365 закатов до моей смерти

Официальную причину наступления смерти Сергея зафиксировали как несчастный случай. В этот же день дело закрыли и перенаправили тело в морг. Как и полагается, похороны прошли спустя три дня после кончины. Анастасия была вынуждена взять кредит, так как никто в их семье не откладывал деньги на подобные мероприятия. Смерть была чем-то далеким для них, чем-то чужим. Словно это могло случиться у кого угодно, но не у них.

Утро в день похорон было хмурым. Завывал сильный ветер, он шатал молодые деревья, заставляя зеленую листву скорбяще шелестеть, и сдувал черные платки и вуали с лиц прощающихся друзей и родственников семьи Глацких. Изредка он заглушал речь священника, которую Эмилия и так не слышала. Скорее, она не слушала. Под аккомпанемент плачущих, она безотрывно смотрела на лакированный ящик из имитации красного дерева. Гроб был закрытым.

Теплый ветер позволял шелковистым волосам осторожными движениями снимать с осунувшихся щек редкие слезы, неприятно щекотать красный нос и закрывать обзор на погружение обугленного тела глубоко в холодную землю. Вместе с ним к свежевырытой яме кинулась Анастасия. Пачкая колени своих черных штанов о влажный грунт, она заревела. И плач ее эхом разнесся над всеми молчаливыми крестами и памятниками. Какие-то мужчины вовремя ухватили ее за руки, не позволив прыгнуть в яму за мужем. И в момент, когда всем близким предложили кинуть последнюю горсть земли на крышку гроба, она обессиленно продолжала сидеть в грязи, утопая опухшим от нещадного града горьких слез лицом в испачканных ладонях. Эмилию сковало невидимыми никому ледяными цепями. Кирилл бросился к матери, обнял за миниатюрные плечи и разделил ее горе, но Эмилия с дрожащими коленями продолжала стоять на месте под пристальным укором десятков глаз. Кто-то порицающе мотал головой, не переставая утирать слезы, кто-то бесстыдно вслух ее осуждал за бездействие. И в этот момент ей стало по-настоящему страшно за себя. Даже на похоронах все вокруг пытались ответственность за поступки родителей сложить на хрупкие плечи ребенка. Девушка, как никогда ранее, ощутила одиночество среди множества бьющихся сердец. И в день скорби она обнаружила в себе облегчение с примесью тревоги.

Глава 7

Эмилию три месяца не отпускали эти чувства. Вцепившись в молодую грудь уверенной хваткой, они всегда плелись позади, будто тени в солнечный летний день. В детстве наверняка каждый ребенок играл в такую игру, как “убежать от тени”. Когда плотная туча медленно закрывала солнечный диск, а по освещенной светом поляне бежала длинная полоса тени, оккупируя каждый освещенный солнцем участок. Кто успел добраться до убежища, не задетый тенью тучи, тот и выиграл. Но вот во взрослой жизни никто не играет в игры, от тени уже не убегаешь. Ты в ней живешь.

Кирилла уволили с очередной одноразовой работы из-за частых прогулов или явок в нетрезвом виде на предприятие. Большую часть времени он не появлялся дома, останавливаясь либо у своей такой же одноразовой девушки, либо у не менее одноразовых друзей. Анастасия со дня смерти мужа так и не появилась на своей работе. Первый месяц ей писали справки и продлевали отпуск, на второй месяц, даже несмотря на смерть кормильца, стало проблематично прикрывать ее отсутствие. Вскоре, и женщина осталась без работы. Но это ее мало волновало, так как свое успокоение она нашла в алкоголе. Анастасия не отвечала даже своему любовнику, имя которого Эмилия не старалась запоминать. Круглолицый мужичок с поехавшим верхним рядом желтых зубов и уродской синюшной татуировкой на крупном, но дряхлом плече даже пару раз называл ее “дочей”, на что Эмилия кривила физиономию и с болью в сердце хлопала дверью.

Каждый раз она ждала, пока ее мать нагуляется, чтобы вернуться домой и появиться перед отцом вдвоем. Вместе не страшно. Вместе – значит меньше подозрений и скандалов в порыве ревности.

