Маленькие истории о Большем

Разговора у нас тогда не получилось, но слова мои, видать, в душу ей запали, и уже через время она сама об этом возьми да и заговори. Я тогда совсем часто к ним в гости хаживал ⎯ на детей своих полюбоваться. Гляжу, а она другая уже, — посмелее, что ли: не робеет предо мной уж и глаза не прячет, как прежде.

Пришёл как-то с гостинцами, сын ещё не вернулся. Тогда она и поведала мне, о чём с Осипом говорили. Уж как растрогался тогда, что дочка поделилась со мной, что душу свою мне, старику, нараспашку раскрыла! А что мне ещё надо-то?

Василий притих — лишь молча слушал Якова, да всё на огонь поглядывал, изредка поднимая со столика что-нибудь из яств.

— Так вот, и говорит мне Анюта, дедушка тот помог ей больше, чем отец родной. Отца-то её знаешь, — купца знатного.

— А то! — бросил в ответ Василий, не сказав более ни слова.

— Так вот, призналась Анюта: «У меня, завсегда с отцом не ладилось в детстве. Не то, чтобы по душам — по-простому-то редко когда разговаривал со мной. Да и замуж силой отдал. Другого я любила, — говорит, — но ему не было дела до меня. Семья мужа ⎯ знатная — всё тут ясно…

Но всё же пригляделась я к сыну твоему, батюшка. Вижу ведь ⎯ во всём этом нет его вины: сам мается, бедняга. По душе пришёлся он мне, а потом и полюбила его. А вот он меня не любил, оттого и тяжесть на душе непомерная сотворилась. Я же видела: он просто терпит меня, да избегает. Не знавала ни любви, ни ласки его».

— И что же тебе дедушка-то сказал? — я всё о своём. — Как смог он через тебя на сына моего повлиять? Разве такое возможно?

Тут и рассказала она мне всё как есть. Вот наш разговор тебе весь на духу и выложу: слово в слово.

Дед Осип оказался таким тёплым, понимающим, — говорит Анюта, — сразу к себе расположил. После долгого разговора о том о сём и спрашивает её:

— Ты ведь любишь мужа своего?

— Люблю, — отвечает, — только вот я не по сердцу ему, видать.

— А почему ребёночка хочешь?

— Ну, а как без того в семье? Да и все ждут его от меня, говорит: муж ждёт, свёкор ждёт… ⎯ наследника, стало быть. Да и я хочу, но не получается никак… Я уж боюсь, что не будет ребёночка… И что тогда? Прогонят или ещё как избавятся от меня? Я и Господа нашего просила — всё молилась, любви мужней, да ребёнка вымаливала, но ничего не вышло.

Выслушал он меня внимательно, да говорит:

— Не у Бога просить надобно.

Я так тогда на него взглянула с удивлением, аж глаза раскрыла!

— А у кого же, коли не у него? — руками развела. — Али не от Него всё приходит? Али не Он даёт и отымает у нас всё?

— Ну-у-у, чего Боженьку-то по мелочам беспокоить? — Улыбнулся Осип, будто ведает, каково тому. — Он уж всё тебе дал, что надобно ⎯ теперь ты и сама многое могёшь, потому и проси у себя.

— Как так у себя?! Как?.. Как же… — я аж заикаться стала от слов его, — как у себя?! Я же и так хочу этого! На кой мне ещё и просить?!

— Да-да, — подтвердил Осип, — у себя проси. То не боженька, милая, помехой на пути твоём стоит. Сама ты и стоишь.

— Но как?.. Я ж не могу…

— Верно, — говорит, — та, что нынче страшиться всего — мужа, свёкра… и бог знает чего ещё… ⎯ она — не может. Вспомни, — говорит, — детство своё — какая ты была… Вспомни себя: ту Анюту…

И вдруг заговорил обо мне. Я не ожидала, потому как все говорят о чём угодно, только не о душе твоей. А Осип заговорил о жизни моей и чувствах, никому не ведомых, — о том, чего знать не ведомо никому. Да не просто говорил, а тихо шептал на ухо, словно никто, кроме нас, не должен того услышать.

