такой любовью… Спрашивает тихо:

— Ты сегодня хочешь?

— Да, — отвечаю я, — но, если ты устала, то это не обязательно.

— Не настолько, — шепчет она, обнимая меня.

А после Илона плачет. У нее в такие моменты это и раньше бывало, на какие-то секунды. Но она всегда объясняла это тем, что причина в гормонах: что это значит лишь, что ей было очень хорошо. Но сейчас это что-то совсем иное. Илона рыдает так же горько и безутешно, как и вчера вечером.

Хоть на сей раз она никуда не убегает, но довольно долго лежит, отвернувшись. А потом поворачивается и прижимается ко мне крепко-крепко; вцепляется так, словно кто-то или что-то может отнять меня у нее, — и, как я ни пытаюсь ее утешить и успокоить, у меня не получается.

Постепенно она затихает сама, и уже не хватается за меня, а просто обнимает. Я жду какое-то время — нового срыва не происходит. Тогда осторожно спрашиваю:

— Илюша, тебя что-то мучает? Пожалуйста, расскажи мне!

Она отвечает не сразу — а вот тело напрягается в ту же секунду, как будто я теперь обнимаю статую. Затем она говорит очень тихо:

— Ладно, сейчас, — при этом выбирается из моих объятий и садится на край кровати, снова отвернувшись от меня. Спрашивает: — Можно я так? Мне так проще...

— Хорошо.

Она довольно долго собирается. Потом, порывисто вздохнув, произносит:

— Перед свадьбой я... очень много думала, вспоминала, и меня стало страшно мучить то, что ты не все обо мне знаешь.

И она рассказывает мне про вебкам; и про то, что в плохие для нее времена почти каждый из походов по клубам и барам приводил к знакомству на одну ночь — а походы случались часто. И добавляет:

— Прости, я должна была сказать намного раньше: по крайней мере, до свадьбы.

— Ты не была должна, — возражаю я. Я не шокирован, нисколько. Я предполагал вчера не только такое, но и хуже. И, услышав ее рассказ, понимаю, что не ошибся в своих чувствах: это не вызывает у меня никакого неприятия. — Мне нужно знать о твоей жизни до меня ровно столько, сколько ты сама готова мне рассказать, — уверяю я. — Я просто очень хочу, чтобы ты знала: если ты чувствуешь потребность, ты можешь поделиться со мной чем угодно. Ты — самое дорогое и самое лучшее, что у меня есть, и ничто этого не изменит!

— Спасибо, — произносит Илона уже совсем шепотом и добавляет: — Но больше мне нечем делиться.

Я обнимаю ее сзади — она не сразу расслабляется: вероятно, это признание ей дорогого стоило, просто громадных усилий. Затем вроде чуть обмякает, поворачивается ко мне, снова обнимает меня сама, но напряжение так до конца и не уходит.

После она еще раз благодарит меня — хотя абсолютно не за что — и предлагает:

— Давай спать.

И перед тем, как она укладывается, я слышу, что она опять открывает не три, а четыре упаковки с лекарствами…

С тех пор проходит чуть больше трех недель: маме намного лучше, ее выписывают (я даже не думал, что это будет так скоро), хотя впереди еще длительная реабилитация. А вот что до моей жены...

Я понимаю, что ее состояние крайне неустойчиво. Я вижу, что она старается изо всех сил, и у нее здорово получается заботиться обо мне. Иногда она, вроде бы, ведет и чувствует себя абсолютно нормально, и мне не кажется в такие моменты, что это «маска»…

А потом вдруг опять случаются провалы: этот застывший взгляд, слезы — а потом слезы прекращаются, и я не знаю, хорошо это или плохо. Потому что, когда ей было хуже всего, она почти не плакала.

