Полная версия
Но время шло, накапливался опыт, и в 1995 году это была уже вполне самостоятельная творческая личность, с которой не могли не считаться приверженцы так называемого "нового акустического андеграунда". Уже упомянутый альбом "Шиворот-навыворот" и последовавший за ним "Белый свет"(1996) и "Ноябрь"(1997) стали расходиться по стране старым добрым самиздатовским способом, околомузыкальная пресса публикует рецензии и интервью. Впрочем, принимают нового барда так, как это и полагается в конце века - как провинциала, примеряющего на себя трон рок-н-ролльных героев прошлых десятилетий: для одних на музыкально-поэтическом безрыбьи и Я-ха - рыба, для других же уже заранее все ясно без прослушивания записей - как для рецензента из медногорского журнала "Голос". "Закройте, граждане, глаза и представьте себе, граждане, уральско-июньское солнце, степь да степь кругом, путь далек лежит, а вы едете на арбе, глядите себе по сторонам, да и поете обо всем, что видите…Петь надо более-менее складно, на народный мотив, который покажется родным и рязанскому мужику, и другу степей калмыку, и бледноликому жителю нашей северной столицы, и дрэддоголовому растаману с Ямайки. Ибо народное творчество - оно и в Африке народное. Инструменты, конечно, тоже должны быть народными. Если у вас имеется гитара (без разницы - ритм или бас)- убирайте на хрен половину струн. Пусть она звучит как балалайка (домра), мандолина. Купите в магазине игрушек пластмассовую дудку и самый дешевый бубен, который можно привязать к своей левой ноге, хвосту впряженного в арбу вола /ишака, а лучше - попросите какую-нибудь особу женского полу стучать им (бубном, а не полом) вам по головушке более-менее ритмично, да тонко подвывать вам в тех местах (на тех ухабах дороги), где ее душе угодно..."
Не правда ли, убийственная характеристика? Однако Я-ха - автор, достигший уже того уровня мастерства, на котором можно принимать равнодушно и хулу, и хвалу. К тому же он обезопасил себя от ядовитых критических стрел, отгородившись глухой стеной от своего песенного "alter ego". Уже давно бард не выступает "живьем". ("Как можно назначать квартирник за неделю, если я не знаю, в каком состоянии я буду в день квартирника?") Поэтому Я-ха – это личность сугубо виртуальная, мифическая, существующая только на магнитофонной пленке. И в том, что именно она стала известна и близка многим и многим, реальный Яков Соколов как бы и не виноват - у него и без того забот полно - до раскрутки ли тут? Я-ха продолжает сочинять - чем дальше, тем интереснее, что бы о нем ни говорили, и петь - яростно, отчаянно, задорно: "Вот выхожу я на дорогу - и, как всегда, опять один, а на что мне еще кто-то, когда заряжен карабин? Опять, как в годы молодые, тут не проехать - там не пройти. И вязнут мысли расписные в расхлябанные колеи.»
Я-ху трудно цитировать, но не потому, что его тексты плохи, а потому, что они плохо ложатся на бумагу, но прекрасно гармонируют с ломким, чуть сипловатым голосом, с бьющими наотмашь гитарными аккордами. Наверное, так и должен выглядеть "рок-н-ролл - славное язычество". Ведь если взять фольклорные сборники, в которых тексты напечатаны в своем первозданном виде, а не в пересказе для детей, всякие там заговоры плачи нам тоже покажутся нагромождением сырых, невнятных строк - а ведь ими кто-то когда-то творил магию! Песни Я-хи - это современный фольклор, попавший в надежные руки. В них нет никакой конкретики, отражения повседневных жизненных реалий или размышлений о текущем историческом моменте, это - медитации, то есть песни того рода, о которых Высоцкий говорил: " Это - песня-беспокойство, просто набор каких-то беспокойных выкриков, отражающих мое состояние". Тем они и завораживают, тем и задевают самые потаенные струны в душе – попробуй, вырази "нормальными" словами боль, на которую слов уже не хватает.
