Маленькие истории о большем

— Ну да, — согласился Василий, — понимаю… — у всякого своя беда.

— Можешь не верить мне, только вижу я, батюшка, стоишь ты нынче у самой пропасти. Далее — нет пути. Либо падай в неё князем, либо оставь его, да ступай туда, куда он ни за что не пошёл бы при жизни. А уж кто сильнее из вас: настоящий ты, али тот, за кого принимаешь себя, то мне не ведомо.

— Ну да, — снова согласился князь, — а чего я теряю, коли рассудить по уму? Всё одно — не жилец! Почему бы и нет? На кой мне теперь воля его ⎯ княжья?

Теперь разумею, ⎯ усмехнулся Василий, ⎯ почему сказал ты в начале, что не каждый себе изменить готов, чтобы исцелиться.

Осип кивнул в согласии да продолжил:

⎯ Ежели поразмыслить, так себе как раз и изменяем в угоду тому, кем не являемся вовсе. А тебя государь понимаю! Ой как понимаю! — Осип кинул сочувственный взгляд на растерянного Василия, — знатному князю нынче нелегко: есть, что терять, есть о чём жалеть… — старик неотрывно осматривал комнату, качая головой и искренне сожалея. ⎯ И верно, выбор, перед коим стоишь, ой как непрост!

Озадаченный взгляд Василия остановился на очаге. Множество мыслей самых разных проносились в его голове.

— Князь уважения и почтения достоин, спору нет, ⎯ добавил Осип, ⎯ но поистине большим станешь, когда в душе своей превзойдёшь его. Вот уж поистине хозяином судьбы своей оборотишься. Тогда и вкус обретёшь, даже князю неведомый.

— М-да-а-а… — задумчиво протянул Василий, — кажись, приходит разумение, о чём толкуешь, отец. Что ж, — он вытер губы, — немало узнал я нынче. От души благодарен тебе! Боюсь только, не одолеть мне столько за раз ⎯ хочется одному побыть, да поразмыслить. А завтра ⎯ уважь хозяина, да загляни к болезному к обедне.

— Отчего же… С превеликим удовольствием! За дивную трапезу благодарствую, государь, давненько не потчевался с таким удовольствием. ⎯ Осип встал, томно потянулся, всем видом показывая — пора и ко сну готовиться. Потом вдруг подался к Василию и шёпотом, словно делясь сокровенным, произнёс: — Скажу напоследок… Отныне, батюшка, время очень ценно для тебя. Каждая его щепоточка стоит ой как дорого — не теряй попусту: думай, чувствуй, дерзай, радуйся и злись, коль понадобится, но всё одно не теряй — дерзай. Боль придавила — терпи и продолжай дерзать! Другого времени у тебя больше не будет. Вот тут и воля твоя княжеская сгодиться может.

Теперь для тебя весь мир говорить и показывать будет — слушай и замечай каждую малость: в них, в малостях этих ответы кроются, тебе ой как нужные!

Потом с поклоном удалился из горницы.

*

Дедушка Мо устало потянулся, зевнул, издав продолжительный звук. Из леса слышался успокаивающий шум листвы. Воин усердно разминал затёкшую ногу, его вопрошающий взгляд устремился на друга: ждать ли продолжения?

— Да, чуден твой сказ — так бы и слушал. — Лёгким движением руки тёплая накидка опустилась на плечи воина. Не дождавшись ответа, Эрн, подпрыгивая с ноги на ногу сорвался в лес облегчиться; когда вернулся, дедушка уже лежал на боку.

«Пожалуй, продолжения не будет, — подумал с сожалением, — дай бог, завтра сложится». Усталость быстро дала о себе знать: сон вскорости одолел, стоило прилечь и укрыться тёплой шкурой.

Поутру задул северный ветер. Эрн поднялся первым, побегал чуток вокруг дерева, разминая конечности.

