Последний закат

— Илюш! — Окликаю я.

Она вздрагивает, ее взгляд становится осмысленным — потом — встает и, глядя на меня с беспокойством и заботой, спрашивает: — Родя, как ты?

Мое воображение невольно рисует мне картину, будто она берет со стола и надевает на лицо «маску». С другой стороны, если она способна надеть «маску» — возможно, все не так плохо?..

— Да ничего. А ты? Ты поспала?

Она выглядит очень уставшей и измученной, лицо бледное, возле глаз залегли темные тени.

— Да, — говорит она, — все в порядке.

— Точно? — Не верю я.

— Да. Садись кушать. — Она накладывает кашу в тарелки, ставит в микроволновку бутерброды. Я достаю чашки и делаю нам чай. Мы садимся. Я ем — я склонен заедать тревогу. Она — нет — просто ковыряется в тарелке ложкой, и лишь пару раз подносит ее, почти пустую, ко рту. Нет, что-то точно не так, и дело тут не в ее тревоге за мою маму, хоть у них и прекрасные отношения.

— Илюш, — говорю я. — Что с тобой?! Ты хотела вчера мне что-то рассказать…

Она снова вздрагивает. И смотрит на меня таким страдающим взглядом, что я едва могу его вынести.

— Родя, это правда не так важно, — отвечает она не сразу и натягивает на лицо улыбку, но никакая «маска» не может скрыть от меня, насколько эта улыбка вымученная. — Сейчас главное — твоя мама! Ешь, и нам нужно ехать в больницу.

Она права, и я понимаю, что это разговор не на пять минут на бегу.

Мы едем в Склиф. По дороге меня снова накрывает тревога, но на сей раз, наверное, уже не такая, чтобы превратиться в дерево. Мы поднимаемся в реанимацию… Перед тем, как увидеть маму, беседуем с врачом. Он говорит, что все совсем неплохо — могло быть и гораздо хуже. Конечно, пока слишком рано давать окончательные прогнозы, но она может шевелить конечностями, и они сохранили чувствительность — это очень хорошо. Из плохого — узнаю, что у нее также сломана правая нога, но без смещения, и в операции пока не видят необходимости — просто наложен гипс; сотрясение мозга средней степени тяжести. А также, что повреждено лицо — наложено несколько швов — но не критично для внешнего вида в последующем. И что завтра ее уже должны перевести в обычную палату — и можно будет навещать ее каждый день в часы посещений.

Меня пропускают в палату — одного, Илона остается ждать в коридоре. Может быть, и хорошо, что она не видит маму в таком состоянии. Тяжелое зрелище — она лежит на спине, с фиксатором на шее и гипсом от середины бедра на ноге; на бледном лице в трех местах пластыри — очевидно, под ними скрываются швы — но пластыри небольшие, думаю, что, правда некритично.

Но при этом я вижу, как при появлении меня во взгляде мамы появляется радость. Мама умеет держаться, она молодчина. Она пытается меня уверить, что не страдает — что обезболивающие, которыми она напичкана «по самые уши», отлично справляются. Думаю, что это не правда, и что ей и сейчас очень трудно, и предстоит пройти еще через многие тяготы — но ее дух точно не сломлен, а это — самое главное.

И все же как мне за нее больно… В палате я держусь, но, когда выхожу в коридор, мой подбородок предательски дрожит. Илона видит это — тут же подходит ко мне и обнимает меня — и я позволяю себя дать волю слезам, уткнувшись лицом в ее мягкие волосы, лишь на минуту — но мне становится легче.

Потом я отвожу Илону домой — и не без тревоги оставляю ее одну, но она уверяет меня, что все в порядке — и я заезжаю кое-куда по работе. Заказы терять очень нежелательно — на мамино лечение может потребоваться много средств. И мне не хотелось бы влезать в накопления, сделанные на наш дом. Когда я возвращаюсь, меня ждет заботливо приготовленный ужин, и я на сей раз — впервые за долгое время — не могу понять, маска сейчас на лице моей жены — или ей действительно полегче. И я на протяжении всего дня помню, что нам надо поговорить, но сейчас, когда ее лицо так спокойно — и даже улыбка не кажется вымученной — я не знаю, стоит ли.

