Маленькие истории о Большем

— Нет надобности на Бога пенять, — в прозвучавшем ответе не было упрёка, — ты сам к тому пришёл.

— Быть может и так, — отвёл глаза Василий. — А может и… подскажешь чего, а то и поможешь?

— Вот уж не скажу сходу, батюшка… — пожал плечами Осип. — Одно вижу как есть — богатому князю, что нынче предо мной, у коего много земель и слуг, да себе цену знающему… ⎯ верно, недолго ещё ходить по земле-матушке.

Потерянный взгляд хозяина прошёлся по горнице, застыв на языках пламени в печи. Да, этот загадочный странник всё более удивлял его, — и прямотой своей, и необычностью речей. Василий сидел перед ним, слегка склонив голову, словно нашкодивший сынишка пред строгим, но всё понимающим отцом. Не было у него и малой толики негодования перед неподдельной честностью этого простого мужика и его страшной правдой.

— Но ведь бывают же чудеса!.. — Василий словно что-то выпрашивал. — Уж наслышан я о таких, хоть и молод ещё — и сорока годков не прожил.

— Чудеса? — глаза Осипа широко раскрылись, словно увидели что-то знакомое.

— Ну да… Я вот непрестанно молюсь да бога прошу, чтоб помог грешному. Хотя… — князь вспомнил вдруг, что на сей счёт целитель говорил Анюте и замолчал, опустив голову.

— Ну да, — согласился Осип, — оно-то хорошо, только бог творит чудеса свои через нас, — старик вновь перевёл взгляд на чарку. — Коли решишься совершить одно маленькое чудо, что в твоих силах — Он непременно поможет тебе в этом ⎯ так великое чудо и свершится.

Князь снова поднял глаза на мудрого гостя, в них будто сверкнула надежда. Осип осмотрелся по сторонам, словно пытаясь убедиться, что рядом никого нет, подался вперёд и тихо, словно по секрету, добавил:

— Ты даже не представляешь, как Он мечтает, чтобы ты содеял это. А нет, так ни твои, ни чужие молитвы уж ничего не изменят.

— Хм… Дивные слова сказываешь, — протянул князь озадаченно, — вижу, мудрый ты человек… Видать, из монастырских будешь…

Осип лишь улыбнулся, но ничего не ответил ⎯ вместо этого вернулся к трапезе. Василий последовал за ним.

— Всё ж растолкуй мне, дураку, что же делать-то надобно? — наконец поднял голову хозяин.

— Что делать, говоришь? — тихо и задумчиво протянул Осип. — Готов ли ты, батюшка, снять с себя лицо, к коему прирос всей душой. Видать, изжило оно себя. Оно ведь как ⎯ у всего свой век.

— Лицо?.. — и снова князь застыл в недоумении.

— Оно самое, — Осип закивал. — Тот, кем себя почитаешь. А кто ж ещё, думаешь, грезит в нас о бессмертии и процветании нескончаемом? Но… — Осип вновь развёл руками, — увы… у Бога свои виды на нас, и не всякая задумка наша с его замыслами в согласии пребывает.

— У Бога… это да… Ну, давай, за Господа нашего всевидящего! — Князь опрокинул следующую чарку.

Осип одобрительно кивнул, поднял свою, но испил не спеша, смакуя не шибко хмельной напиток.

Чарки будто по задумке своей малы были, ⎯ для того, чтоб попивать целебные настойки неспешно и помалу, да речей заздравных побольше говаривать.

— Лицо, говоришь… — тихо пробурчал себе под нос князь, будто слова гостя о чём-то ему напомнили. — Хм…

«Не гордыня ли поселилась в душе моей? — первым пришло в голову князю в ответ на слова Осипа, — и верно, сложно князю, властью облечённому, избежать сей участи. Но хворь, — она ведь не выбирает между князьями и простым людом! Стало быть, не о том речь ведёт этот загадочный старик».