И Илона себя щиплет, она и раньше так делала: выкручивала себе кожу. На руках, в основном. Я думал, что это как-то помогает ей успокоиться, или просто совершается в силу нездоровой привычки; хотя, конечно, когда видел, старался останавливать ее. Но теперь я не раз застаю ее за очередным зависанием, во время которого Илона щиплет себя прямо с каким-то остервенением: так, что потом остаются синяки на запястьях и даже на шее.

Я очень просил ее сходить к врачу — она сходила, и ей немного увеличили дозировки двух из трех препаратов. Но мне пока непонятно, помогло ли это. Сама она пытается меня, конечно, уверить, что «все в порядке, все пройдет».

А однажды я вернулся домой раньше обычного (объем работы оказался меньше, чем я рассчитывал) и нашел ее в ванной. Она сидела на полу — и не знаю, что видели ее широко распахнутые глаза, но не меня. Как и в первый раз, мне не сразу удалось вернуть ее в настоящее. А потом я заметил, что она под мышкой что-то сжимает: что-то вроде рулона ваты, и он красный от крови. Господи, что же произошло?!

— Илона, что случилось?! — встревоженно спрашиваю я. — Дай я посмотрю!

Она сначала как будто сопротивляется, но потом сдается и позволяет мне поднять ее руку — и я не сразу понимаю, что это такое. Но потом замечаю предмет, валяющийся на полу рядом с ее другой, безжизненно опущенной рукой…

— Боже, Илона, что это?! Зачем ты это сделала?! — в ужасе требую я ответа.

— Прости! — просит она и смотрит на меня очень несчастным взглядом абсолютно сухих глаз. — Не волнуйся так, я просто хотела успокоиться. Я раньше так делала, до знакомства с тобой, мне это помогало.

— Да что происходит?! — не сдержавшись, кричу я — впервые в жизни кричу на нее. Мне хочется добавить: «Что я делаю не так, что тебе так плохо?!» — но я вовремя сдерживаюсь. Осознаю, что наорал на нее в том момент, когда ей хуже всего — хорош муженек! Бормочу: — Прости! Прости! — Подхватываю ее на руки и несу в спальню. Сажаю боком к себе на колени, укачиваю, как ребенка, глажу по голове, прошу: — Илюша, милая, пожалуйста, скажи мне, что с тобой такое?!

Она долго молчит и, наконец, отвечает:

— Просто стало иногда накатывать. Так бывает, Родя, нет причин. Это пройдет!

— Нет, — возражаю я. — Мы не будем ждать, когда это пройдет! Давай поедем в больницу?!

— Нет! — трясет она головой. — Нет, не поеду туда!

— В платную, давай? Мы можем себе это позволить! Спросим у твоего доктора, какая хорошая, и ты полежишь там немного, ладно?

— Не надо, Родя! — повторяет она. — Я не хочу в больницу! Тем более в платную — куда тебе сейчас и на меня еще тратиться!

— Это не важно! — заверяю я.

— Просто не надо, — упрямо повторяет она, — я еще раз схожу к психиатру; может, нужно что-то более серьезно поменять в лечении. Я справлюсь!

— Но ты не справляешься, Илюша, тебе становится хуже, я боюсь за тебя!

— Не бойся — все будет нормально, правда! — пытается успокоить меня она. — Я схожу к врачу и...

— Давай тогда сейчас позвоним в клинику и запишемся!

— Ладно.

Мы звоним и записываемся на завтра: нам везет, есть окошко у ее доктора. И Илоне тоже предлагают госпитализацию, в том числе при мне, когда просят меня зайти в кабинет.

Но она отказывается и, поскольку уверяет, что целью ее действий было только успокоиться, врач соглашается пока оставить ее под амбулаторным наблюдением. Он увеличивает ей дозировку одного из лекарств, до максимальной, и добавляет транквилизатор на постоянной основе на пару недель.

И она все это принимает и, по крайней мере, я больше не вижу каких-то острых кризисных состояний, хотя и с опаской всегда уезжаю на работу. Я теперь звоню или пишу ей каждые пару, максимум — тройку часов. И, как будто бы, все и правда идет на улучшение.