В вышедшем осенью новом альбоме "Смертоносица", Я-ха свое исполнительское искусство максимально приблизил к древнему шаманизму. Если раньше самыми запоминающимися его произведениями были нирванообразная "Сделано насмерть" или целая серия "реггейных" вещей (например, "Аккупационный реггей"), то теперь, благодаря сочным аранжировкам, перенасыщенным барабанам, в языческое заклинание превращаются даже китчевые "Валенки-валенки". Я-ха, выйдя за пределы привычного стиля самовыражения минимумом технических средств, таким образом рискует стать популярным не только среди любителей питерского бард-рока, но, может, сам того не ведая, этим альбомом он сослужил недобрую службу русскому року вообще. Дело в том, что кульминацией "Смертоносицы" является длинная, почти двадцатиминутная композиция "Все идет вверх". Текст ее - это непрерывная вереница цитат из песен выдающихся предшественников Я-хи от Летова, Неумоева и Умки до "звезд", сияющих для узкого круга посвященных в дела рок-акустики. Может быть, и права журналистка Екатерина Борисова, считающая, что это не похоронный марш для русского рока в целом, а лишь галерея почета, посвящение самым любимым музыкантам разных лет. Но мне все-таки кажется, что это - самая последняя песня XX века, после которой не о чем петь. Самому Я-хе уже после этой песни нечего делать здесь:"Границы ключ переломлен пополам, а наш батюшка Летов совсем усоп. Он разложился на плесень и липовый мед, а перестройка все идет и идет по плану. И вся грязь превратилась в серый лед, и все идет по плану. Все идет вверх!.."
Вот так: лет пятнадцать уже мы повторяем, что "Рок-н-ролл мертв"- а оказалось, что его лишь вчера пристрелил Я-ха, чтоб не мучился. И правильно сделал - пусть песня нового века начинается с чистого листа.
1999г.
2.23 КРУШЕНИЕ МИРА
ПАФЛЮКТОРЪ
"Чувство постоянного... " (2000)
В свое время о реакции публики на не в меру жесткий и агрессивный альбом группы "Аквариум" "Табу" (1982) критика писала: "Альбом либо очень любят, либо - люто ненавидят". Пермская группа "Пафлюкторъ", записав "Чувство постоянного...", кажется, доигралась до собственного "Табу", и теперь некоторая часть слушателей, внимательно следящих за пафлюкторским творчеством, надолго задумается в недоумении: как же все-таки относиться к этой работе? Ибо всего мы могли ждать от музыкантов - красивых романтических баллад, стеба, разного рода формалистических экспериментов. Но чтобы "Пафлюкторъ" подался в панки, взяв на вооружение многие атрибуты радикального андеграунда 90-х, кажется, стало полной неожиданностью и для самих музыкантов.
Но что поделаешь, если такие песни сочиняются время от времени даже у неисправимых романтиков, и этот материал надо как-то реализовать?
"Чувство постоянного..." - быть может, самый эклектичный в стилистическом отношении альбом, сведший воедино великое множество влияний и в то же время - самый целостный в идейном плане. Сквозная идея всех пятнадцати песен заявлена уже в "Страшилке" - своеобразном эпиграфе ко всей программе. Вообще-то я избегаю писать отзывы на песни, в которых используются мои тексты, но в данной рецензии просто не могу удержаться от того, чтобы выразить искреннюю благодарность группе за правильное прочтение этого маленького хулиганского стишка. В новом контексте то, что большинству казалось мрачной пародией на криминальные сенсации из нашей "желтой" прессы, обрело, наконец-то значение философской притчи с ненавязчивой, но четкой моралью: благими намерениями вымощена дорога в ад. Песенка решена скромными средствами: рояль да голос Олега Грацелева, звучит это почти как музыкальная шутка для детей. Но ведь и современная цивилизация убивает в человеке человеческое, шутя, играючи, без всяких там "достоевских" рефлексий...
Далее о том же самом будет сказано уже всерьез, со всем осознанием трагизма бытия:
Мы что-то делим между собой
и даже боимся продешевить.
В нас уже ничего не осталось –
того, за что нас можно любить.