— Думаешь, ты един? — продолжил Осип, уже чуток захмелев, — думаешь, у души твоей одно лишь лицо? Н-е-ет, — тут же ответил, покачав перед собой указательным пальцем, — у неё мно-о-го лиц, потому мно-о-го в тебе разного люда пребывает…

— Вот как?.. Давай-ка растолкуй! — Василий отпрянул назад, упёршись в спинку. Он ждал ответа.

— Ты — большой… — продолжал Осип, — ты — не одно, тебя ⎯ много, но ты выбрал одного, самого знатного; его главным и поставил над собою… Его одного слушаешь, ему одному служишь.

— Что ж, противиться не стану, есть правда в словах твоих, — ответил Василий, — кто ж я ещё для себя самого, коли не князь? И князь, скажу тебе, не последний самый! Хотя… ⎯ тотчас осёкся, ⎯ кому-то я — друг, кому-то — брат… муж…

Осип кивнул в ответ.

— И всё же, — тотчас продолжил, — знатный князь — вот он — главный «ты». Он столь знатен, что всё место в тебе занял без остатка… Остальные — в слугах у него да в подмастерьях, а иных знатный князь и знать не знает, а то и вовсе не желает принимать в палатах своих.

Князь молча внимал; Осип говорил не спеша, то и дело бросая острый взгляд на хозяина:

⎯ Внутри каждого из нас — своё княжество, над коим никто иной не властен, кроме того, кому сам власть даруешь. И ведь как ты владеешь землями и слугами, так и лицо наше по обыкновению владеет нами безраздельно.

— Чудно сказываешь, — слегка хмыкнув, улыбнулся Василий, — но, однако, слова Осипа показались ему занятными.

— Вот, скажи, как князь, своё дело знающий. — По лицу Осипа скользнула хитрая улыбка. — От тебя ли только сила княжества твоего зависит?

— Разумеется, нет! — развёл руками Василий, — ещё отец мой наставлял: не тот хороший правитель, кто за всех всё решает и себя лучшим видит, а тот, кто слышит других и собирает в дружину людей, его самого в разных делах превосходящих. А коли нет таких, то взращивает и пестует их сам, да горой за них стоит. Лишь тогда народ его будет предан хозяину своему до последнего.

— Вот! — Осмелевший Осип потянулся к чарке. — Позволь мне за князем поухаживать, а то, ей богу, неловко мне столько заботы принимать, да тем же не ответить.

— Давай, отец, не робей — наливай! — засмеялся Василий, довольный, что беседа обещает быть дивной и непринуждённой. — Скажу тебе, в горнице сей абы кого не бывает — только те, кто более всех дорог мне.

— Заметил уж, — Осип принялся наполнять чарки, — я сразу почуял, как вошёл: всё здесь пропитано любовью и заботой; и медь вся, бьюсь об заклад, тобою, а не прислугой, до блеска начищена.

— Так и есть! Ох и меток глаз твой! — Василий засмущался, — ай да непростой ты человек, Осип! Ай, непростой! И чего я тебя раньше-то не заприметил?

— Верно, мудры слова отца твоего ⎯ возьмём их с собой ⎯ сгодятся. За него, стало быть! — Осип уважительно поклонился, позволив хозяину первому протянуть руку с чаркой к чарке гостя. — Хороша наливочка! Ой, хороша! И не хмелит почти — поболтав её во рту, проглотил, задержался на миг да с наслаждением выдохнул. Послав следом за наливкой солёный огурчик с поджаристым крылышком, он продолжил:

— Так и в княжестве, что внутри нас: в здоровой душе каждому слово даётся, а коли надо — и власть. Мудрый правитель умеет замолчать, выслушать каждого, даже упрямого… прежде чем слово своё последнее объявить. А вот в больной, хворой… — как в плохом княжестве — всё один за всех решает и слушать никого не желает. А плоть, — она что?.. — следует за душой преданно, да и только. Таково моё разумение, хочешь — верь хочешь — нет.

— Не стану спорить, — ответил князь задумчиво, — уразуметь бы ещё, о чём толкуешь. Ну, сказывай дальше.

Осип продолжил:

— Так и живут все, выбрав себе лицо, — главного: бедного крестьянина, хитрого торговца, сильного али слабого человека… — выбор тот границ не имеет. И не важно, каково положение в миру, важно, что внутри творится.