Мо взялся за шитьё: разложил на лежанке верхнюю одежду с прорехой на боку, нити, иглы, нож… и погрузился в работу, тихо напевая себе под нос. Его лоб и лицо изо всех сил напрягались, морщинились при каждом стежке, будто не игла, а сам он с трудом протискивался сквозь плотную ткань.

Воин, с улыбкой поглядывая на друга, занялся приготовлением еды.

Вскоре друзья отправились в путь. Всю дорогу шли молча. Эрн перебирал в памяти рассказ о князе Василии: сможет ли тот отказаться от всех благ ради возможной жизни в нищете или выберет привычную жизнь с быстрой кончиной?

К вечеру с несколькими остановками путники достигли большого хвойника.

— Вот за ним начинается наша гряда. — Дедушка вытер пот со лба, зорко всматриваясь вдаль. Потом долго смотрел на небо, прищурив глаза, словно прислушивался к чему-то.

— Дождь будет, — наконец, выдохнул Мо, — придётся навес мастерить.

— Какой дождь? Вон небо почти чистое, да и ветра нету, — возразил было воин, но тут же осёкся, вспомнив, с кем он идёт.

Дедушка никогда не ошибался в своих прогнозах. После недолгих усилий, ставших привычными, справный навес уже возвышался над будущим костром. Умостив лежанки, друзья принялись за приготовление пищи. Горячая, вкусная и пахучая похлёбка изрядно порадовала, утолив голод после долгого пути.

Темнело. Небольшой ветерок пригнал-таки мелкий дождик.

— И как ты догадался, что дождь будет? — удивился воин. — Ведь ничто не предвещало такого, — не было ни перьевых облаков, явных предвестников дождя, ни ветерка?

Мо лишь пожал плечами, однако хитровато-улыбчивый прищур дедушкиных глаз говорил — знает старик секрет, дразнит, интерес испытывает.

Умостившись на лежанках, Эрн снова заговорил о дожде:

— Вижу, знаешь, отчего чутьё твоё отталкивается, когда дождь, ветер али снег предвещаешь. Бурю не раз предсказывал, когда вокруг тихо-спокойно. Может, поделишься секретом своим? — не унимался воин.

Мо не всегда отвечал — только если он, воин к этому готов, как говорил дедушка. Чаще же просто молчал, хитро улыбаясь. Иногда отвечал, что интересу праздному — не причина всё сходу выкладывать: пользы от того никакой, как сытому от пищи. Надобно дождаться потребу, тогда и говорить.

«Кто знает, вот теперь у меня потреба али просто интерес? — размышлял воин, глядя на Мо. — Как по мне, так разницы не вижу. А он-то видит и сам всегда решает. Стало быть, знает, готов я иль нет. Пусть будет как будет, может и вправду я ещё не готов и чего не ведаю для того».

Тихий голос дедушки прервал ход размышлений:

— Мир, нас окружающий, живёт не отдельной жизнею, не сам по себе, а вместе с нами. Мы — его часть, как вон та птичка на ветке, что сейчас взирает на пламя костерка, и вот этот муравей, — дедушкин палец указывал на отчаянного муравьишку, заползшего на ручку кружки. — И вместе с этим лесом, и с каждым деревом в отдельности, и с каждым листочком. Всё вокруг и мы с тобой, дружище тоже единый живой организм. Ты же чувствуешь в своём теле голод, жажду, боль. Чувствуешь потребность в нужде. Так и мир, — Мо обвёл рукой вокруг, — как и тело твоё, говорит, чего ему потребно и на что наметился. А не видишь и не чуешь его, потому как отдельным себя считаешь. Оттого по догадкам да приметам только и разумеешь.

А как о дожде узнал? Так представил, как костерок разведу, как присяду у огонька… Затих в грёзах своих, а в них — навес видится. Стало быть, дождик будет. Вот и весь секрет, — Мо развёл руками.

Воин лишь покачал головой. «Не договаривает чего-то… — подумал про себя, — ну, стало быть пока и этого с меня достаточно».