Вечером Илона идет в душ после меня — и я жду ее, мы привыкли засыпать вместе. Хоть я встаю и раньше, но ей из-за таблеток нужно больше сна, а, в целом, наши биоритмы совпадают. И я не рассчитываю сегодня на близость — я знаю, что, когда Илоне становится хуже, ей не до этого, хотя она никогда бы в жизни не отказала. И она так вымотана последними сутками.

Но мне, на самом деле, сейчас очень бы этого хотелось, ведь наша близость для меня — это гораздо больше, чем просто секс — и у меня на душе после этого обычно такое умиротворение… И, когда Илона выходит из душа в черной шелковой сорочке — хоть и уставшая — но такая красивая, такая нежная — я невольно смотрю на нее взглядом, в котором она не может не считать желания… И она замирает с этим странным выражением нерешительности — на долю секунды, но я замечаю — но потом улыбается и идет ко мне. И я думаю, что, может быть, мне показалось?

Илона подходит, забирается на постель, приближается ко мне, берет меня за руки, смотрит на меня с такой любовью. Спрашивает тихо: — Ты сегодня хочешь?

— Да, — отвечаю я, — но если ты устала — то это не обязательно.

— Не настолько, — шепчет она и прижимается ко мне.

А после Илона плачет. У нее в такие моменты это и раньше бывало — на какие-то секунды — но она всегда объясняла это тем, что причина в гормонах — и это, наоборот, означает, что ей было очень хорошо. Но сейчас это что-то совсем другое. Илона рыдает так же горько и безутешно, как и вчера вечером. На сей раз она, слава Богу, никуда не убегает — хотя сначала лежит, отвернувшись; но потом поворачивается ко мне и прижимается ко мне крепко-крепко, цепляется так, как будто кто-то или что-то может отнять меня у нее — и, как я ни пытаюсь ее утешить и успокоить, это долго не получается.

Постепенно она затихает сама, и уже не хватается за меня, а просто обнимает. Я жду какое-то время — и потом, когда уверен, что ей полегче, осторожно спрашиваю: — Илюша, тебя что-то мучает? Пожалуйста, расскажи мне.

Она отвечает не сразу — сразу я замечаю лишь, как напрягается ее тело — как будто я теперь обнимаю статую; затем она говорит очень тихо: — Ладно, сейчас, — и при этом выбирается из моих объятий и садится на край кровати, отвернувшись от меня. — Можно я так? Мне так проще…

— Хорошо.

Она довольно долго собирается. Потом произносит: — Перед свадьбой я… очень много думала, вспоминала, и меня стало очень мучить то, что ты не все обо мне знаешь…

И она рассказывает мне про вебкам, и про то, что в плохие для нее времена почти каждый из походов по клубам и барам приводил к знакомству на одну ночь…

И добавляет: — Прости, я должна была сказать намного раньше, по крайней мере, до свадьбы.

— Ты не была должна, — возражаю я. Я не шокирован, нисколько. Я предполагал вчера не только такое, но и хуже — и, услышав ее рассказ, понимаю, что не ошибся в своих чувствах — это не вызывает у меня никакого неприятия. — Мне нужно знать о твоей жизни до меня ровно столько, сколько ты сама готова рассказать. Я просто очень хочу, чтобы ты знала, что, если ты чувствуешь потребность, ты можешь поделиться со мной чем угодно! Ты самое дорогое и самое лучшее, что у меня есть, и ничто этого не изменит.

— Спасибо, — произносит Илона уже совсем шепотом и добавляет: — Но больше мне нечем делиться.

Я обнимаю ее сзади — но она не сразу расслабляется — вероятно, это признание ей очень дорогого стоило, громадных усилий. Затем вроде чуть обмякает, поворачивается ко мне, снова обнимает меня сама, но напряжение до конца так и не уходит.

После она еще раз благодарит меня — хотя абсолютно не за что — и говорит: — Давай спать.

И перед тем, как она укладывается, я слышу, как она опять открывает не три, а четыре упаковки с лекарствами.