— А ведь так оно и есть! — согласился князь, закусывая солёными грибочками.

Большая капля воска упала вдруг рядом с чаркой Осипа, потом ещё одна. Тот поднял голову — свеча на светильне течёт. Встал, бережно поправил, неспешно вернулся на место.

— А лицо не только у знати дюже большим стать может и в душе всё заполонить, — продолжил гость. — Скажу тебе, у иного правителя внутри — мир и согласие, а у холопа простого — деспот и тиран. Вот ведь оно как! У самого обычного лаптя, кой день ото дня соху из рук не выпускает, лицо, главный внутри порой всю власть в княжестве души своей прибрал. Одна утеха у такого «господина»: жену отлупить, детей… — да чего там… всяк «господин» завсегда найдёт себе слуг. И чем могущественнее власть главного в нас, тем неизбежнее судьба наша.

— Любопытно. Не ему ли Бог время отмеряет? — Князь встал из-за стола, подошёл к очагу, подбросил в огонь поленце. — А может ты и прав — сами же и отмеряем, — Василий задумчиво смотрел на огонь. — Стало быть, княжество моё чахнет нынче…

Василий умолк, погрузившись в глубокие раздумья.

Осип почтительно взглянул на князя; застав того в задумчивости, вновь занялся дичью. Тишину нарушал лишь усилившийся треск огня в печи, да постукивания ветки дерева в окошко. Всё крепчая, ветер сотрясал бедное дерево так, что, казалось, оно в страхе перед стихией раскидывало свои руки-ветви в разные стороны, пытаясь уцепиться, — то за дом, то за землю.

— И всё же… — вернулся к разговору Василий, ⎯ что я не так делаю-то? И как теперь исправить всё?

Он порывисто отошёл от очага, возбуждённо заходил взад-вперёд… потом подошёл к окошку. Его сильная рука железной хваткой сжала в кулаке занавеску, взор безнадёжно нацелился вдаль сквозь мутное стекло окошка, — на всполохи далёкой грозы.

— Видать, выбрал ты себе лицо большо-о-ое… но со стезёй короткой, — ответил Осип, — и уж нету времени с «главным» твоим разбираться — теперь, пожалуй, проще правителя поменять, покуда княжество твоё и вовсе не распалось.

— М-да… чудно всё это, — закивал князь, его голос заметно дрожал; никогда прежде не слыхивал он ничего подобного. ⎯ Но скажи, могёшь ли помочь мне, исцелить от хвори окаянной?

— Я — нет, — прозвучал ответ, в котором никакой надежды, — кто я таков, чтобы в дела княжества твоего невидимого вмешиваться? А вот ты… — кто знает. Могу лишь совет дать да направление указать. Воспримет ли знатный князь слова мои — не зна-а-ю.

— Давай, отец, свой совет! — громко объявил Василий, будто давно ждал таких слов.

От любопытства и душевного напряжения он сел за стол, придвинулся ближе к гостю, отодвинув чашку с едой в сторону.

— Говорю тебе, — ответил Осип, — излечить не излечу, но коли сможешь заново родиться — хворь твоя сама уйдёт, ⎯ с тем, кто умер; а у того, кто родится, ей места не найти. Уж не знаю, сдюжишь ли? — хитрый взгляд старика скользнул по Василию. — Сымешь лицо князя — будешь жить, а нет — сгинешь.

— И что делать надобно мне? — в глазах князя вновь вспыхнул слабый огонёк надежды. «Вот уж верно, — проскочило в голове, — Осип этот, несомненно, лекарь необычный, а слова его — глубоки… хоть и непонятны порой», ⎯ давай, выкладывай это самое направление своё!

— А что для тебя самое главное во всём княжестве твоём? — Осип обратился с вопросом, — выбери, без чего ты не хотел бы остаться живым.

— Хм… ⎯ Василий снова задумался, откинулся назад и долго молчал, глядя на свечи. ⎯ Мне главное… ⎯ кажется, нашёл ответ — вернулся к столу, ⎯ чтоб жена была рядом, да ребёнок у нас родился… Пожалуй, большего чаяния и нет у меня нынче.