— А про князя-то дальше расскажешь? — шея вытянулась в ожидании.

— Ну, отчего же не рассказать — расскажу. Самому любопытно, что там дальше, — улыбка соскочила из дедушкиных уст.

— Как так?! — почти вскрикнул воин, приподнялся на локте, с изумлением глядя на друга. — Ты чего, и вправду не знаешь, что дальше будет, когда сказываешь?

— Ну-у… иногда знаю, — захихикал Мо, будто сам удивлён.

— Да ну тебя! Опять за своё! Не поймёшь, шутишь али правду говоришь!

— А разве то важно? — ответил дедушка уже задумчиво, — имеет ли какой вес? Всяко ведь интерес у тебя вона какой: не удержать, ночи напролёт слушал бы.

— И то правда, — ухмыльнулся Эрн, озадаченно почесал за ухом и снова улёгся, — но уже так, чтобы видеть рассказчика.

Устроившись поудобнее, с нескрываемым удовольствием заключил:

— Как по мне, лучше бы ты и вовсе не умолкал ⎯ сказывал да сказывал истории свои чудесные. Аки дивные сны они.

— Сны, говоришь… ⎯ захихикал Мо, ⎯ что ж, тогда слушай.

Мо тоже умостился — спиной к стойке навеса, — неспешно отпил из кружки горячего напитка, его тихий, слегка хрипловатый голос бережно унёс в мир жизни князя Василия.

*

После того как Осип оставил князя, тот долго ещё сидел у печи, глядя на догорающие угли. — Вот так беседа! Как снег на голову! А, с другой стороны… будто приоткрылась тайная завеса, на миг осветив, что деется в глубине души нашей. Удивительный человек, этот Осип! Говорит просто, а в самую суть попадает. Видать, многое ведомо мудрому страннику. Пленён был, в Египте жил…

Приступ боли неожиданно ворвался в размышления, вернув на бренную землю. В этом старик несомненно прав: скоро, очень скоро придёт конец его княжескому правлению. Однако, отец всегда повторял будущему наместнику — настоящий князь стойко сносит все беды и напасти, подавая пример другим, даже смерть свою принимает достойно, яко и подобает божьему ставленнику. Коль народился с титулом, стало быть, ставленник божий и есть!

Боль усилилась, пришлось отпить лечебного снадобья, прилечь на лавку и укрыться шкурой, поджав ноги: так легче переносить приступы. Внутренний взор устремился в былую жизнь.

Эх, всё же как славно прожиты те годы, что позади остались. Всё куда-то стремился — скуки не знал. Сколько замыслов всяких разных в голове кишело, сколь устремлений далёких! Что-то воплотил уж — стараниями да доброй волею, — а что-то наметил только: новую усадьбу на пригорке у самой реки построить, лес охотний за косогором насадить, ребёночка-наследника дождаться да вырастить, в Новгороде дом приобресть, чтоб в свет с любимой женой выходить для услад мирских… — Пред глазами словно наяву проплывали такие далёкие и такие желанные образы будущих свершений.

Да что теперь! — тяжёлый вздох оторвал от навалившихся грёз, — не бывать всему этому!

Долго ещё сон не желал приходить. В голове то и дело всплывали обрывки разговора с Осипом и тут же — далёкие, манящие но уже навсегда уходящие в небытие мечты.

В конце концов, в обнимку с болью всё же уснул. Напоследок будто заглянул ещё раз в хитрый прищур старика, изрёкшего странные слова: «Теперь для тебя, Василий, весь мир говорить и показывать будет — слушай и замечай каждую малость: в них, в малостях этих ответы кроются, тебе ой как нужные!»

Утром разбудил переливистый гогот птиц за окном. Точно взбесились, окаянные, пытаясь перекричать друг друга. И так надрывно старались, будто жаждали во что бы то ни стало доказать свою исключительность. Ни одна птаха явно не хотела отступать и сдаваться.