И в те времена Эмилия стояла на общем балконе панельной общаги, пальцем ковыряла крошащийся бетон, вчитывалась в надписи на стенах, датируемые примерно от даты рождения ее отца и выше. Обычно, засунув в уши дешевые проводные наушники, подобрав любимый плейлист из тоскливых русских песен, сидела на холодном, пыльном балконе, игнорировала выходящих покурить квартирантов и просто ждала, когда мама выйдет за ней и скажет “пойдем домой?”. Она никогда так не говорила. Всегда Эмилии приходилось нехотя стучаться в уродливую деревянную дверь с заткнутым бычками глазком, и умолять свою маму поторапливаться. Каждый раз проносило, когда они возвращались домой. “Если что, отцу говори, что мы были у тети Маши”, – говорила она. Или: “Скажи, ходили к врачу тебе справку в школу брать”, и так далее. И все, что Эмилии хотелось после таких вылазок, – это надольше закрыться в своей комнате, поглубже вставить наушники и погромче включить тот самый плейлист. Чтобы как можно меньше ныло сердце.

Эмилия впервые за долгие недели раздвинула шторы, позволяя пыли заплясать в головокружительном танце на лучах пробравшегося через призму стекла солнца. Она поднялась с позабытых людскими глазами поверхностей, чтобы в очередной раз напомнить всем, что жизнь продолжается. Эмилия ощущала эту жизнь. Она циркулировала в ее венах, вперемешку с кровью, иногда обжигая нутро, иногда холодя до мурашек вдоль позвоночника.

С началом последнего школьного учебного года в жизни Эмилии поддерживать в одиночку быт всего дома стало большой проблемой. Уборка и готовка после того, как мать окончательно запила, легли на ее плечи, а также она осталась единственным источником дохода, хоть и небольшого, в их семье. После пробуждения: завтрак, попытки накормить мать, дорога в школу, а после уроков сразу подработка в колл-центре. После заката: дом, уроки, выскабливание засохшего и нетронутого матерью завтрака в мусорку с тарелки, чистка картофеля на ужин или шуршание пачки макарон по всей кухне, затем – сон; и с утра все снова по кругу. Поначалу в этой рутине был пункт “отнять у матери бутылку и вылить содержимое в раковину”, но после долгих и упорных попыток Эмилия сдалась. Она устала протягивать руку помощи в темноту. Даже если Анастасия и хваталась за протянутую ей руку, то не пыталась идти ей навстречу, а лишь ждала, когда Эмилия приложит все свои силы, чтобы вытянуть ее из этой темной ямы. Но Эмилия не готова была стать матерью в свои пятнадцать лет. Быть матерью для собственной матери – это неправильно. Именно по этой причине девушка все еще не смогла осознать до конца случившееся с ее отцом, и скорбь стала для нее ничем иным, как проявлением слабости.

Тем не менее, она вновь сидела у разложенного дивана, на котором похрапывала Анастасия, с тарелкой, полной вермишелевого супа на курином бульоне. Эмилия пыталась разбудить мать и заставить ее сделать хотя бы несколько глотков, но поставила тарелку рядом с опустошенной стопкой из-под водки и покинула комнату, оставляя лишь невесомый дымок одиноко и никому не нужно подниматься от тарелки к потолку.

Из кухни доносился звук льющейся из-под крана воды. За окном было уже давно темно, и тусклая лампочка, оставшаяся одна среди остальных перегоревших в люстре, освещала спину упорно натирающей грязную посуду Эмилии. В голове не единой мысли, а руки машинально двигались по кругу, вспенивая тарелку за тарелкой. Усталость охватила все молодое тело, и Эмилии вдруг захотелось заплакать. Она не могла позволить себе такой роскоши, ведь если она разрешит себе слабину, то некому будет встать ей на замену на пост сильного духом человека. Поэтому взгляд слегка намокших глаз бегал по белой керамике с позолоченной окантовкой, будто бы в последний раз фотографируя в память тарелку, которую Эмилия разобьет о пол спустя минуту.

— Я не хочу детей! — выкрикнула в пустоту Эмилия, и белые осколки разлетелись по разные стороны, отскакивая от кафеля. — У меня никогда не будет детей!

Одинокая слеза скатилась по осунувшейся щеке. Эмилия все же сломалась, но надеялась до последнего на то, что ее слабость останется никем не замечена.

— Я не хочу нести ответственность за кого-то кроме себя.

Девушка села на корточки и голыми, еще влажными от пены руками принялась собирать осколки когда-то целой тарелки. Она пожалела о содеянном, ведь моменты, когда она не удерживала себя в руках, напоминали ей в отражении в глянцевых осколках ее родителей.