— Тогда не всё потеряно, — лицо Осипа осветила улыбка облегчения, — эти желания всегда можно взять с собой.

— С собой? Куда взять? — не понял князь.

⎯ Сейчас растолкую, погодь.

Старик неспешно наполнил чарки, вернулся на место, погладил аккуратно подстриженную совершенно белую бородку и в очередной раз пронзил хозяина своим острым взглядом.

— Так вот, ⎯ начал он тихо, не отводя глаз, ⎯ смогёшь ли изменить тому себе, коего знаешь много лет? Откажись от всего, чем «главный» владеет: оставь земли свои, измени имя и уйди из этих мест навсегда.

Князь в недоумении раскрыл рот, да так и сидел, ошарашенный, молча слушая Осипа.

— Ты знаешь, что богат, — неспешно продолжал тот, ⎯ так стань бедным, ⎯ начни всё сначала… Да не пужайся, ⎯ добавил с улыбкой, видя недоумение Василия, ⎯ то ⎯ чтоб уж наверняка помогло. А то ведь… попробуешь схитрить ⎯ не поможет.

— О как!? — выпалил князь, резко отпрянув назад — трон его даже чуть сдвинулся назад.

Войди кто в горницу прямо сейчас, непременно решил бы, что хозяина только что огрели по голове чем-то тяжёлым.

— Да-да… — старик с вместе с громким выдохом облегчения вернулся к трапезе: отправил в рот солёный груздь, с наслаждением прожевал, после чего спокойно продолжил, будто говорит о вещах пустяшных: — А что… поселись где-нибудь в лесу, у реки… ⎯ в тихом дивном месте, и зарабатывай на жизнь своими руками: трудись на земле, охоться да рыбку лови… — авось с голоду не помрёшь, земля-матушка завсегда дитя своё прокормит. ⎯ Закатив глаза, Осип смаковал воображаемые картины с неменьшим удовольствием, чем яства на столе.

Нынче ты хозяин и господин над людьми, ⎯ продолжал он грезить, ⎯ а ты иди в дальнее село и нанимайся к тому, у кого безраздельная власть над тобой будет… да служи ему так, как хотел, чтобы другие тебе служили.

И, главное, так всё устрой, чтоб даже малой лазейки вернуть всё взад не иметь. Чем меньше тот новый человек будет схож с нынешним, что предо мной сидит, тем больше времени ему отмеряется, хотя… на то ⎯ воля божья.

Проницательный взгляд Осипа будто дразнил князя.

— Вот он — а не тот, кого вижу пред собой — будет жить… долго и счастливо.

⎯ Нет, ну… оно-то, может и… а вдруг… ⎯ Василий что-то пытался сказать, но от нахлынувших на него чувств — в особенности, полного замешательства — не находил слов.

⎯ А ты, батюшка, не думай, что я вот так просто тебе то предлагаю, чего сам не испробовал. А сам испытал, потому как мудрые люди надоумили, когда на твоём месте оказался. Мне ведь поболее годков будет, чем на глаз дашь… и жизнь я прожил непростую.

⎯ Неужто приходилось? ⎯ хозяин с интересом подался в сторону Осипа.

⎯ Приходилось, батюшка, ⎯ опустил глаза старик: ⎯ Я ведь родом с южных окраин из богатой знатной семьи. Там пленён был в юности и в дальние страны османами в рабство продан. Оттуда в Египет бежал, после чего и началось странствие моё по миру. Но то ладно, не обо мне толкуем. ⎯ Осип махнул рукой, не желая продолжать, он внимательно смотрел на Василия.

Тот долго молчал; кажется, услышанное сильно его удивило.

— Ну так что скажешь, хозяин? ⎯ Осип вернул его к прежнему разговору, ⎯ как тебе мой совет?

— А как же супруга? — князь, снова встал с места, принялся нервно ходить по комнате, — ведь люблю её более всего на свете, неужто и её должен буду оставить?!