Рука потянулась к окошку ⎯ небольшое усилие и ставенка со скрипом распахнулась настежь. Птичий шум буквально ввалился в горницу.

Что ж вы там разбушевались-то, бестии?! — В ногах ещё ощущалась ночная слабость — пришлось опереться руками о стол. Голова протиснулась в маленькое оконце и вот он — утренний мир.

«Однако же…» — лёгкое раздражение от столь шумного начала дня сменилось удивлением: птицы одна за другой, издавая угрожающие крики, камнем падали вниз и атаковали не на шутку испуганного кота. А под окошком на земле в двух-трёх шагах от стены, нахохлившись, сидел птенец, ⎯ уже изрядно оперившийся, но ещё, видимо, не научившийся летать. Вся птичья братия превратилась в единое воинство! Кот всё пытался приблизиться к птенцу, да где уж там: чем ближе подходил, тем яростней атаковала его пернатая армия.

Наконец, тот не выдержал, заорал натужно и со всей своей кошачьей мочи дал дёру. Птицы же покружили, покружили напоследок да и разлетелись кто куда; лишь две остались: уселись на ветку и с интересом поглядывали то на птенца, то на Василия.

Только что строгое лицо князя засияло улыбкой: «Надо же, чего они ждут? Не меня ли? А ну-ка проверю». В ногах чувствовалась усталость, но сонливость прошла.

Вышел во двор, осмотрелся. — Ага, вон оно, гнездо.

Потёр руки о траву, чтоб запах отбить. Пока брал в руки птенца, шёл к дереву, приставлял лестницу, птицы сидели на ветке смирно, внимательно наблюдая за происходящим. И едва птенец очутился в своём доме, тут же сорвались с ветки и полетели к своему отпрыску, — похоже, к единственному.

А где же защита, где воинство? Отчего на меня не напали-то? Или… чуют, малые, кто помочь может? — Тут же вспомнились слова Осипа о каждой малости вокруг, так для него теперь важной. — Ну и что же в этих птичках кроется, чего глазу не видать?

Дворовая девка, заслышав шум, прибежала спросить, чего хозяину требуется. Да так суетилась потом под боком, что все мысли и вопросы из головы улетучились, — как сон утренний, только что поглотивший своими неведомыми глубинами, исчезает вдруг, будто и не было ничего.

После небольшой трапезы захотелось пройтись да подумать о тех самых малостях.

Извилистая тропинка к лесу завлекала частыми изгибами: давай-ка, пройди ещё чуток, и за поворотом будет тебе новый вид, а с ним ⎯ и мысли дивные. Свежий утренний воздух проникал в самые глубины — хотелось дышать в полную грудь; но боль точно кот за окном: с каждым вдохом всё норовила напасть и съесть.

А что ежели… — неожиданная мысль заставила остановиться, — переодеться, чтоб люд не узнавал, да и пойти в какое село подальше: побродить средь народа, посмотреть, послушать, примерить, так сказать, рубаху простолюдины?! Что там Осип про лицо толковал? Вот и погляжу. Похлёбку-то, прежде чем есть, на вкус бы попробовать. Али не так? А что! Правда, далече не уйти — слаб дюже — но ежели с подмогой, да прикрыться получше, так и ближайшее сойдёт!

Задумка так по душе пришлась, что вмиг загорелся: по возвращении в палаты нашёл старые рваные одежды, накидку, чтоб лицо прятать и прочее старьё. Всё собрал и сложил в мешок.

К тому времени и Осип подошёл. Агафья принесла свежего сбитня с пирогами и вскоре беседа их продолжилась.

Пока беседа не вернулась к прежней своей глубине, некоторое время обсуждали дела хозяйственные, погоду и прочее. Потом князь поделился своей задумкой, на что гость одобрительно закивал. Когда же Василий посетовал на здоровье, Осип и сказал:

— А ведь хворь дюжая не приходит по случаю, батюшка, ⎯ старик хитро прищурился, словно ещё одну тайну приберёг для князя, ⎯ она будто хищник, запахом пищи одержимый.