Я вмиг перенеслась в былое, о коем давно запамятовала и уж не вспоминала. А как вспомнила, уж так расплакалась, так расплакалась… Дедушка обнял меня, будто дочку родную только что ото сна разбудил и теплом своим душевным согревает.

— А ведь и правда, — говорю, а сама удивляюсь — как так? — В детстве я была очень смелой: ничего не боялась! Все боялись за меня, кроме меня самой. Я забиралась туда, куда никто не решался. Однажды залезла на самое высокое дерево в округе, — на самую верхушку. Мне и было-то всего годков девять.

А ещё я переплыла речку! Все страшились, хоть и плавать умели. Опасались, потому как течение сильное и река широкая. А я поплыла, поплыла… и переплыла на другую сторону! Всем боязно — только не мне! И теперь вспоминаю — кровь в жилах стынет, — вот ведь бестия-то малая! А могло ведь силушек и не хватить, али ещё чего… А как в лес ходила ночью одна… Никого силой не затащишь туда, куда я забиралась, страха не зная! Видит Бог — я была невероятно смелой и способной на то, на что другие не решались.

— Вот видишь, — шептал на ухо Осип, — ты способна на многое, и для той Анюты, о которой сказываешь, нет никаких преград. Та Анюта всей душой миру доверяла, её окружавшему, — без оглядки, со всей искренностью детской, — аки другу близкому доверяла.

А я тогда давай вспоминать всякое разное из жизни моей, давно забытой. Осип затих весь, будто исчез сам, душу свою мне отдал: то удивлялся да головой мотал, то кивал в согласии, то смеялся со мной вместе, поддерживая всем сердцем… В тишине души его сама себя услыхала вдруг. Вот что случилось. Сама не понимаю, как…

Вместе с ним в былое погрузившись, диву давалась — как же далеко я ушла от той себя, коей прежде была!

— Вот видишь, — одно вторил Осип, — коли была смелой, стало быть, ты и есть смелая в самом деле… — Потому и говорю: не отвлекай Бога по пустякам. На кой просить у него то, что у тебя и так имеется? …Разве что очень важное, что и вправду сама не сдюжишь, да коли не для себя… Только тогда беспокоить и можно…

И потом, когда домой вернулась, весь вечер я провела в этих чувствах да в ожидании следующей встречи с дедушкой Осипом.

⎯ Но что же, доченька, случилось в жизни твоей эдакое, что всё изменило в тебе? ⎯ спросил он в следующий раз, ⎯ коли маленькой девочкой была, а такой смелой, что иные парни тебе в подмётки не годились! Отчего же потом такой пугливой стала? Когда это вдруг боязнь душу твою одолела, куда доверие твоё и искренность детская запропали?

И вновь Осип по-отцовски приобнял меня, да затих… Всё перевернулось внутри, затрепетало, словно я отцовства настоящего никогда и не ведала. Потому, видать, доверилась, открылась ему, как открылась бы отцу родному. И вновь рядом с ним всей душою перенеслась в былое.

Всего разговора уж не повторить мне, но вспомнила случай, после коего всё моё доверие детское умерло навсегда. Похитили меня плохие люди: надели на голову мешок и долго везли куда-то на телеге. А ежели звала на помощь да плакала, то били нещадно. Очень сильно я испугалась тогда. И хотя нашла в себе смелость да сбежала от них, с тех пор будто надломилось во мне что-то.

Долго искала дорогу домой, а как вернулась, чувствую ⎯ что-то изменилось во мне… ⎯ другая я уже малость: страх и недоверие поселились в сердце моём. И не сразу закрылась в себе ⎯ помаленьку… и больше не хотела ничего: вдруг беда где поджидает — не буду судьбу испытывать. С тех пор притихла и никогда отцу своему не перечила. Да и не был он жёстким; будь я сама посмелее, могла бы сказать «нет», но не говорила ⎯ всё боялась чего-то. А не боялась бы, глядишь, и замуж силою не отдал бы.