— Отчего же… — совсем уже смягчился Осип, — любовь, она никогда не заканчивается и не умирает, потому и отказываться от неё нет надобности.

Видя волнение князя, добавил совсем тихо: — Забирай свою любовь и уходи вместе с ней.

— Не умирает, говоришь? — бросил в ответ Василий, застыв на месте. — Только вот пойдёт ли она со мной? Даже не знаю.

— Пойдёт, не пойдёт… ⎯ главное, любовь свою забери в дорогу. Она ведь подобно воде течёт, лишь русло своё меняя. Вот и пусть перетечёт к тебе, но уже другому. Да кабы не любовь твоя, и толковать нам не о чём было бы! — тихо добавил Осип.

Василий молча кивнул.

— Что ж… может ты и прав.

— Только она — любовь — и способна открыть дверь, чтоб при жизни умереть да заново родиться, — добавил Осип, закусывая репкой.

— Уж не знаю, отец, что и сказать тебе. — Василий выглядел потерянным: никак не ожидал он эдакого поворота. — Я поразмыслю над твоими словами. Но ежели не сдюжу вдруг того, о чём молвишь… — засмущался князь, — может быть, сможешь супруге моей помочь? Сказывают, ты уж помогал бабам плодовитость обресть. Коли сам не доживу, так хоть наследника оставлю — мужик во мне будь здоров, слава богу.

— Поможешь себе — поможешь и ей, — ответил Осип, — поверь, у человека, что поселится в лесу у реки и начнёт трудом своим пропитание добывать, будет дитятко… и не одно! А у князя, чьё время истекает — уж не будет никогда. Вот ведь как, — развёл он руками.

— Да уж… — громко выдохнул Василий, почесал затылок, вновь опустил глаза. — Лечение твоё, дедушка Осип, вроде как и нехитрое, да непросто мне принять его. — Может, есть всё же какое снадобье? Ведь помогают иным всякие там травки, да заговоры.

— Ой, батюшка… — хитро улыбаясь, замотал головой Осип, — Бога не обманешь. Всё норовишь ты и здоровице возвернуть, и жизнь свою княжью сберечь, ⎯ стало быть, и лицо прежнее! Нет, так не получится. Пожалуй, и снадобья такого не сыскать. Оно-то верно ⎯ порой снадобье в помощь нам, но не в твоём положении: дюже далече забрёл ты, идя дорогой своей широкою.

— Жаль… — в голосе Василия послышалось великое сожаление.

— Поверь, — продолжил свою мысль Осип, — лучшее снадобье ненадолго жизнь твою продлит: запруду уберёт, а водицы-то в реку не добавит. То, в чём хворь начало берёт — «главный» в тебе да лицо его — останется неизменным. Уж поверь старику, не даст он тебе жизни.

Василий с явной досадой громко застучал пальцами по столу.

— Матерь божья! Да неужто в словах твоих правда сокрыта?! Найду ли силушки, чтоб вот так вот всё бросить да и уйти бог знает куда?!

— Поступишь, как наказал, проживёшь долгую и счастливую жизнь со своей любимой и двумя детьми, — уверенным голосом ответил Осип, глядя прямо в глаза князю.

От этих слов Василий оживился, глаза его забегали по комнате, словно пытаясь за что-то зацепиться.

— Ты и другим такое сказываешь? — спросил он вдруг.

— Отчего ж… — немного смутился Осип, — какой прок в котомке своей одну травку для всех хворей держать?

— Ну да, — согласился Василий, — понимаю… — у всякого своя беда.

— Можешь не верить мне, только вижу я, батюшка, стоишь ты нынче у самой пропасти. Далее — нет пути. Либо падай в неё князем, либо оставь его, да ступай туда, куда он ни за что не пошёл бы при жизни. А уж кто сильнее из вас: настоящий ты, али тот, за кого принимаешь себя, то мне не ведомо.

— Ну да, — снова согласился князь, — а чего я теряю, коли рассудить по уму? Всё одно — не жилец! Почему бы и нет? На кой мне теперь воля его ⎯ княжья?