— Хищник?.. ⎯ оживился тот, ⎯ о, да, у хищного зверя нюх будь здоров!

— Вот-вот… И чем крупнее добыча, тем сильнее хищник. Так ведь?

Князь закивал, соглашаясь, но не понимая, к чему тот клонит.

— Случаются мелкие хищники, — продолжал Осип, — они приходят за тем, что ценно для тебя, ⎯ от чего трудно, но можно отказаться. Есть покрупнее, — те приходят за самым дорогим сердцу твоему, ⎯ без чего жизнь не мила.

Но самые крупные… за тем приходят, на чём вся твоя жизнь привычная зиждется и в чём по обыкновению себя самого видишь.

⎯ А-а-а… лицо… ⎯ вздохнул Василий.

⎯ Отделить себя и отказаться от сего ⎯ мало кому под силу. А хищник что, ⎯ он своё заберёт, а не жизнь твою. Жизнь ты сам отдашь, потому как от основ тех её отделить не могёшь.

— Хм… — Василий от любопытства подался чуть вперёд к Осипу, ⎯ как охотник давний, знаю ⎯ вовсе не нужна хищнику жизнь чужая: плоть ему потребна ⎯ брось зверю кусок мяса побольше, он возьмёт, да не тронет тебя самого. То ⎯ не человек, что в злобе своей смерти другому желает.

⎯ Вот-вот, ⎯ согласился Осип, ⎯ зверь же, о коем толкую, ⎯ особенный! ⎯ он огляделся по сторонам, ⎯ здесь пища его, ⎯ постучал себя по голове, ⎯ незримое в нас плоть обретает, а потом начинает жирком заплывать. А жизнь… ⎯ старик приложил руку к груди, ⎯ она завсегда из пепла возрождается и новые пути рождает.

⎯ Ох, верно, отец, ты в дальних странах мудрости набрался! Чудны слова твои, да сказать поперёк нечего! И неужто нам не можно привязаться к чему всей душой?!

⎯ Уж больно жаден человек, ⎯ ответил гость, вытер рукавом усы, взял свежий пирожок, откусил… ⎯ Ему бы делиться, отпускать а не привязываться, на худой конец ⎯ не бояться терять: помаленьку скармливать мелким хищникам жирок тот. Жизнь-то, ⎯ она мудра ⎯ сама норовит от жира избавить тебя. Откуда, думаешь, хищники берутся?

Князь внимательно слушал, лишь молча кивая в ответ да попивая горячий сбитень.

⎯ Ан нет! ⎯ продолжил старик ⎯ вона какие стены воздвигаем, дабы сохранить всё до малости. Растёт жирок, копится, а вместе с ним ⎯ беспокойства и страх. На запах его хищник и идёт, ⎯ тот, кому стены нипочём.

А большой хищник не придёт прежде, чем сотня мелких не наведается к тебе. Не накормишь их — придут те, что крупнее да злее. Их прогонишь, али отгородишься — жди самого страшного зверя, — он уж почуял запах страха. Что ему заборы да стены! Закроешься снаружи — придёт изнутри, — придёт и всё отымет.

Осип, немало сказавший, будто осёкся, замолчал и так увлёкся трапезой, что будто забыл на время о серьёзности речей своих.

⎯ Я так разумею… ⎯ наконец, задумчиво протянул Василий, ⎯ ты не о богатствах толкуешь.

⎯ Верно разумеешь. ⎯ Гость оторвался от пирожков, поднял глаза. ⎯ В привычке любой ⎯ огромная сила сокрыта, аки в кувшине с пищей, что в погреба сносим впрок. Полны погреба наши, а мы голодаем! Ступай, батюшка, в погреба свои за силушкой!

⎯ За страхом, говоришь, приходит… ⎯ сказал князь, тотчас тяжело вздохнув.