Привычная ложь и ложный стыд...
Врем сами себе и не верим другим.
Мы - сторонники высоких идей,
но главное - чтоб кто-нибудь накормил.
Мы испытываем чувство постоянного голода,
мы испытываем чувство постоянного холода.
Лирический герой альбома живет во враждебном ему мире города. Подобный расклад сил наблюдался и в прежних работах группы, но тогда авторам не изменял их оптимизм: да, город холодный, неуютный, вечно дождливый и не приспособленный к жизни, и все же отсюда всегда можно убежать в мир фантазий и воспоминаний, избежав всех соблазнов. Сейчас же пафлюкторцы выбирают совсем иной путь. От прежнего романтического пофигизма не остается и следа. Нас проведут по всем кругам ада, покажут всю низость, на которую способен современный человек и даже не спросят с упреком: неужели мы - такие разумные, такие образованные, за всю многовековую историю только и смогли, что вытравить из себя все самое светлое и святое. Не спросят - ибо не у кого спрашивать, ведь все человечество давно уже поделено на тех, кто тратит свою жизнь на бесполезную суету и циничных сторонних наблюдателей. С каждой песней в слушателе нагнетается ощущение надвигающейся катастрофы - и в глобальном масштабе ("Новые дела"), и в индивидуальной судьбе отдельно взятого человека ("Депрессия", "Столбы").
Самой страшной песней альбома, от которой испытываешь самый настоящий катарсис, стало "Крушение мира". Сначала - странный, неприятный голос, читающий отрывок из прозы Леонида Андреева, затем - яростный, скребущий по сердцу вокал на фоне монотонного, тягучего инструментального сопровождения, и текст - то ли приговор Страшного Суда, то ли заупокойная молитва последнего человека на Земле (какой, к черту, Страшный Суд в мире без Бога?). Помнится, у Андрея Макаревича когда-то была песня "Весь мир сошел с ума" - столь же сильная, хотя и недооцененная большей частью публики. Макаревич там рисовал символическую картину жизни земной цивилизации в контексте истории: взрослые люди построили город своей мечты, затем заигрались в войну и смели все под корень, затем возродили жизнь с нуля... Будучи наследником хиппистских идей, наш рок-классик даже и мысли не допускает, что когда-нибудь это чередование разрухи и процветания может закончиться очень и очень плохо - авось, мол, перед концом света как-нибудь выкрутимся?.. "Пафлюкторъ" подобных иллюзий не питает: "Крушение мира, и гром - словно хохот. Вспышками молний, невидимый перст пишет последнее нам: "Доигрались?.."
Апокалипсические образы песен пробирают до дрожи. Но "Пафлюкторъ" не был бы "Пафлюктором", если бы не приберег напоследок хотя бы чуть-чуть надежды на лучшее. Это происходит в полуакустической балладе "Между пыльных страниц", возникающей там, где меньше всего ждешь и производящей самое яркое впечатление. Люди, побывавшие на войне, рассказывают, будто после оглушительного грохота боя еще больнее и страшнее звучит внезапно наступившая тишина. Точно так же после обвала звуковых эффектов и "грязноватого" гитарного рева воспринимаются простые слова под немудреный аккомпанемент:
Между пыльных страниц - засохший цветок
как засохшая память в плену букваря.
Новый праздник - возвращение блудных отцов,
а после - день рождения сына полка.
Я не люблю имен, но я помню свет глаз.
Мы равнялись на Запад - пришли на Восток.
А вместо сердца - алмаз
в девятнадцать карат
и то ли кровь на руках, то ли клюквенный сок...
Это еще не оправдание в ответ на все высказанные выше обвинения. Это лишь намек на то, что все могло быть иначе. Спето все с такой искренней болью, что невольно веришь: если в человеческой душе еще что-то может болеть - значит еще не все потеряно.
Так, что, несмотря на жесткость звучания и жестокость эстетики альбома, после его прослушивания почему-то не только не озлобляешься на окружающих тебя людей, но даже начинаешь относиться к ним чуть лучше. Хотя я и не верю в то, что искусство вообще способно кого-то чему-то научить.