Теперь разумею, ⎯ усмехнулся Василий, ⎯ почему сказал ты в начале, что не каждый себе изменить готов, чтобы исцелиться.

Осип кивнул в согласии да продолжил:

⎯ Ежели поразмыслить, так себе как раз и изменяем в угоду тому, кем не являемся вовсе. А тебя государь понимаю! Ой как понимаю! — Осип кинул сочувственный взгляд на растерянного Василия, — знатному князю нынче нелегко: есть, что терять, есть о чём жалеть… — старик неотрывно осматривал комнату, качая головой и искренне сожалея. ⎯ И верно, выбор, перед коим стоишь, ой как непрост!

Озадаченный взгляд Василия остановился на очаге. Множество мыслей самых разных проносились в его голове.

— Князь уважения и почтения достоин, спору нет, ⎯ добавил Осип, ⎯ но поистине большим станешь, когда в душе своей превзойдёшь его. Вот уж поистине хозяином судьбы своей оборотишься. Тогда и вкус обретёшь, даже князю неведомый.

— М-да-а-а… — задумчиво протянул Василий, — кажись, приходит разумение, о чём толкуешь, отец. Что ж, — он вытер губы, — немало узнал я нынче. От души благодарен тебе! Боюсь только, не одолеть мне столько за раз ⎯ хочется одному побыть, да поразмыслить. А завтра ⎯ уважь хозяина, да загляни к болезному к обедне.

— Отчего же… С превеликим удовольствием! За дивную трапезу благодарствую, государь, давненько не потчевался с таким удовольствием. ⎯ Осип встал, томно потянулся, всем видом показывая — пора и ко сну готовиться. Потом вдруг подался к Василию и шёпотом, словно делясь сокровенным, произнёс: — Скажу напоследок… Отныне, батюшка, время очень ценно для тебя. Каждая его щепоточка стоит ой как дорого — не теряй попусту: думай, чувствуй, дерзай, радуйся и злись, коль понадобится, но всё одно не теряй — дерзай. Боль придавила — терпи и продолжай дерзать! Другого времени у тебя больше не будет. Вот тут и воля твоя княжеская сгодиться может.

Теперь для тебя весь мир говорить и показывать будет — слушай и замечай каждую малость: в них, в малостях этих ответы кроются, тебе ой как нужные!

Потом с поклоном удалился из горницы.

*

Дедушка Мо устало потянулся, зевнул, издав продолжительный звук. Из леса слышался успокаивающий шум листвы. Воин усердно разминал затёкшую ногу, его вопрошающий взгляд устремился на друга: ждать ли продолжения?

— Да, чуден твой сказ — так бы и слушал. — Лёгким движением руки тёплая накидка опустилась на плечи воина. Не дождавшись ответа, Эрн, подпрыгивая с ноги на ногу сорвался в лес облегчиться; когда вернулся, дедушка уже лежал на боку.

«Пожалуй, продолжения не будет, — подумал с сожалением, — дай бог, завтра сложится». Усталость быстро дала о себе знать: сон вскорости одолел, стоило прилечь и укрыться тёплой шкурой.

Поутру задул северный ветер. Эрн поднялся первым, побегал чуток вокруг дерева, разминая конечности.

Мо взялся за шитьё: разложил на лежанке верхнюю одежду с прорехой на боку, нити, иглы, нож… и погрузился в работу, тихо напевая себе под нос. Его лоб и лицо изо всех сил напрягались, морщинились при каждом стежке, будто не игла, а сам он с трудом протискивался сквозь плотную ткань.

Воин, с улыбкой поглядывая на друга, занялся приготовлением еды.

Вскоре друзья отправились в путь. Всю дорогу шли молча. Эрн перебирал в памяти рассказ о князе Василии: сможет ли тот отказаться от всех благ ради возможной жизни в нищете или выберет привычную жизнь с быстрой кончиной?

К вечеру с несколькими остановками путники достигли большого хвойника.

— Вот за ним начинается наша гряда. — Дедушка вытер пот со лба, зорко всматриваясь вдаль. Потом долго смотрел на небо, прищурив глаза, словно прислушивался к чему-то.