— Вот видишь… — шептал на ухо дедушка, — одна ты так и осталась смелой и полной доверия, другая же — слабая, трусливая, никому не доверяющая… — взяла верх и теперь живёшь ты в страхе — всё слушаешь, что та прикажет тебе.

Эта, нынешняя ты и не может понести дитя… И не родит… А та — смелая и уверовавшая в силу свою… — та — всё сдюжит. Только вот спряталась она от мира в своём маленьком домике. Вот и забыла ты, что твой настоящий дом — большой, что он — везде… — Осип обвёл вокруг руками.

Неужто думаешь, твой дом — та тесная избёнка с печкой да малюсенькими оконцами, в коей прячешься изо дня в день? Однажды тебе надели мешок на голову, да так напугали, что, хоть и убежала — забыла снять его с себя. Так и живёшь по сей день с мешком тем да глядишь на всё вокруг сквозь маленькие дырочки. И муж не любит ту, что внутри спряталась. А ведь ты тогда смогла убежать, стало быть, отпустило тебя зло, испугалось былого доверия твоего!

Вспомни, как шла, куда захочешь. И ведь не просто к реке ходила, а переплывала её без страха… Ты любила эту реку, доверяла ей. А в лес… одна ходила! Все боялись, а Анюта — нет! Ходила, потому как дружила с ним, доверяла ему! Всё было твоим домом: и широкая, бурная река, и тёмный лес, полный волшебства… И луг… Всюду — дом, и везде — ты… и там, и там, и там… И отовсюду маленькие ручейки невидимые к тебе стекались… жизнью одаряя. Там доверие твоё и искренность начало берут.

А ведь, коли посмотреть, твой дом, он и в самом деле большой. Погляди, сколько в нём комнат: и речка, и лес, и луга… И какой просторный! — до потолка — неба голубого — ни за что не достать. Вспомни, ведь когда-то ты сама всё это знала!

Не то, что твоя избёнка, — Осип махнул рукой. — Оставь ты её, наконец, да выйди на свободу! И подруг, коих совсем позабыла, верни; и искренность свою, кою дарила всем…

Всё, что он говорил мне, казалось таким близким, — сказала Анюта, — столько воспоминаний вмиг ожило во мне… Какой я была и куда вдруг всё это ушло?!

— Вот видишь! — одно повторял дедушка Осип, улыбаясь, словно сама я всё это открыла, а он только диву даётся, да поддерживает меня, — вот и проси у той, другой, свободной и жизнерадостной… У той девочки, которой была. Только верни её сначала, а там можешь и любви, и ребёнка просить. Она, — говорит, — может всё… и это — ты, — та, что ближе к Богу, а потому более живая, настоящая, сильная… Поверь, — прошептал мне Осип, — всякий её полюбит, всякий захочет быть рядом. Отыщи её, вернись к ней, — вот, что тебе надобно. И никакие лекари не понадобятся. Да и не помочь им теперь той, что в страхе пребывает.

— Надо же! — говорю, — а я всегда думала — Бога просить надобно обо всём и всегда. Да, искренне, но — только Его!

— Коли не помогает, — пояснял Осип, — стало быть, видит — сама можешь. Ты погляди, как Он в тебя верит и с нетерпением ждёт, когда ты сама справишься, да Отца своего небесного порадуешь. Он видит — призабыла ты, как то делать, вот меня к тебе и прислал — напомнить о той Анюте, которую Он знает и о коей мечтает. Вот ты и вспомнила!

— Да, да… — засмеялась я, ⎯ и верно, так со мной никто не говорил, будто давно знает меня!

⎯ Дак то не я, ⎯ улыбнулся Осип в ответ, ⎯ то ⎯ Он мне и нашептал о тебе. Я и сам диву даюсь откровениям сиим.

Всякие сомнения ушли, и так мне легко стало на душе от слов дедушки Осипа!