⎯ Хищник, что пришёл к тебе, ⎯ продолжил Осип, ⎯ непомерно сильный, свирепый и очень хитрый. Даже не пытайся обмануть его — не выйдет: ему не потребно то, что самому тебе не любо. За самым ценным пришёл — за жизнью знатного князя, и просто так с ним не совладать.

Василий погрузился в раздумья, склонил голову, потупил взгляд.

Опять слова мудрого старика взбудоражили душу, всё перевернули внутри, множество вопросов родили. Ещё немного и его уж не будет вовсе! Что теперь все его княжьи устремления и заботы, и где теперь могущество князя, служившее опорой?

Прав старик — страх его тем сильнее, чем более опирается он на туман своего могущества, чем сильнее обманчивая вера в то, что он и есть тот знатный князь, а не всего лишь лицо, что надел на себя.

— Должно быть, ты прав, — наконец Василий поднял глаза. — По-твоему выходит, и болезнь ⎯ не напасть вовсе, а едва ль не во благо?!

Осип молча кивнул. Василий почесал затылок, вновь задумавшись.

— И всегда имеем, стало быть, чем накормить хищника, просто не ведаем порой, что же ему надобно.

— Выходит так, — согласился Осип, отхлебнув сбитня.

— Вот так задачку ты мне задал! — князь снова встал, вдохнул-выдохнул громко, беспокойно заходил взад-вперёд, поглаживая бороду.

— Ты намного больше, батюшка, чем знатный князь. — Осип улыбнулся. — Уж поверь старику: стал бы я иначе беседы с тобой вести подобные? Когда-то и я был на твоём месте, да и позже исцеления чудесные видал, что люди сами сотворили.

Жизнь больного князя — больная жизнь, ⎯ протянул Осип, тоже громко вздохнув. ⎯ Вот — пища для зверя. Новая жизнь — снадобье. Не будет князя — не будет и болезни, ничего и лечить не придётся.

Василий вернулся на место напрочь потерянный.

— Не жалей… — тихо обратился Осип, — «главного» в себе — он довольно пожил, да ещё и всю силу у других «тебя» отнял, в погреба несметные сложил. Чем не хищник?

Василий кивнул:

— Как не жалеть?.. Столько надежд, да мечты мои… — смогу ли?..

— То — мечты князя, — ответил Осип, — нынче они ⎯ аки горизонт, что всегда манит. Только вот… горизонт-то есть, а дороги ⎯ уже нет. Стало быть, время пришло поменять мечту да поискать дорогу иную с горизонтами новыми. А чтобы тебе полегче стало, чтоб голова для нужных раздумий чистой была да боль не донимала, вот тебе снадобье хитрое на особой травке настоянное. Пей после еды по глотку да помни слова мои о каждой малости, коя знаком тебе послужить может.

Осип протянул Василию кожаный бурдючок.

— А задумка твоя хороша, батюшка ⎯ выйти из палат своих к людям. Сходи-сходи.

⎯ Добре, отец, ⎯ закивал Василий, крепко сжимая в руке столь нужный ему дар. — Вот как раз и выпью после утренней трапезы, — немного волнуясь, развязал нить и глотнул из бурдюка. — Ой! Ох и горькая же твоя настойка!

Осип лишь весело засмеялся.

Разговор длился недолго: пришёл Яков с грудой забот, кои без хозяина не разрешить.

⎯ Благодарствую, отец, за поддержку и мудрые слова твои! За настойку твою — особенно! Без того совсем худо мне было бы. ⎯ Василий встал из-за стола, ⎯ вынужден покинуть тебя и надеюсь на продолжение. Яков останется с тобой и проводит.

В этот миг взгляды их встретились… На миг две благодарности обняли друг друга. Благодарность князя его самого не удивляла, а вот благодарность Осипа… Кажется, он всей душой был вместе с Василием. Как бы то ни было, сейчас этот человек — единственной опорой стал для стоящего на краю жизни, когда всё прочее медленно превращалось в туман.