А потом однажды звонит мой телефон: незнакомый номер. Я беру незнакомые номера — могут же быть потенциальные заказчики — и слышу в трубке мужской голос: — Родион Александрович?

— Да.

— Кузнецова Илона Сергеевна — ваша жена?

Глава 6. Мышеловка

Илона

В тот момент я готова была сказать Роде правду. Не только из-за того, что он пообещал объявиться вновь. Но и потому, что, мне казалось, с этим грязным секретом, с этой чудовищной, омерзительной ложью нельзя жить. (Как показало потом время, можно, и даже не только с этой — хотя не долго).

И я готова была взять всю ответственность на себя. Никакого «беспомощного состояния», которым воспользовались: намешала, ни хрена не соображала, сама виновата. А то, не дай Бог, Родя решит с ним разобраться — и кто знает, к чему это приведет...

Хватит строить из себя жертву: я не жертва, я подлая дрянь. И отвечать за свои поступки буду сама!

Но потом вмешался случай, приключилась беда с мамой Роди. И я не знаю, в праве ли я была, но я не могла не быть с ним в тяжелый для него период. И не дать близости, в которой он нуждался, хотя подсунуть ему себя такую было уже очень нечестно.

А затем он спросил, что я хотела сказать, и мне пришлось произнести новую ложь. И потому, что признаться тогда означало бы добить его; и из-за того, что такое признание после секса со мной заставило бы его почувствовать и себя замаранным. И я сказала то, что сказала. Конечно, не совсем ложь — но после того, что я сделала уже дважды, это, как будто, уже и не имело значения. И так поезд ушел...

И все равно даже о прошлом я рассказала моему мужу не до конца. В тот дом я так и не вернулась, не смогла; потому что теперь две истории — произошедшая со мной шесть лет назад и случившаяся накануне — были для меня неразрывно связаны. Как будто одна стала продолжением другой.

И, что самое мерзкое — и это сжирает меня не меньше того, что я сделала физически — этот урод проник в мои мысли и фантазии.

Раньше я вызывала в голове эти отвратительные образы — как будто кто-то делает что-то жестокое со мной — по своей воле, чтобы достигнуть оргазма, и никогда не вспоминала того, что было когда-то в реальности. Но после того раза... (хоть бы на мою больную голову, порождающую такую порочную, извращенную хуйню, упала и размозжила ее бетонная плита, или ее бы переехал грузовик) ... После того раза воспоминания о ... — я не знаю, как это назвать, сексом язык не поворачивается, лезут в голову только самые грязные ругательные слова... Короче, воспоминания понятно о чем с тех пор начали сами, хотя я их не зову и специально уже ничего не представляю — и не надо мне даже оргазма — навязчиво лезть мне в голову во время близости с мужем.

В первый раз с Родей после встречи в апартаментах мне было настолько стыдно и страшно, что я сначала почти ничего не чувствовала, но потом... Как будто в моей голове установили проектор и стали показывать сцены из фильма. «Шух, шух, шух», — кадры сменяются и превращаются в целое видео. И тело вслед за просмотром видео вспоминает — и пробуждается, и возбуждается — и это сильнее стыда и омерзения от самой себя, и я все же получаю незаслуженное наслаждение. Вот только, как будто бы, не от занятия любовью с мужем, а от грязной случки с тем.

И так я молчала, все скрывала, продолжая плавать в этой жиже — вернее, тонуть в этой трясине лжи, стыда, постепенного самосжирания и саморазрушения. И чем больше проходило дней, чем сильнее я старалась, надевая на свою лживую личину «маску», строить из себя хорошую жену и заботиться о муже — из последних, непонятно откуда берущихся сил, буквально соскребая себя с самого дна, на которое я провалилась; чем больше раз занималась с ним сексом — тем дальше я уходила от возможности сознаться.