— Боженька, он ведь аки матушка любящая, — добавил Осип, — которая не бежит тотчас своего ребёнка на руки брать, когда тот сам с колен встать может. Ей только в радость видеть, как он сам себе опорой становится — только такой человек волю Его исполнить силу имеет.

Вот так чудно Осип со мной поговорил. Столько воспоминаний во мне открыл… будто знал, что говорит. И хотя не все тайны ему открыла, было у меня такое чутьё, будто он и о них ведает — видит меня насквозь. И покуда сказывала о детстве своём, не покидало меня чувство, будто там, в прошлом он везде был рядом со мной: вместе со мной плавал в реке, вместе ходил ночью в лес и гулял на лугу… и переживал то же самое, что и я…

И почему так тихо говорил со мной — никто нас и не слыхал — словно боялся поранить ненароком воспоминания мои, хотел их тайну сберечь. Оттого во мне что-то непостижимое содеялось после беседы той. Проплакала я все чувства сокровенные, что нахлынули на меня. Не выходило всё то из сердца моего — с тех пор только и думала о том.

А позже мне вдруг захотелось снова пойти на речку, пойти на луг — я так давно не общалась с ними… Пошла один раз, другой… И уж никого не спрашивала, идти али нет. По дому похлопочу, мужа накормлю, провожу и — туда, — в свой забытый дом, — живой и без всяких границ.

Шла с мыслями и чувствами, что дедушка Осип во мне разбудил. Начала в лес хаживать, — когда за грибами, за ягодами, а то и просто так. А потом и ночью пошла, — туда, где когда-то гуляла… Да, страшно было поначалу, но я очень хотела этого и смогла. И с людьми как-то всё наладилось: перестала народ сторониться, да друзей снова обрела.

Вот так я вновь и прикоснулась к самой себе. Чувства, кои испытывала когда-то, со всем миром общаясь, стали возвращаться ко мне, а я вспомнила себя, ⎯ ту, которой была!

Вот отчего стало всё меняться во мне. К мужу чувства мои лишь выросли и чище стали. А позже заметила вдруг, как он ко мне поменялся: стал глядеть с интересом, с лаской… То не замечал, а тут — глаз не отводит. Начали мы подолгу разговаривать, что-то делать вместе. Он вдруг потянулся ко мне, стал приходить домой, кушать с удовольствием то, что я готовлю, да нахваливать меня…

А потом уж и гуляли вместе, отдыхали, — на речке, в лесу… И всё наговориться не могли. Народ к нам потянулся, в кой-то век гости появились в доме нашем. Так меж нами и разгорелись чистые чувства, и совместное ложе стало желанным.

Как-то спросила у него: «Что случилось с тобой? Отчего так переменился ко мне?»

— Разве? — говорит, — ну-у-у, не знаю… Наверное, ты другой стала, — немного подумав, добавил он, — сам не разумею. А может, дурак был — не замечал души твоей, коя открылась мне вдруг. Прежде не боялся потерять тебя, а теперь боюсь. Сего не объяснить мне, милая, сколь люба ты мне.

…А вскоре я тяжёлой стала… — закончила рассказ Анюта. — Выходит, я изменилась — и всё изменилось.

— Такая вот история, — подвёл итог Яков.

Князь долго молчал, глядя на огонь.

— М-м-да, — задумчиво протянул Василий, — занятный человек этот Осип. Надо бы познакомиться да разговор с ним завести. Кто знает… — быть может, у него и для меня нужные слова найдутся. Поговори-ка ты с ним, — попросил Якова.

— Завтра же поговорю, — кивнул Яков, собирая посуду.

Встреча с Осипом

Пока дедушка Мо вёл свой сказ, поднялся лёгкий ветерок — тучи на небе согнал. Луна теперь лишь иногда выглядывала, чтоб одарить округу своим светом. Эрн встал, потянулся.

— Холодом однако веет, к морозу поди, — заключил он, снова уселся на своей лежанке и ожидающе поглядел на умолкшего дедушку.