***

Но если каждый раз упорно стучать в одну и ту же дверь, рано или поздно ты получишь ответ. Вот и Анастасия, однажды утром заставшая свою дочь за приготовлением завтрака, отворила перед ней двери своей комнаты.

— Ты сегодня в школу? — раздался хриплый голос со стороны спальни.

— Сегодня воскресенье, — ответила не глядя Эмилия и продолжала помешивать уже дымящуюся кашу по кругу.

— Тогда позволь, я помогу? Тебе наверняка хочется провести свой выходной с друзьями или за книжкой, — неуверенно продолжила Анастасия и предприняла попытки подойти ближе к дочери. — Как дела у Давида? Они уже вернулись с Абхазии?

Эмилия застыла. И, услышав приближающиеся шаги, осмелилась обернуться. Ей не мерещилось. Перед ней и правда стояла ее мать. Впервые за все эти месяцы, она вышла из комнаты в присутствии Эмилии. И сначала девушка не могла поверить своим глазам. При свете дня Анастасия выглядела иначе, чем лежа в вечно задернутой шторами спальне: исхудалое лицо, но под пожелтевшими глазами нависающие от отеков синяки, ноги, как две тростинки, а руки – костлявые и в треморе трясущиеся от похмелья. По ее взгляду было видно, что она стыдится перед дочерью своего внешнего вида, но отчаяние в них преобладало над всем остальным. Это был единственный раз за три месяца, когда женщина сама вышла на контакт за пределами своей комнаты.

Еще спустя время Анастасия смогла взять себя в руки, найти новую работу. Неофициальную, но для начала и это было неплохо. Эмилия могла сбросить со своих плеч немного бытовых обязанностей, брать меньше подработок и больше времени уделять слегка запущенной учебе и общению с друзьями. Дочь почти каждый день приходила под конец рабочего дня своей матери, чтобы вместе вернуться домой. Как и раньше, обсуждая по пути все свежие новости минувшего дня. Огибая парковую зону с персиковыми и сливовыми деревьями, Анастасия рассказывала Эмилии о том, как ее хвалит начальство, как заметно начинает ухаживать за ней один ее возрастной коллега. А девушка, в свою очередь, жаловалась на суровую учительницу литературы, порвавшиеся кеды и рассказывала сплетни об отношениях Давида и Диляры. И так за разговорами путь домой проходил практически незаметно. Сначала через пролесок, по вело-пешеходной асфальтированной дорожке, на которой вечно кто-то дорисовывал непристойности белым человечкам на разметке. Затем – вдоль железнодорожных путей, глядя на покрытый туманом горизонт. За гаражами, по правое плечо, каждый вечер жалобно скулила собака. А с левой стороны, из глуби пролеска, из которого вышли Эмилия и Анастасия, гукала сова. Под ногами хрустела намокшая галька, и хруст ее разносился эхом вдоль железнодорожных путей. Изредка навстречу по протоптанной тропинке кто-то шел, также коротая свой путь. Но в основном разговоры матери и дочери мог подслушать лишь сторожевой пес, неизменно скулящий за гаражами.

— Я порвала с Виталиком, — призналась как-то Анастасия, пиная мысками своих безымянных кроссовок черные камешки.

Аляпистый пластиковый пакет с черными ручками в ее руке покачивался, словно у школьницы. Казалось, она сама была рада это наконец сказать.

— Ох, — не найдя подходящих слов, выдохнула Эмилия.

Она была приятно удивлена таким новостям, так как Виталик (вот, значит, как его зовут) ей никогда даже на толику не нравился. А его “доча” из кривого, обрамленного недельной щетиной рта, она была готова забыть, как страшный сон.

Но одним темным вечером, во время обсуждения с Давидом домашнего задания по геометрии в переписке, они быстро ушли от темы, потому что Эмилия впервые за долгое время была дома одна. Анастасия попросила дочь вместо того, чтобы привычно встречать ее с работы, остаться дома и приготовить ужин.

Давид Кеосаян:“Ауууу, ты уснула что ли там?”

Эмилия Глацких:“Честно? Да.”