Нельзя сказать, что в новом альбоме "Пафлюктора" все удалось одинаково. Например, заглавная песня, при всей серьезности текста, звучит как какая-нибудь дискотечная плясовая, что вовсе не работает на общую идею. Точно так же оказалась испорченной излишне легковесным подходом и старинная пафлюкторская песня "Вечный кайф". Она прекрасно вписывается в альбом и вроде бы стоит на своем месте, но слушать ее я почему-то могу только в ужасной по качеству акустической записи конца 80-х. Но больше всего, пожалуй, пострадало от рук собственных творцов произведение под названием «Наблюдатели». Знакомясь с ним еще в рукописи, в виде стихов, я испытывал безмерный восторг, представляя, какой веселый беспредел в духе летовского "Посева" можно учинить с этими хулиганскими куплетами. Когда же услышал запись, просто затосковал. Не спасло песню даже присутствие в тексте ненормативной лексики – честное слово, я еще не слышал, чтобы в русском роке матерились так вяло...
И все-таки альбом мне показался очень интересным и вполне состоявшимся как произведение искусства. Понравится он далеко не всем, но без него творчество "Пафлюктора" уже представить невозможно.
2000г.
2.24 ОРАНЖЕВОЕ НАСТРОЕНИЕ
Питерскому автору и исполнителю Александру Гинзбургу, выступавшему 19 марта в читальном зале библиотеки ПетрГУ, немного не повезло. Отвратительная холодная погода, отодвинувшая наступление настоящей, а не календарной, весны на неопределённый срок, кого угодно ввергнет в апатию – и тут уж не до восприятия высокого искусства, а тем более – не до творчества. И вот – результат… На подобных мероприятиях – особенно если пресса рекламирует их более чем скромно, переполненные до отказа залы бывают весьма редко, но количество пришедших на этот раз зрителей, кажется, оказалось меньше ожидавшегося. Говорят, и сам бард был немного не в настроении, что чувствовалось и по комментариям между песнями. Иногда казалось, что он испытывает какую-то неловкость, хочет всеми силами доказать, что лирический герой песен не несёт в себе ничего автобиографического, а к самим песням не стоит относиться очень уж серьёзно. В довершение ко всему среди зрителей не оказалось ни одного представителя прессы, так, что в отличие от прошлогоднего визита Гинзбурга в Петрозаводск, когда канал "Ника+" даже показал целую получасовую передачу на заданную тему ("Автограф на память" Николая Прокопца), то на этот раз событие прошло для местных СМИ практически незамеченным.
Но всё это по большому счету не имеет никакого значения. Кто хотел – тот пришёл, услышал и оценил по достоинству. Гинзбург пел только "для своих", для узкого круга единомышленников, и был встречен достаточно тепло. Впрочем, иначе и не могло случиться.
Нынешний приезд Гинзбурга в наш город был во многом связан с проведением выставки Андрея Симонова – художника и поэта с берегов Невы, чьи стихи легли в основу многих песен Александра. Пользуясь случаем бард приглашал всех желающих в арт-галерею "Дом Куклы" на Ла Рошель, а заодно представил и свой, уже четвертый по счету, альбом "Сон минотавра", имевший самое прямое отношение к творчеству соавтора:
- Собственно говоря, это – коллективное творчество трех авторов. Стихи в этом альбоме Раальда Мандельштама, Андрея Симонова и мои. Это – скорее литературная композиция. Сделана она была как звуковое сопровождение к выставке Андрея, которая была в прошлом году – к необыкновенной выставке, которая так и называлась: "Сон минотавра".