Тот словно дремал, погрузившись в свои раздумья, лишь время от времени поглаживал бороду.

— Ну как, готов слушать дальше, али ко сну будем отходить? — обратился к Эрну, сладко зевая.

— Да ты ж знаешь, я готов внимать и денно и нощно. К тому же больно любопытно, о чём же поведал дед Осип князю.

— Ну тогда слушай дальше.

*

— На утро следующего дня в доме князя появился Осип, — охранник с мечом за спиной провёл его через сени, тронный зал, ⎯ прямо в комнату Василия. В тронном зале Осип немного задержался, снял с головы шапку и принялся с удивлением и восторгом осматривать помещение: кажется, давно не видел он такой красоты. Охранник вежливо остановился, молча ожидая гостя.

Просторный зал, высокий потолок из толстых бревенчатых перекрытий, за которыми видна крыша. Казалось, она касалась неба. Пол и стены из толстых брёвен удивительно гладкие: ровно обтёсаны и старательно подогнаны друг к другу. Стены украшали большие окна с резными подоконниками и мощные кованые подсвечники с толстыми свечами. Сверху на цепях спускались тяжёлые кованые обручи с масляными светильниками — по две на каждом из четырёх перекладин. Вдоль стен — массивные лавки, накрытые шкурами: видать, здесь проходят собрания знати да княжьи пиры.

На полу в середине зала — крест-накрест две длинные дорожки с красивым узором, вязаные из толстой нити. Одна вела от входа к большому деревянному трону, величественно возвышающемуся на невысоком пьедестале. На концах подлокотников трона умелые руки мастера сотворили медвежьи головы. Другая дорожка лежала поперёк первой меж двух дверей. Пройдя по ней до середины, охранник свернул направо и пошёл к одной из дверей.

Всё в зале выглядело грандиозным, дорого украшенным и пребывающим в чистоте. Деревянные вещи сплошь резные, а те, что из металла, выкованы с удивительным мастерством. Видать, немало мастеров трудилось здесь, чтобы сотворить эдакое чудо.

Наконец, они дошли до двери, охранник отворил её и завёл Осипа в комнату князя, после чего чеканно откланялся и вышел.

— Доброе утро, княже! — поклонился Осип, — как у тебя тут… прям великокняжеские хоромы!

— Добре, мил человек! — ответил Василий, быстро подошёл к гостю, вежливо предложил раздеться, — ты у великого князя не бывал, коли так говоришь, — он даже сам взял из рук и повесил на крючок меховую безрукавку гостя и войлочную шапку.

Гость остался в длинной серой рубахе почти до колен, подвязанной на поясе толстой бичевой, широких штанах такого же цвета, да в лаптях, которые он тщательно вытер о циновку.

— Располагайся тут, а я отлучусь маленько, — сказал Василий, выходя за дверь.

Осип задержался у медвежьей шкуры, не решаясь ступить на неё. Он внимательно осматривал комнату в ожидании хозяина. В сей горнице всё по-иному, — отметил для себя, — тоже дорогое, основательное, но наполненное особым уютом.

По всему видно — хозяин ждёт гостя: в открытом очаге потрескивает огонь, на столе уже стоят угощения, большой кувшин с вином — высокий, с большой ручкой и изящным горлышком, словно шея лебедя. Не иначе — заморский. На светильне, что над столом, горят свечи.

Обойдя шкуру, Осип прошёлся по комнате, остановился перед вышитой картиной с ивушкой.

Из-за чуть приоткрытой двери доносился голос князя: он давал какие-то распоряжения. Вскоре вернулся. Вслед за ним вошли несколько человек из прислуги: один с подносом — поставил на стол, и без того богатый, ещё несколько блюд, другой занялся печью. Вместе с ними — Агафья, дворовая девка. Когда те вышли, она осталась стоять, ожидая указаний — опрятно одетая, в платке, светлой рубахе до полу, расшитой цветным узором и в тёмной безрукавке поверх.