Давид Кеосаян:“Я за это время уже две страницы решил)) Надеюсь, что ты повторишь судьбу Ньютона, и сейчас тебе на голову упадет какое-нибудь яблоко, и ты решишь мне третью страницу)”

Эмилия Глацких: “Давай там решай третью сам, а мне надо маме ужин приготовить... Я все на свете проспала Я сегодня впервые одна дома вечером осталась, меня никто не разбудил((”

Давид Кеосаян: “Не обкакайся там от страха”

Эмилия Глацких:“Будет обидно запачкать свои счастливые трусы, поэтому я постараюсь”

Давид Кеосаян:“Это те самые, в которых ты вытянула счастливый вопрос на математике?) Давай, поступим, как настоящие друзья: удалим переписку и забудем друг друга?”

Эмилия Глацких:“Ясно. Ты все еще завидуешь”

Эмилия Глацких:“Мне тут одиноко и страшно, а ты снова за свое! Тоже мне друг”

Эмилия Глацких:“???”

Давид Кеосаян:“Привет, знакомы?”

Эмилия Глацких:“Придурок!”

Давид Кеосаян:“Откуда ты знаешь мое второе имя???”

Эмилия Глацких:“Говорю же – придурок. Это не смешно”

Давид Кеосаян: “Зачем ты пишешь мне, таинственная незнакомка? Наша переписка пуста, и мне остается лишь гадать, зачем господь послал мне тебя?”

Эмилия Глацких:“...”

Давид Кеосаян:“Не многоточте на меня, барышня, мы еще не настолько хорошо знаем друг друга!)”

Эмилия захлопнула ноутбук и нахмурила светлые брови. Этот парень умел выводить из себя, но отчего-то усилившаяся в груди тревога не давала Эмилии на него злиться. Поэтому, немного подышав свежим воздухом через приоткрытое окно, она снова открыла ноутбук.

Эмилия Глацких: “Если не прекратишь, я выложу в сторис твою фотку с голой жопой”

Давид Кеосаян: “Не ври, нет у меня таких фоток”

Эмилия Глацких прислала фотографию.

Давид Кеосаян:“Сигарета?...”

Эмилия Глацких: “Прямо между твоих булок))”

Давид Кеосаян: “Это я вижу, не тупой”

Давид Кеосаян:“Я был молодой и неопытный! Заснул на вписке, с кем не бывает?”

Эмилия Глацких: “Это было неделю назад”

Давид Кеосаян:“Я не виноват, что у мамы я не самый умный(”

Эмилия рассмеялась, но быстро вспомнила о своей маме.

Эмилия Глацких:“Кстати, моя мама до сих пор не вернулась с работы”

Давид Кеосаян: “Так это тебе на руку, у тебя же ужина все еще нет”

Эмилия Глацких:“Что-то мне не по себе”

Давид Кеосаян:“Может задержалась?”

Эмилия Глацких:“Они сменяются всегда в семь вечера. А сейчас уже десять. И телефон недоступен, наверное сел”.

Давид Кеосаян:“Звони Кирюхе”.

Давид Кеосаян:“И мне потом отпишись, че да как”.

Давид Кеосаян: “Главное не переживай без повода”.

Заметив, что Эмилия вышла из онлайна, Давид отправил ей еще одно сообщение, чтобы, когда девушка появилась в сети, ей не пришлось писать ему первой и оставалось только ответить. Он делал это уже на автомате, безо всякого труда, но никогда не спрашивал у своей подруги причину, по которой та никогда не пишет первой и всегда завершает диалог сообщением собеседника.

Дотянувшись до своего телефона, Эмилия отыскала в телефонной книге номер брата. Опустив взгляд на яркий экран, она долго решалась, тревожить в такой поздний час Кирилла или нет. Скорее, набиралась смелости позвонить первой. А в груди, в то же время, происходил целый переворот.

— Алло, зачем так поздно? — послышался томный, слегка хриплый голос на другом конце провода.

— Прости, просто мамы все еще нет дома. Может у тебя есть номер ее предприятия?

Эмилия нервно накручивала светлый локон на свой палец в ожидании ответа. Кирилл вздохнул.

— Ты уже не маленькая. Все есть в интернете. Найди номер и позвони, если хочешь. Но я уверяю, либо она шла и упала на бутылку водяры — На том конце послышался приглушенный женский хохот. — Либо еще не сменилась.

— Но уже три часа прошло, как...

— Все, не ной!