После этого в течение сорока минут звучали песни из альбома и стихи, служившие связками между ними и превращавшие собрание разрозненных песен в единое целое. Песни производили очень сильное впечатление и поэзией, и музыкальным рядом, и искренней подачей. Было видно по всему: Гинзбург – автор сугубо питерский по духу, по мировоззрению. Как известно, значительная часть современной питерской поэзии состоит из эпигонов или учеников Евгения Рейна и Иосифа Бродского. Это очень сложная поэзия людей, чувствующих себя прямыми наследниками всей мировой культуры от античности до наших дней. То, что они пишут, вроде бы совершенно не предназначено для декламации со сцены, тем более – для пения. (Неоднократные попытки положить стихи того же Бродского на музыку, как известно, ни к чему хорошему пока ещё не привели – за исключением, разве что, давней пластинки Евгения Клячкина!) Для того, чтобы справиться с этим неподатливым материалом, мало просто обладать широкой эрудицией, быть внимательным читателем и слышать музыку стиха – надо смотреть на современный мир глазами древних мудрецов и передавать свои чувства соответствующими образами.
Говорите – это враки? Растворится глина жижей?
В сердце колокол не замер. Я там не жил, я там был.
И незрячими глазами я заплачу и увижу
равнодушных и прекрасных
верных стражей Фермопил…
Конечно, к бардовской песне в ее традиционном "туристско-дворовом" формате это не имеет никакого отношения. Петь подобное хором у костра – все равно, что признаваться девушке в любви строками "Илиады". (Даже если она – филолог, лучше не рисковать!) Но с точки зрения искусства авторская песня в идеале должна быть именно такой, как у Гинзбурга. Ведь даже основатели жанра ещё в 60-х годах определяли свое творчество как стихи, лишь для удобства восприятия дополненные гитарным перебором. За прошедшие три десятилетия, как только барды, пришедшие на смену корифеям, ни экспериментировали, как ни дополняли свои три аккорда фольклорными, попсовыми, джазовыми мотивами, чтобы уйти от изначальной простоты! Но за этим чисто декоративным формотворчеством потерялось главное: крепкой литературной основой песен могут похвастаться очень немногие. Александр Гинзбург, вроде бы страшно далекий от народа, на самом деле как никто другой оказался у истоков жанра, ведь он прежде всего поет литературу. Кстати, понять, насколько прочувствованы им все эти эстетские штучки, можно, только слушая песни "живьем". В альбоме, записанном в профессиональной студии, все звучит как-то уж слишком гладко, где-то даже холодновато. На концерте же можно сорвать голос, взять на гитаре не ту ноту – это лишь прибавит ощущение непосредственности. Человек, захлебываясь от переизбытка чувств, от всей души делится с нами прочитанным – что может быть честнее?
Не будучи сторонником сложных технических наворотов, Александр Гинзбург оказался довольно разнообразным исполнителем. Особенно это стало очевидно во втором отделении, где прозвучали в основном вещи, нигде не записанные и, возможно, даже не особенно обкатанные на публике. Есть в репертуаре барда и изысканное танго, явно сочиненное под влиянием Вертинского, и вальс, и длинная эпическая композиция, посвященная Александру Башлачеву, а по сути – и судьбе всех настоящих поэтов, и нечто, похожее на шлягер в духе "русского шансона" ("Сколько, сколько вашей дочке?..") В каждой песне – тонкое чувство стиля, виртуозное умение передавать самые разные нюансы настроения – от отчаяния до светлой элегической грусти и легкой иронии. И ещё, слушая этот "неальбомный" репертуар, неожиданно понимаешь, в чем заключается духовное родство Гинзбурга и хорошо известного петрозаводским ценителям бардовского жанра (и, кстати, присутствовавшего на концерте) Алексея Жидкова. Несмотря на использование разных выразительных средств, разных красок, разных слов, оба они одинаково чувствуют проблему жизни и смерти, одинаково жестко судят наш суетный мир, одинаково будят нашу ленивую совесть и приземленную фантазию.
После концерта зрители имели возможность приобрести кассеты с записями Александра Гинзбурга – в том числе и с последним альбомом. По поводу странноватого оформления обложки "Сна" бард заранее извинился – мол, и реснички у нарисованного там минотавра получились какими-то игривыми, и оранжевый фон тоже как-то не к месту: "Не обращайте внимание, следите за содержанием!" На мой же взгляд, в любом недоразумении есть свой скрытый смысл. Оранжевый минотавр, которому снятся сны про Спарту и Элладу, а наяву слышится музыка – довольно занятное существо. Ошибка природы… Поэт в современном приземленном и прагматичном мире… Романтик с гитарой на исходе зимы…
2003г.