— Ступай, Агафья! — распорядился Василий. — Дальше я сам.

Та послушно попятилась задом, непрерывно кланяясь; так и вышла спиной вперёд, закрыв перед собой дверь.

— Прасковья — жена моя рукодельница — сотворила! — гордо заявил Василий, видя, как Осип внимательно осматривает ковёр. — Там — ещё одна, — он махнул рукой в другой угол.

Старик, молча кивнув, подошёл оглядеть и её.

— Чудесная работа! У супруги твоей великое дарование! — похвалил гость, после чего вернулся к столу, нежно погладил резьбу на его поверхности, потом на лавке… засмотрелся на светильню… — Что за мастер сотворил всё это?! — Осип с восхищением обвёл вокруг руками.

— Савелий, — тихо ответил князь, вздохнул, опустил глаза, — наш, дворовой, ⎯ мастер, каких не сыщешь. Умер уж, но хорошо его помню: как отец он мне был, когда мальчишкой подле него крутился. Всё здесь — его рук дело.

Несмотря на преклонный возраст, Осип оказался довольно живым и подвижным. Стоило ему заговорить или начать двигаться, возраст, только что видимый, будто прятался куда: даже морщины на лице скрывались. Скромность его и добродушие, разлившиеся мягким теплом по горнице, располагали к себе и словно прятали ясный, проницательный взгляд мудрого человека.

— Кто ты будешь, добрый человек, откуда прибыл к нам? — обратился князь, всё ещё испытывая большое неудобство перед незнакомцем.

— Издалека я, — ответил тот, — хожу по миру: то там задержусь, поживу, то там… Вот попросился к кузнецу дворовому поработать малость — он и взял к себе в помощники. Хоть нынче могу снова в путь отправиться, батюшка, коли чего…

— Да полноте… Я не против… — князю показалось, что Осип оправдывается, — ты прощевай меня, отец, что ударил тебя… Не в духе был… Да… чего тут оправдываться… Вина на мне, чего тут душой кривить.

— Да ладно… — махнул рукой Осип, улыбаясь, — чего там. Я обиду и не держу вовсе. Понимаю — попал под горячую руку… Да и сам хорош, — Осип словно защищал князя, отчего тот ещё больше растерялся. — Ты — хозяин всё-таки, благодетель наш… А я — работник, — пришлый, с порядками здешними не знаком. Позволь тебя ещё и батюшкой называть как кормильца нашего?

Василий кивнул головой в знак одобрения, подошёл к сундуку, открыл и достал две деревянные чарки. — Но тебе благодарствую, что зла не держишь — почитай, камень с плеч.

Поставив чарки на стол, Василий наполнил их доверху из кувшина:

— Это — Антипа нашего, травника знатного дар, — слыхивал? — настоечка-то целебная ⎯ её только и позволяю себе.

— А то! Не просто слыхивал, а уже дружен с ним, покуда здесь живу.

— Вона как! А ты присаживайся, да не стесняйся, — Василий показал на скамью, что ближе к окну, сам устроился напротив. — Не откажи разделить со мной трапезу нехитрую во примирение, тогда только сам себя прощу.

— Не откажу, — Осип присел на мягкую шкуру его взгляд устремился на деревянную чарку, стоящую прямо перед ним.

Искусно вырезанная из дерева в очень тонкую стенку, ещё и украшенная медью, начищенной до блеска.

Заметив интерес гостя, Василий аккуратно взял в руки свою чарку.

— Это тоже Савина работа, ⎯ в его голосе вновь послышались грустные нотки ⎯ плотником при доме был, а над наставлениями его до сих пор размышляю, хоть и князь целый нынче.

Осип с пониманием закивал.

⎯ Говорят, и ты — божий человек, мудростью наделён, — Василий незаметно направил беседу в нужное русло. — Что ж, за мудрых людей, коими полна земля наша.

Вмиг опустошённая чарка громко ударила по столу.

Осип опять молча кивнул, последовав почину хозяина.