На том и расстались.

Хворь-село

Следующим утром князь первым делом распорядился снарядить лошадь и в сопровождении двух конников направился к Хворь-селу. Так в народе звали село на южной границе земель. К нему вела единственная дорога от княжьих владений, но люд сходился в село отовсюду на довольно крупный для здешних мест рынок.

«Там меня мало кто в глаза видел, а в такой одежонке и свои не узнают», — решил Василий.

Путь дался нелегко: уж больно ослаб он за последние дни — когда-то полдня хватало, чтобы туда и назад обернуться, теперь же приходилось часто останавливаться на привал и даже заночевать. Боль, и в самом деле, отступила после чудной настойки Осипа, голова стала ясной. Все снадобья знаменитых лекарей в подмётки не годились этому.

В густой дубраве недалеко от села Василий разбил лагерь и велел сопровождающим ожидать его здесь. Сам облачился в старые одежды, взял в руки палку и, прихрамывая, направился в село.

На рынке было людно как никогда. Шум, гам, ржание лошадей, запахи специй… ⎯ суета вмиг поглотила Василия. Местные торговцы и пришлые громко зазывали, расхваливая свои товары, но князь не за тем пришёл ⎯ он целиком погрузился в людскую суету, примеряя на себя новое лицо.

Неспешно прохаживаясь меж телег и торговых рядов, он пристально всматривался в людей, внимательно прислушивался к чужим разговорам и спорам. Отрешённость, подобно тишине, позволяла видеть и слышать то, чего прежде не замечал. Неудержимая сила сбыть товар подороже, а купить подешевле, обмануть или схитрить, вызвать доверие или жалость… ⎯ Василий заворожённо прикасался к «лицам» людей, о чём накануне поведал Осип.

Прежде ему всё подавалось на блюде уже готовым, а тут ⎯ из первых рук, живьём. Вон, мужик упряжь покупает, цену норовит сбавить, да всё напрасно: не уступает торговец. Мужик тоже не сдаётся, причитает: «Детки малые у меня, ⎯ голодные сидят нынче. Без упряжи-то семью не прокормить; старую ночью увели, слава богу, лошади в конюшне закрыты ⎯ с замком не сладили, но всю упряжь со стойла забрали ироды!» И так правдиво жалился, так причитал, даже слезу пустил, что не выдержал торговец натиска: проникся всё ж да уступил. Довольный мужик перекинул покупку через плечо и засеменил к реке, к стойлам с лошадьми для приезжих.

Преисполненный любопытством, Василий пошёл следом. Мужик подошёл к серой кобыле, сунул новенькую упряжь в мешок, бодро забрался в седло и, подёргивая за узду, вальяжно направился по дороге.

«Вот плут! — тихо произнёс Василий, качая головой, ⎯ наврал с три короба, хитрюга эдакий!» Он долго провождал взглядом удаляющегося наездника.

Со стороны сараев вместе с запахом свиного навоза донёсся громкий разговор. Двое здоровяков нависли над пожилым тщедушным мужичком в рваной одежонке, что-то требуя от бедолаги. Василий подошёл поближе, держась в сторонке, прислушался и быстро понял, что от того хотят. Здоровяки требовали вернуть долг. Мужичок виновато оправдывался: нет, мол, денег пока, но вот-вот всё отдаст. Похоже, ему не верили: видать, уж не впервой пытаются вернуть своё.

Вскоре здоровяки вышли из себя и принялись пинать должника. Тот лишь беспомощно перекатывался от одного к другому, словно мешок, набитый тряпьём, да всё умолял ещё чуток подождать. От сильного пинка должник ударился о стену сарая, скатился вниз, угодив прямо в грязную жижу свиного дерьма, где уже плавала сорванная с него шапка. Плюх! — раздался оскорбляющий всякое достоинство звук. Руки мужичка с покорностью униженного опустились в жидкое дерьмо.