И с тех пор проходит чуть больше трех недель — маме намного лучше, ее выписывают (я даже не думал, что это будет так скоро) — хотя впереди еще длительная реабилитация. А вот что до моей жены… Я понимаю, что ее состояние крайне неустойчиво. Я вижу, что она старается изо всех сил, и у нее здорово получается заботиться обо мне, и иногда она, вроде бы, ведет и чувствует себя абсолютно нормально — и мне не кажется, что это маска. И вдруг опять случаются провалы, и застывший взгляд, и слезы, а потом слезы прекращаются — и я не знаю, хорошо это или плохо. Потому что, когда ей было хуже всего, она почти не плакала.

И Илона себя щиплет — она и раньше так делала — выкручивала себе кожу. На руках, в основном. Я думал, что это как-то помогает ей успокоиться — или совершается просто в силу нездоровой привычки; хотя, конечно, когда видел, старался останавливать ее. Но теперь я не раз застаю ее за очередным зависанием, во время которого Илона щиплет себя прямо с каким-то остервенением — так, что потом остаются синяки на запястьях и даже на шее.

Я очень просил ее сходить к врачу — и она сходила, и ей немного увеличили дозировки двух из трех препаратов. Но мне пока непонятно, помогло ли это. Сама она пытается меня уверить, что все в порядке, и все пройдет.

А однажды я пришел с работы раньше, чем собирался — объем работы оказался меньше, чем я рассчитывал — и нашел ее в ванной. Она сидела на полу — и не знаю, что видели ее широко распахнутые глаза, но не меня. Как и в первый раз, мне не сразу удалось вернуть ее в настоящее. А потом я заметил, что она под мышкой что-то сжимает — что-то вроде рулона ваты, и он красный от крови. Господи, что же произошло?!

— Илона, что случилось?! Дай я посмотрю!

Она сначала как будто сопротивляется, но потом сдается и позволяет мне поднять ее руку — и я не сразу понимаю, что это такое, но потом замечаю предмет, валяющийся на полу рядом с ее другой, безжизненно опущенной рукой.

— Боже, Илона, что это?! Зачем ты это сделала?! — В ужасе спрашиваю я.

— Прости! — Просит она и смотрит на меня очень несчастным взглядом абсолютно сухих глаз. — Не волнуйся так, я просто хотела успокоиться — я раньше так делала, до знакомства с тобой, мне это помогало.

— Да что происходит?! — Не сдержавшись, кричу я — впервые в жизни кричу на нее… Мне хочется добавить: «Что я делаю не так, что тебе так плохо?!» — но я вовремя сдерживаюсь. Потом осознаю, что наорал на нее в том момент, когда ей хуже всего — хорош муженек! Бормочу: — Прости! Прости! — Подхватываю ее на руки и несу в спальню. Сажаю боком к себе на колени, укачиваю, как ребенка, глажу по голове, прошу: — Илюша, милая, пожалуйста, скажи мне, что с тобой такое?!

Она долго молчит и, наконец, отвечает: — Просто стало иногда накатывать. Так бывает, Родя, нет причин. Это пройдет!

— Нет, — возражаю я. — Мы не будем ждать, когда это пройдет! Давай поедем в больницу?!

— Нет! — Трясет она головой. — Нет, не поеду туда!

— В платную, давай? Мы можем себе это позволить! Спросим у твоего доктора, какая хорошая, и ты полежишь там немного, ладно?

— Не надо, Родя! — Повторяет она. — Я не хочу в больницу! Тем более в платную — куда тебе сейчас и на меня еще тратиться!

— Это не важно! — Говорю я.

— Просто не надо, — возражает она, — я еще раз схожу к психиатру; может, нужно что-то более серьезно поменять в лечении. Я справлюсь!

— Но ты не справляешься, Илюша, тебе становится хуже, я боюсь за тебя!

— Не бойся — все будет нормально, правда! Я схожу к врачу и…

— Давай тогда сейчас позвоним в клинику и запишемся, ладно?

— Ладно.

И мы звоним, и записываемся на завтра — нам везет, есть окошко у ее доктора — и Илоне тоже предлагают госпитализацию, в том числе при мне, когда просят меня зайти в кабинет. Но она отказывается и, поскольку уверяет, что целью ее действий было только успокоиться, врач соглашается пока оставить ее под амбулаторным наблюдением. Он увеличивает ей дозировку одного из лекарств — до максимальной — и добавляет транквилизатор на постоянной основе на пару недель.