2.25 ВОЙНА И МИР АЛЕКСАНДРА ГИНЗБУРГА
Двадцать седьмого мая в читальном зале библиотеки ПетрГУ состоялся концерт петербургского барда Александра Гинзбурга. В последний раз он у нас выступал ещё в 2003 году. И то ли с тех пор времени прошло слишком много и слишком долго об этом самобытном авторе-исполнителе ничего не было слышно, то ли память у нашей местной публики слишком короткая, но встретиться с ним снова пришло не так уж много народа. Впрочем, это – песни не для каждодневного прослушивания и не для широких масс. Гинзбург меньше всего старается понравиться всем и сразу, о себе почти ничего не рассказывает, произведения свои если и комментирует – то немногословно, даже неохотно, а закончив петь, не ждёт аплодисментов.
Оставлять слушателей наедине с непростой поэзией, которую проще воспринимать не на слух, а при чтении с листа, довольно рискованно. Могут не понять, счесть такую манеру держаться высокомерной. Но в случае с Гинзбургом это почему-то всё равно работает идеально. Аплодисменты звучали, несмотря ни на что, а некоторые наиболее информированные слушатели даже подсказывали, какие из песен прошлых лет надо бы вспомнить.
А питерский гость гораздо больше хотел познакомить петрозаводчан с новыми своими песнями. Ведь за семь лет материала накопилось предостаточно.
Программа выступления, похоже, никак заранее не продумывалась. Что подойдёт по настроению, то и будет спето.
-Я не знаю, откуда я сейчас пойду и куда приду, - приговаривал бард, роясь в ворохе шпаргалок, разложенных тут же на столе, - Если начну буксовать – махните рукой!
Сперва было несколько посвящений известным поэтам разных эпох, среди которых оказались и Марина Цветаева, и оба Мандельштама – Осип и Роальд, и Леонид Губанов – гениальный лирик 60-х годов, не доживший до официального признания и нормальных публикаций и поныне то наглухо всеми забываемый, то вновь всплывающий в разговорах знатоков литературы:
Ах, не кресты пылали над могилами,
а знак, что улетели наши голуби!..
После дани уважения предшественникам и заочным учителям пришло время сказать что-нибудь и от первого лица. И тут начались неожиданности. Например, был исполнен небольшой цикл "военных" песен, выдержанных в маршевых ритмах, нервных, тревожных. Сам автор своё обращение к этой теме объяснил так:
-Я не знаю, что со мной произошло. Я это несколько лет собирал. И забыть бы это, и не слышать. Я спрашивал себя, зачем я затрагиваю эти переживания, что ищу в этих фантазиях, и понял: война – это всегда непереходимая ситуация. Это – ситуация абсолютного бессилия, которая приводит к тому, что люди совершают чудовищные поступки и величайшие подвиги. И она настолько бессмысленна и безвыходна, что люди, прошедшие через неё, ничего не говорят. Что они сделали, как из этой ситуации вышли, не понимаю!
В своё время примерно так же о своих военных песнях говорил и Высоцкий, которого интересовала не столько реконструкция конкретных исторических событий, сколько человек, оказавшийся в экстремальных условиях и проверяемый судьбой на прочность, на порядочность. Наверное, нет вообще поэта, который бы время от времени не чувствовал себя в состоянии войны с окружающим миром. Вот только не все решаются говорить об этом. Гинзбург говорит – и ему веришь. Как, впрочем, и тогда, когда вдруг начинается совсем тихая, совсем бесхитростная стилизация под дворовую лирику про осенние клёны, звёзды, слёзы и любовь. Наивно, всё, слеплено из типовых речевых оборотов и аккордов, а почему-то тоже трогает. Это – другая сторона мира, в котором живёт поэт, если угодно – те простые человеческие идеалы, за которые он воюет. А ещё есть песни посложнее, поглубже, претендующие на самые широкие обобщения.