Не дав вставить и слова больше, Кирилл сбросил звонок. Менее тревожно у Эмилии на душе не становилось, но искать номер предприятия, на котором трудилась Анастасия, девушка не спешила. Если она осмелилась позвонить брату, то первой набрать чужой номер – это было ей не по силам. И, проглатывая словно горькие пилюли нелучшие предчувствия, Эмилия взяла гитару и села на подоконник, разглядывать сквозь бесконечную темноту каждый малейший намек на свет. Длинные тонкие пальцы умело перебирали шесть струн, и звезды, повыползавшие на смоляное небо на зазывание легкой мелодии, в медленном, будто траурном танце принялись покачиваться из стороны в сторону. Одна из них упала, хвостом разрезая небосвод. И из этой раны просочился тот самый свет, та самая надежда, что совсем скоро хлопнет входная дверь, и знакомый женский голос начнет сетовать на неприготовленный ужин. Но, так и не дождавшись этого, Эмилия не заметила, как вновь забылась сном.

Давид Кеосаян: “Что-то ты совсем пропала. Ну что там?”

Давид Кеосаян: “Дрочишь?”

Давид Кеосаян:“В душе?”

Давид Кеосаян: “И без меня???”

Давид Кеосаян: “Ладно, извини но это уже правда не смешно.”

Давид Кеосаян:“Просто надеюсь, что ты уснула. Но знай, если бы не моя лень, я бы примчался к тебе в костюме Халка с желанием крушить и ломать”

Пока электронные часы на стеллажной полке не показали половину третьего утра, ночную тишину дома нарушало лишь мирное сопение Эмилии. Свисающая с ослабевшей тонкой шеи голова была прислонена к окну, и после громкого стука в дверь оторвалась от него так резко, что Эмилия чуть всем телом не слетела с подоконника. Девушка перепугалась, но очень быстро пришла в себя. Не подозревая о том, который был час, Эмилия босыми ногами спустилась по лестнице вниз и побежала в коридор, совсем позабыв об окутавшей ее устращающей темноте. Стук в дверь ей не послышался, а значит, что с работы вернулась мама. И это было для нее в тот момент намного важнее собственной безопасности перед монстрами тени. Но как только замок щелкнул, костлявые плечи опустились, отяжелев под гнетом вновь свалившейся на них тревожности.

— Быстро хватай куртку, надевай кроссы и пулей за мной, — скомандовал Кирилл.

Парень выглядел уставшим, а недельная щетина и бесконечное похмелье добавляли ему возраста. Вечно хромающая нога его нервно подергивалась на пороге, а ноздри Кирилла заметно раздулись, пока он ждал действий со стороны сестры. И Эмилия поняла, что хороших новостей этим вечером не будет. Она словно вкопанная встала перед Кириллом с распахнутой входной дверью, в нарастающей тревоге собирая вокруг обнаженных щиколоток заискивающий ночной ветерок.

— Это еще зачем? — только и спросила она.

Вместо ответа Кирилл сам прошел внутрь, снял с вешалки куртку сестры и, также наскоро бросив ее в руки хозяйке, вышел из дома. Лунный свет очерчивал взъерошенную шевелюру Кирилла, и, не глядя на сестру, он сказал:

— На мать в парке напал какой-то ублюдок. Он избил ее и ограбил. Есть ножевые раны. Глубокие. — Он повернул свою голову на оцепеневшую сестру. — Врач сказал, маловероятно, что она выживет.

Эмилия не верила своим ушам. В голове крутилось лишь одно имя. И его голос, протягивающий “доча”, темным призраком охладил затылок. По пищеводу поднялся тошнотворный комок, напоминающий клубок, свитый из самых омерзительных догадок. Колени задрожали, а стопы в себя поглотил холодный пол. И даже когда Кирилл схватил сестру и поволок к ожидающей машине такси, они нехотя волоклись по земле. Буквально несколько часов назад все было так хорошо и спокойно, а сейчас? Сейчас Эмилия не думала ни о чем, кроме очередного фортеля, подкинутого судьбой. А ведь если бы она пошла встретить ее с работы Сердце, как бешеное, ударялось о ребра, и Эмилия мысленно упрашивала его выпрыгнуть наружу и в припадке завалиться на мокрый асфальт, чтобы болело где-то в другом месте, а не в груди. Руки пробила мелкая дрожь, а с бледных губ слетала тихая молитва. И ведь в Бога Эмилия никогда не верила, но когда жизнь прижимает к стене, в этом тупике остается только один путь – молиться.