И она все это принимает и, по крайней мере, я больше не вижу каких-то острых кризисных состояний — хотя и с опаской всегда уезжаю на работу; и звоню или пишу ей каждые пару, максимум – тройку часов. И, как будто бы, все и правда идет на улучшение.

А потом однажды звонит мой телефон — незнакомый номер. Я беру незнакомые номера — могут же быть потенциальные заказчики — и слышу в трубке мужской голос: — Родион Александрович?

— Да.

— Кузнецова Илона Сергеевна — ваша жена?

Глава 6. Мышеловка

Илона

В тот момент я готова была сказать Роде правду. Не только оттого, что он пообещал объявиться вновь. Но и потому, что, мне казалось, с этим грязным секретом; с этой чудовищной, омерзительной ложью нельзя жить. (Как показало потом время, можно, и даже не только с этой — хотя не долго…)

И я готова была взять всю ответственность на себя — никакого «беспомощного состояния», которым воспользовались — намешала, ни хрена не соображала, сама виновата. А то, не дай Бог, Родя решит с ним разобраться — и, кто знает, к чему это приведет…

Хватит строить из себя жертву. Я не жертва, я — подлая дрянь. И отвечать за свои поступки буду сама!

Но потом вмешался случай, приключилась беда с мамой Роди. И я не знаю, в праве ли я была, но я не могла не быть с ним в тяжелый для него период. И не дать близости, в которой он нуждался, хотя подсунуть ему себя такую было уже очень нечестно.

А затем он спросил, что я хотела сказать — и мне пришлось произнести новую ложь. И потому, что признаться тогда означало бы добить его; и из-за того, что такое признание после секса со мной заставило бы его почувствовать и себя замаранным. И я сказала то, что сказала. Конечно, не совсем ложь — но после того, что я сделала уже дважды, это, как будто, уже и не имело значения. И так поезд ушел…

И все равно даже о прошлом я рассказала моему мужу не до конца. В тот дом я так и не вернулась, не смогла; потому что теперь две истории — произошедшая со мной шесть лет назад и случившаяся накануне — были для меня неразрывно связаны. Как будто одна стала продолжением другой…

И, что самое мерзкое — и это сжирает меня не меньше того, что я сделала физически -этот урод проник в мои мысли и фантазии.

Раньше я вызывала в голове эти отвратительные образы — как будто кто-то делает что-то жестокое со мной — сама, чтобы достигнуть оргазма, и никогда не вспоминала того, что было когда-то в реальности. Но в тот раз… (хоть бы на мою больную голову, порождающую такую порочную, извращенную хуйню, упала и размозжила ее бетонная плита, или ее бы переехал грузовик)… в тот раз и в последующие воспоминания о… — я не знаю, как это назвать, сексом язык не поворачивается, лезут в голову только самые грязные ругательные слова… Короче, воспоминания понятно, о чем, с тех пор начали сами, хотя я их не зову, и специально уже ничего не представляю — и не надо мне даже оргазма — навязчиво лезть мне в голову во время близости с мужем.

В первый раз с Родей после встречи в апартаментах мне было настолько стыдно и страшно, что я сначала почти ничего не чувствовала, но потом… Как будто в моей голове установили проектор и стали показывать сцены из фильма… Шух, шух, шух — кадры сменяются и превращаются в целое видео. И тело вслед за просмотром видео вспоминает — и пробуждается, и возбуждается — и это сильнее стыда и омерзения от самой себя, и я получаю-таки незаслуженное наслаждение. Вот только, как будто бы, не от занятия любовью с мужем, а от грязной случки с тем…

И так я молчала, все скрывала, продолжая плавать в этой жиже — или, вернее, тонуть в этой трясине лжи, стыда и постепенного самосжирания и саморазрушения. И, чем больше проходило дней, чем сильнее я старалась, надевая на свою лживую личину «маску», строить из себя хорошую жену и заботиться о муже — из последних, непонятно откуда берущихся сил, буквально соскребая себя с самого дна, на которое я провалилась; чем больше раз занималась с ним сексом — тем дальше я уходила от возможности сознаться.