— Угощайся всем, чего душа пожелает! — князь обвёл руками стол, после чего взялся придвигать поближе к скромному гостю яства: закуски разные да большую миску с запечённой дичью. — Отведай вот свеженького; утречком с охоты принесли, ещё тёплая, из печи только.

Гость вдохнул аромат.

— Хороша-а-а! — протянул с удовольствием, — давненько дичью не баловал себя — всё больше рыбку…

— И рыбка имеется… вот и хлебушек свежий, Агафьин, — подвинул и их ближе к гостю. — А я дюже охоч до дичи, да нынче, отец, не гож я для охоты совсем, — последовал тяжёлый вздох, — хотя завсегда любил занятие сие.

⎯ А что так? ⎯ Осип с интересом поднял голову, оторвавшись от трапезы.

⎯ Да вот, хворь неведомая, будь она неладна! Так подкосила, что жить осталось мне малость совсем. Да-да, — он заметил внимательный взгляд Осипа, — то не я ⎯ лекари в один голос вторят.

Наступила тишина…

Лицо «главного»

Пригубили дичь и тут же вернулись к беседе. Осип первым поднял глаза на князя, будто ожидая продолжения. Тот словно ждал того ⎯ сходу продолжил:

— Тут народ поговаривает, будто ты людей от всякой хвори избавляешь… Так ли оно?

— Та полноте, батюшка… — ответил тот, накладывая себе разных овощей понемногу, — какое ж то лечение? — так, подсоблю иной раз кому в душе своей разобраться, да и только.

— И как, получается?

— Иногда получается.

— А я вот слыхивал, будто ты, отец, целитель необычный, и ту хворь одолеваешь, коя лекарям не по зубам.

⎯ Та не, то как повезёт. ⎯ Осип махнул рукой. — Народ дюже приукрашивает. — Он вернулся к миске.

— Да ты не серчай, что болтают разное, — поспешил успокоить его князь, заодно наполняя чарки. — По правде говоря, больше помалкивают все, аки рыбы — клещами из окаянных слова не вытянешь… — Помолчав, добавил с грустью: — Иногда, говоришь, получается. Отчего ж так?

Осип оторвался от еды, поднял глаза, прищурился, пронзив хозяина своим острым взглядом, да так, что тому не по себе стало.

— Так ведь не всяк готов изменить тому, за кого себя принимает, — последовал ответ, — потому и выходит не всегда.

Старик некоторое время пристально смотрел на Василия, словно оценивая, как слова его проникают в хозяина.

— Здесь хворь начало оберёт, ⎯ Осип постучал себя по голове, ⎯ и чтоб жизнь свою продлить, — продолжил тихим голосом, — надобно кое чему тут, ⎯ снова постучал, ⎯ при жизни умереть… А я над тем не хозяин ⎯ насколько сам сдюжишь, настолько и помощь моя к месту станется.

— Как так умереть? ⎯ развёл руками князь.

— А так: для того меня, кем себя возомнил я и кой так шибко завладел сердцем и разумом моим, что камнем тяжёлым на дно тянет. Вот и ты ⎯ сумеешь камень свой сбросить, стало быть, помогу.

Князь опешил от слов таких, рука его с чаркой, поднятая над столом, так и застыла вверху; а сам он рот раскрыл, ища, да не находя слов нужных. Видать, никак не ожидал он услышать эдакое, да прямо вот так сходу.

Он вернул чарку на место, нахмурился, опустил глаза.

— А коли не сумею? — наконец, выдавил из себя вопрос, ⎯ ну… камень сей отпустить…

Старик молча развёл руками.

— Стало быть, жить мне осталось недолго, — ещё больше нахмурился Василий, громко вздохнул.

— Вижу… — коротко бросил Осип, продолжая внимательно смотреть на князя.

— Не ведаю, чем я пред Богом провинился, ⎯ в голосе князя чувствовалась досада, ⎯ за что он меня так наказывает? — Его пальцы бережно обхватили чарку и крутили её туда сюда.