Конечно, постоянно присутствовал страх, что так называемый Дима может снова объявиться...

Еще одно проявление лжи — я отключила уведомления во всех мессенджерах и стала ставить телефон в режим «не беспокоить», когда Родя был дома. Заблокировать шантажиста я не решалась: во-первых, в этом было мало пользы, он запросто мог дать знать о себе с другого номера; во-вторых, мне хотелось сохранять иллюзию контроля. Если он не сможет со мной связаться и выкинет что-то исподтишка, будет еще хуже.

И я не знала, что я буду делать, если — или, скорее, когда — он объявится. Возможно, все же наберусь решимости и скажу Роде, если другого выхода не останется. Про то, чтобы выпилиться, я тогда все же не думала — то есть думала, но знала, что нельзя, точно не сейчас. Сейчас это было бы, пожалуй, еще тяжелее для мужа, чем узнать о моей измене.

Но в чем я была уверена — что это никогда больше не повторится. Точнее, мне казалось, что я в этом уверена. Как выяснилось, я глубоко заблуждалась, и в ближайшем будущем мне предстояло узнать об этом. Но пока проходил день за днем, ничего не происходило. И, хоть я и понимала, что он может напомнить о себе и через месяц, — я чуть-чуть надеялась и робко молилась, хотя и понимала, что не заслуживаю Божьей милости.

Я считала дни до визита к сексологу: вдруг мне все же смогут помочь? Теперь помощь нужна была мне еще больше. Но проверить, сработает ли метод EMDR в моем случае, мне так и не довелось. До сексолога я не дошла. В самом буквальном понимании этого слова.

Он написал мне спустя неделю, накануне дня консультации.

— Привет, как насчет завтра?

Словно удар под дых. Не хочу отвечать, даже пальцы не слушаются. Но заставляю себя — лишь одно слово:

— Никак.

— Послезавтра?

— Думаю, ты меня понял.

— Ты играешь с огнем, Илона!

Чувствую леденящий страх в груди и животе. И кисти рук тоже холодеют. Пишу, избегая конкретики:

— Речь шла про один раз. Врать не хорошо — твои же слова.

— Илоночка, — представляю его наглую ухмылку, — это не я врал, это ты захотела обмануться. Точнее, сделать вид, что веришь. А, зачем ты так поступила, я тебе уже говорил.

У меня откуда-то берутся силы разозлиться. Правда, эта эмоция приходит на смену острому стыду — хоть я и знаю, что он говорит неправду.

— Иди ты на хер! Отъебись от меня!

— Мне нравится, когда ты злишься!

«Блядь! Гребаный козёл! Что же мне делать?!»

Наверное, очень глупая идея, но я решаю попытаться воззвать к его состраданию (как будто оно есть у него…)

— Слушай, будь ты человеком! У моего мужа случилась беда с мамой, она в больнице в тяжелом состоянии. Ты получил, что хотел, остановись уже! Пожалуйста, оставь меня в покое!

И получаю ответ, которого следовало ожидать:

— Если напишу, что мне жаль, я совру. Мне похер. Можешь считать, что я не человек. И я еще многое хочу получить от тебя!

Мое тело делается очень слабым, как будто и не моим, а голова — пустой. Мне стоит огромных усилий сообразить, что ответить. Пощипываю себя, чтобы немного собраться. Наконец, на ум приходит идея:

— Ты считаешь себя таким крутым. Неотразимым, наверное. Что-то там про мышеловку и сыр говорил... А, получается, что шантаж — это единственное, на что ты способен?

Отправляю. Он не торопится с ответом. Жду, глядя в экран — уже без страха, с отстраненной обреченностью. Наконец, сообщение начинает набираться.

— Бог с тобой, Илона! Никакого шантажа нет и не было. Я просто пригласил тебя на свидание.

— А я просто отказалась, — печатаю я. — Это все?

— Да.

Не выдерживаю и пишу:

— Расскажешь мужу?