Конечно, постоянно присутствовал страх, что так называемый Дима может снова объявиться. И — еще одно проявление лжи — я отключила уведомления во всех мессенджерах и стала ставить телефон в режим «не беспокоить», когда Родя был дома. Заблокировать шантажиста я не решалась — во-первых, в этом было мало пользы — он запросто мог дать знать о себе с другого номера; во-вторых, мне хотелось сохранять иллюзию контроля. Если он не сможет со мной связаться и выкинет что-то исподтишка — будет еще хуже.

И я не знала, что я буду делать, если — или, скорее, когда — он объявится. Возможно, все же наберусь решимости и скажу Роде, если другого выхода не останется. Про то, чтобы выпилиться, я тогда все же не думала — то есть думала, но знала, что нельзя, точно не сейчас. Сейчас это было бы, пожалуй, еще тяжелее для него, чем узнать о моей измене.

Но, в чем я была уверена — что это никогда больше не повторится. Точнее, мне тогда казалось, что я в этом уверена. Как выяснилось, я глубоко заблуждалась, и в ближайшем будущем мне предстояло узнать об этом… Но пока проходил день за днем, ничего не происходило — и, хоть я и понимала, что он может напомнить о себе и через месяц — я чуть-чуть надеялась и робко молилась, хотя и понимала, что не заслуживаю Божьей милости.

И я считала дни до моего визита к сексологу. Я очень надеялась, что мне помогут. Теперь помощь нужна была мне еще больше. Но проверить, сработает ли метод EMDR в моем случае, мне так и не довелось. До сексолога я не дошла. В самом буквальном понимании этого слова.

Он написал мне спустя неделю, накануне дня консультации.

— Привет, как насчет завтра?

Словно удар под дых. Не хочу отвечать. Даже пальцы не слушаются. Но заставляю себя. Одно слово.

— Никак.

— Послезавтра?

— Думаю, ты меня понял.

— Ты играешь с огнем, Илона!

Чувствую леденящий страх в груди и животе. И кисти рук тоже холодеют. Пишу, избегая конкретики:

— Речь шла про один раз. Врать не хорошо — твои слова.

— Илоночка, — представляю его наглую ухмылку, — это не я врал, это ты захотела обмануться. Точнее, сделать вид, что веришь. А, зачем ты так поступила, я тебе уже говорил.

У меня откуда-то берутся силы разозлиться. Правда, эта эмоция приходит на смену острому стыду — хоть я и знаю, что он говорит неправду.

— Иди ты на хер! Отъебись от меня!

— Мне нравится, когда ты злишься!

«Блядь! Гребаный козёл! Что же мне делать?!»

Наверное, очень глупая идея, но я решаю попытаться воззвать к его жалости (как будто она есть у него)

— Слушай, будь ты человеком! У моего мужа произошла трагедия с мамой, она в больнице в тяжелом состоянии. Ты получил, что хотел, остановись уже! Пожалуйста, оставь меня в покое!

И получаю ответ, которого следовало ожидать:

— Если напишу, что мне жаль, я совру. Мне похер. Можешь считать, что я не человек… И я еще многое хочу получить от тебя!

Мое тело делается очень слабым — как будто и не моим, а голова — пустой. Мне стоит огромных усилий сообразить, что ответить. Пощипываю себя, чтобы немного собраться. Наконец, на ум приходит идея:

— Ты считаешь себя таким крутым. Неотразимым, наверное. Что-то там про мышеловку и сыр говорил… А, получается, что шантаж — это единственное, на что ты способен?

Отправляю. Он не торопится с ответом. Жду, глядя в экран — уже без страха, с отстраненной обреченностью. Наконец, сообщение начинает набираться.

— Бог с тобой, Илона! Никакого шантажа нет и не было. Я просто пригласил тебя на свидание.

— А я просто отказалась, — печатаю я. — Это все?

— Да.

Не выдерживаю и пишу:

— Расскажешь мужу?

Уже предвижу его ответ. Что-то в стиле: «Кто знает? Живи теперь и каждый день с ужасом жди его с работы». И вдруг читаю:

— Нет… Ладно, пока.