— Дождь будет, — наконец, выдохнул Мо, — придётся навес мастерить.

— Какой дождь? Вон небо почти чистое, да и ветра нету, — возразил было воин, но тут же осёкся, вспомнив, с кем он идёт.

Дедушка никогда не ошибался в своих прогнозах. После недолгих усилий, ставших привычными, справный навес уже возвышался над будущим костром. Умостив лежанки, друзья принялись за приготовление пищи. Горячая, вкусная и пахучая похлёбка изрядно порадовала, утолив голод после долгого пути.

Темнело. Небольшой ветерок пригнал-таки мелкий дождик.

— И как ты догадался, что дождь будет? — удивился воин. — Ведь ничто не предвещало такого, — не было ни перьевых облаков, явных предвестников дождя, ни ветерка?

Мо лишь пожал плечами, однако хитровато-улыбчивый прищур дедушкиных глаз говорил — знает старик секрет, дразнит, интерес испытывает.

Умостившись на лежанках, Эрн снова заговорил о дожде:

— Вижу, знаешь, отчего чутьё твоё отталкивается, когда дождь, ветер али снег предвещаешь. Бурю не раз предсказывал, когда вокруг тихо-спокойно. Может, поделишься секретом своим? — не унимался воин.

Мо не всегда отвечал — только если он, воин к этому готов, как говорил дедушка. Чаще же просто молчал, хитро улыбаясь. Иногда отвечал, что интересу праздному — не причина всё сходу выкладывать: пользы от того никакой, как сытому от пищи. Надобно дождаться потребу, тогда и говорить.

«Кто знает, вот теперь у меня потреба али просто интерес? — размышлял воин, глядя на Мо. — Как по мне, так разницы не вижу. А он-то видит и сам всегда решает. Стало быть, знает, готов я иль нет. Пусть будет как будет, может и вправду я ещё не готов и чего не ведаю для того».

Тихий голос дедушки прервал ход размышлений:

— Мир, нас окружающий, живёт не отдельной жизнею, не сам по себе, а вместе с нами. Мы — его часть, как вон та птичка на ветке, что сейчас взирает на пламя костерка, и вот этот муравей, — дедушкин палец указывал на отчаянного муравьишку, заползшего на ручку кружки. — И вместе с этим лесом, и с каждым деревом в отдельности, и с каждым листочком. Всё вокруг и мы с тобой, дружище тоже единый живой организм. Ты же чувствуешь в своём теле голод, жажду, боль. Чувствуешь потребность в нужде. Так и мир, — Мо обвёл рукой вокруг, — как и тело твоё, говорит, чего ему потребно и на что наметился. А не видишь и не чуешь его, потому как отдельным себя считаешь. Оттого по догадкам да приметам только и разумеешь.

А как о дожде узнал? Так представил, как костерок разведу, как присяду у огонька… Затих в грёзах своих, а в них — навес видится. Стало быть, дождик будет. Вот и весь секрет, — Мо развёл руками.

Воин лишь покачал головой. «Не договаривает чего-то… — подумал про себя, — ну, стало быть пока и этого с меня достаточно».

— А про князя-то дальше расскажешь? — шея вытянулась в ожидании.

— Ну, отчего же не рассказать — расскажу. Самому любопытно, что там дальше, — улыбка соскочила из дедушкиных уст.

— Как так?! — почти вскрикнул воин, приподнялся на локте, с изумлением глядя на друга. — Ты чего, и вправду не знаешь, что дальше будет, когда сказываешь?

— Ну-у… иногда знаю, — захихикал Мо, будто сам удивлён.

— Да ну тебя! Опять за своё! Не поймёшь, шутишь али правду говоришь!

— А разве то важно? — ответил дедушка уже задумчиво, — имеет ли какой вес? Всяко ведь интерес у тебя вона какой: не удержать, ночи напролёт слушал бы.

— И то правда, — ухмыльнулся Эрн, озадаченно почесал за ухом и снова улёгся, — но уже так, чтобы видеть рассказчика.