Уже предвижу его ответ. Что-то в стиле: «Кто знает? Живи теперь и каждый день с ужасом жди его с работы». И вдруг читаю:

— Нет. Ладно, пока.

Не удостаиваю его ответом. Некоторое время еще продолжаю пялиться в экран, не веря, что разговор и правда закончен. Когда очевидно, что больше сообщений не будет, кладу телефон экраном вниз и так и продолжаю сидеть, глядя куда-то за окно — и в никуда одновременно. Казалось бы, можно расслабиться, но я не верю, что все так просто. Что он отвалит. Тут какой-то подвох...

Может быть, подвох как раз в том, что я не поверю и буду в панике метаться, не понимая, чего мне ждать и что делать? Что все выложу мужу, а он как-нибудь — не знаю как — об этом узнает и потом со злорадством напишет мне: «Сама себя слила, дура?! А я ведь даже не собирался!» И это будет последним забавным штрихом в его игре, разрушившей нашу семью?

Я не знаю и не хочу гадать, что творится в его больной башке. Думаю, что, в любом случае, сегодня он вряд ли что-то скажет Роде. Как я поняла, он не импульсивен. Он обдумывает свои шаги. Чуть-чуть времени у меня есть.

А завтра я пойду к сексологу. Посмотрим, возьмется ли она за решение моей проблемы. А еще спрошу у нее, в каких словах лучше поговорить о ней с мужем. Может быть, она подскажет что-то, что поможет мне, по крайней мере, попытаться немного оправдать себя, если придется говорить с Родей о том, что физически мне понравилось (невыносимый стыд от этой мысли пробивается даже сквозь туман, в который я погрузилась). Понятно, что об этом сообщать ему не нужно, но ведь он может узнать и не от меня. И, если Родя про это заговорит, боюсь, я не сумею убедительно солгать. Так что спрошу на всякий случай.

Еще я думаю о том, что, может быть, мне стоит все же вернуться к своему терапевту и поговорить с ней обо всем, что произошло со мной с момента того девичника? Я ведь умолчала о первом разе, а после второго — и вовсе сбежала из терапии от стыда, отменив и ближайший визит, и последующие. Но, хоть мне раньше и казалось, что от наших бесед нет эффекта, теперь мне точно есть, что обсудить. И сколько раз терапевт говорила, что не существует таких проблем, о которых стыдно рассказать в ее кабинете. Быть может, я могу ей поверить?

Что если убеждение, которому меня научила жизнь — что мои проблемы никому не нужны и справляться с ними мне придется только самой — не всегда верно? Ведь Родя-то решал мои проблемы — те, которые совершенно не обязан был решать, — на протяжении более чем трех лет. Другое дело, что, попав в эту передрягу, я не могу просить его о поддержке. Но вдруг психолог сможет помочь мне принять в этой ситуации не очередное отчаянное и безумное, а какое-то взрослое решение?

Эти мысли меня немного успокаивают. Я не совсем одна в борьбе против монстра. Пусть за меня никто сражаться с ним не пойдет, но снабдить мудростью и эмоциональной поддержкой — уже не так мало!

Вечер проходит относительно нормально, но в плане эмоций меня непривычно часто переключает от бесчувствия — к глубокой печали и огромному сожалению. Потому что я смотрю на мужа и думаю, что, быть может, я вижу его таким открытым, доверчивым и любящим меня — в последний раз. Надеюсь, он не замечает моего невеселого взгляда: когда его взор обращен ко мне, я спешно надеваю «маску».

А на следующий день... На следующий день происходит то, чего я меньше всего ожидала. Такого развития событий я не могла даже представить. Мне казалось, что подобного просто не может произойти. И, тем не менее, меня ждет «сюрприз»...