Не удостаиваю его ответом. Некоторое время еще продолжаю пялиться в экран, не веря, что разговор и правда закончен. Когда очевидно, что больше сообщений не будет, кладу телефон экраном вниз и так и продолжаю сидеть, глядя куда-то за окно — и в никуда одновременно. Казалось бы, можно расслабиться — но я не верю, что все так просто. Что он отвалит. Тут какой-то подвох…

Может быть, подвох как раз в том, что я не поверю в это и буду в панике метаться, не понимая, чего мне ждать и что делать?.. Что все выложу мужу, а он как-нибудь — не знаю, как — об этом узнает и потом со злорадством напишет мне: «Сама себя слила, дура?! А я ведь даже не собирался?» И это будет последним забавным штрихом в его игре, разрушившей нашу семью?..

Я не знаю — и не хочу гадать, что творится в его больной башке. Думаю, что, в любом случае, сегодня он вряд ли что-то скажет Роде. Как я поняла, он не импульсивен. Он обдумывает свои шаги. Чуть-чуть времени у меня есть.

А завтра я пойду к сексологу. Посмотрим, возьмется ли она за решение моей проблемы. А еще спрошу у нее, в каких словах лучше поговорить о ней с мужем. Может быть, она подскажет что-то, что поможет мне, по крайней мере, попытаться немного оправдать себя, если придется говорить с Родей о том, что физически мне понравилось (невыносимый стыд от этой мысли пробивается даже сквозь туман, в который я погрузилась). Понятно, что об этом сообщать ему не нужно, но ведь он может узнать и не от меня — и, если Родя про это заговорит, боюсь, я не сумею убедительно солгать. Так что спрошу на всякий случай…

Еще я думаю о том, что, может быть, мне стоит все же вернуться к своему терапевту и поговорить с ней обо всем, что произошло со мной с момента того девичника?.. Я ведь умолчала о первом разе, а после второго – и вовсе сбежала из терапии от стыда, отменив и ближайший визит, и последующие, хотя мне, на самом деле, казалось, что от наших бесед практически и нет эффекта. Но мне точно есть, что обсудить. И сколько раз терапевт говорила, что не существует таких проблем, о которых стыдно рассказать в ее кабинете. Быть может, я могу ей поверить?

Кто знает, возможно, убеждение, которому меня научила жизнь, что мои проблемы никому не нужны, и решать их мне придется только самой, не всегда верно? Ведь Родя-то решал мои проблемы — те, которые совершенно не обязан был решать, на протяжении более чем трех лет. Другой дело, что, попав в эту передрягу, я не могу просить его поддержке. Но вдруг психолог сможет помочь мне принять в этой ситуации не очередное отчаянное и безумное, а — какое-то взрослое решение?..

Эти мысли меня немного успокаивают. Я не совсем одна в борьбе против монстра. Пусть за меня никто сражаться с ним не пойдет — но снабдить мудростью и эмоциональной поддержкой — уже не так мало!

Вечер проходит относительно нормально; в плане эмоций меня как-то непривычно часто переключает от бесчувствия к глубокой печали и огромному сожалению — когда я смотрю на моего мужа и думаю, что, быть может, я вижу его таким открытым, доверчивым и любящим меня — в последний раз… Надеюсь, что он не замечает моего такого взгляда — когда его взгляд направлен на меня, я спешно надеваю «маску».

А на следующий день… На следующий день происходит то, чего я меньше всего ожидала. Такого развития событий я не могла даже представить. Мне казалось, что такого просто не может произойти. И, тем не менее, меня ждет «сюрприз»…

Около трех я провожаю клиентку. Я теперь беру меньше работы, у меня совсем нет на нее сил. Но вообще не работать означало бы показать мужу, насколько мне плохо — а он не должен этого видеть. И финансово ему нужна моя поддержка, хоть какая-то. Поэтому я держусь, как могу, и выжимаю из себя, что могу. И вот она уходит, я собираюсь и выхожу вслед за ней. Закрываю за собой дверь. Выхожу из коридора, где расположены квартиры, в лифтовой холл, нажимаю на кнопку вызова, и вдруг…

Мои ноги делаются нетвердыми, в груди застывающей лужей разливается ужас; я прислоняюсь к стенке, чтобы не упасть… Из-за угла, где находится никому не нужный запаянный мусоропровод и стоит соседская коляска, выходит он. И делает несколько шагов в мою сторону, останавливается в метре от меня. И смотрит на меня. И я на него — но на переносицу. Только не в глаза!

— Ну привет!