Около трех я провожаю клиентку. Я теперь беру меньше работы, у меня совсем нет на нее сил. Но вообще не работать означало бы показать мужу, насколько мне плохо, а он не должен этого видеть. И финансово ему нужна моя поддержка, хоть какая-то. Поэтому я держусь как могу и выжимаю из себя что могу. И вот она уходит, я собираюсь и выхожу вслед за ней. Закрываю за собой дверь. Выхожу из коридора, где расположены квартиры, в лифтовой холл, нажимаю на кнопку вызова, и вдруг...

Мои ноги делаются нетвердыми, в груди застывающей лужей разливается и замерзает ужас; я прислоняюсь к стенке, чтобы не упасть...

Из-за угла, где находится никому не нужный запаянный мусоропровод и стоит соседская коляска, выходит он. И делает несколько шагов в мою сторону, останавливаясь в метре от меня. И смотрит на меня. А я на него — но на переносицу. Только не в глаза!

— Ну, привет!

Я едва дышу. Сердце колотится где-то в горле. Боюсь, что голос не послушается меня. И все же выдавливаю из себя сиплое:

— Что ты здесь делаешь? Как ты...

— Выяснил, где ты живешь? Попал в подъезд? Узнал, во сколько ты выйдешь из дома? Первое и второе — вообще не проблема. А последнее — я точно не знал, но, если ты выходишь, то примерно в это время. И сегодня ты не нарушила традиции, так что мне повезло.

«Боже, он следил за мной! Да он совершенно ебанутый!» Отстраненно думаю, как хорошо, что Роди сейчас нет дома — что я все же смогу сказать ему первой. Ведь он же за этим пришел?! Или нет?.. Решаюсь все же уточнить у него, хотя голос меня уже почти совсем не слушается.

— Что... тебе...

— Надо? — ухмыляется он. Выдерживает паузу в несколько секунд, желая помучить меня, потом хитро улыбается и говорит: — Ты мне вчера задала задачку, Илоночка, как же мне все-таки заманить мою мышку в мышеловку? Ведь шантаж — дело неблагородное, ты абсолютно права! И рассказать мужу — это так скучно...

Он тянет резину. Я, ни жива ни мертва, слушаю его и жду, к чему же он ведет, как приговора.

— Поэтому, — продолжает он, — я пришел к заключению, что все гениальное просто. И с некоторыми мышками не надо хитрить: их нужно банально... поймать руками.

— Что?!. — я не сразу понимаю, что он имеет в виду. Мне требуется пара секунд, чтобы переварить услышанное. И тут до меня, кажется, доходит! Неужели он посмеет здесь?! Где мы с Родей живем?! Я обвожу глазами холл и вспоминаю, что здесь нет камер. Есть внизу, есть в коридоре, где квартиры. Но не здесь, и он это наверняка уже выяснил.

Ужас на миг достигает апогея, но тут откуда-то берется и гнев — и, как будто бы, даже становится сильнее страха. И в тот момент, когда он делает быстрый шаг ко мне и хватает меня, я выбрасываю согнутую в колене ногу, целясь ему в пах — но он молниеносно реагирует и подставляет под удар бедро, такое твердое, что от столкновения с ним становится больно только моему колену. На мгновение ему все же удается поймать мой взгляд — и я понимаю, что проиграла.

Одной рукой он хватает меня за плечо, разворачивает спиной и крепко прижимает к себе поверх моих рук, другой зажимает мне рот. Ну вот и все. Я ничего не могу сделать. Но ситуация кажется настолько нелепой, невероятной, невозможной — «Где?! В нашем с Родей доме!!!» — что я не готова смириться и сдаться, хотя мое чертово ненавидимое мною тело уже начинает потихоньку предавать меня. Пошло оно вместе с этим уродом с их общими больными пристрастиями! Я пока что еще его хозяйка, оно будет слушаться меня!

И я брыкаюсь, и пытаюсь пнуть его ногой. Но, наверное, он широко расставил ноги: я никуда не попадаю. Я кричу, но его рука крепко прижата к моему лицу, и получается лишь жалкое мычание, которого никто не услышит.