Машина остановилась возле городской больницы. Наспех вынув из кармана мятые пару соток и бросив водителю, Кирилл выбежал из такси, и Эмилия последовала за ним. Через тяжелые стеклянные двери приемного покоя теплый свет падал на распластавшиеся по асфальту грязные лужи. В их отражении промчались две пары ног. Через дежурного врача Кирилл узнал интересующую его информацию и, получив назначение, они с Эмилией торопливо кинулись на третий этаж, где и находилась реанимационная. Их топот эхом отлетал от стен с облупившейся краской, подлетал к потолку, заставляя галогеновые лампы иногда мигать, и возвращался обратно. Он словно был доносчиком, разведывающим территорию. И как только две пары ног остановились на месте, ему стало ясно, что обстановка не была радостной.

Дальше коридора их не пустили. Эмилия была готова пробраться еще ближе, но Кирилл ее вовремя одернул. Крепко сжимая сестру в сильных руках, он наказал:

— Не глупи, ты сделаешь только хуже.

— Вечно я самая плохая, — огрызнулась девушка и резкими движениями рук освободила себя от оков.

Нервы были на пределе у обоих, но только Эмилия сломалась, снова прижалась к брату и зарыдала ему прямо в пропахшую дешевыми сигаретами грудь. Кирилл все еще тяжело дышал от минувшего марафона, от испытываемого стресса ноги становились ватными, хромающая нога вовсе заныла, но он держался и держал Эмилию. Вдруг, дверь реанимационной открылась. Время замерло. И две пары серо-голубых глаз, полные блеска надежды, устремились на мужчину в белом стерильном одеянии. Мужчина, хирург, увидев перед собой шестнадцатилетнюю девчонку, оробел и словно стыдливо опустил взгляд. Он ожидал увидеть кого-то зрелого, готовый поделиться новостями о состоянии Анастасии Глацких, но не ребенка. И, буравя мысы своих измученных временем кроксов, он вдруг заговорил:

— Мы сделали все, что в наших силах. Но... — Он сделал паузу, и этого хватило, чтобы, словно до того стойкие стволы, срубить под корень брата и сестру. — Раны были слишком серьезные. В четыре часа сорок минут Анастасия Глацких скончалась. Примите мои соболезнования, — закончил наконец он, совсем тихо, и еще раз взглянул сначала на Кирилла, затем на Эмилию, прежде чем уйти.

Все вокруг стало ненастоящим. Стены растворились, пол обрушился под ногами. Слезы, что стекали по захудалым щекам, не казались ни горячими, ни холодными. Даже Кирилл не заметил, как начал плакать. Эмилия нашла себя стоявшей на коленях, дрожащими руками прикрывающей свое заплаканное лицо. А в груди – дыра. Сердцу все же удалось улизнуть, но на душе не стало легче, как думалось Эмилии. Зияющая дыра словно космическая черная заглатывала весь страх, весь ужас, всю эту боль. А вокруг ни звука, кроме криков и плача.

Сначала отец. Потом мать. Будто две сквозных пули, словно специально пронзающие плоть мимо жизненно-важных органов, потешно проникали в мягкие ткани и насыщались причинением боли Эмилии.

Осознание дурили мысли, что все это – злая шутка. Что Эмилия проснется от кошмара, сидя на подоконнике, услышит стук в дверь. И вместо Кирилла ее там будет ждать уставшая от работы мама. Сетуя на неприготовленный ужин, она сбросит в кухне сумки, откроет банку пива, на которую Эмилия даже не взглянет, и с тяжелым вздохом сядет в свое кресло. Все будет, как обычно, как бывало каждый день до этого.

Но этому впредь не бывать. Потому что все произошедшее – это реальность. Потому что Эмилии больше некого встречать дома.

***

Наши дни. Ноябрь, 2025 год.

По фойе раздался цокот женских каблуков. Уже третий раз за последнее время эти туфли миновали хлорированную плитку.

— Вы еще не передумали брать ее дело? — глубокий, слегка низкий голос подпевал откуда-то из-за женского плеча.

Сделав глоток теплого свежесваренного кофе, Анна бросила острый взгляд на Литвина, что, как тень, плелся позади с момента, как Анна приехала на территорию. Картонный стакан согревал нежную, но сильную руку, но разум психолога-криминалистки оставался холоден.

— Это мой клиент, — отрезала она и вновь прильнула губами к пластиковой крышке, оставляя на ней невесомый вишневый поцелуй. — Подготовьте к одиннадцати утра один из кабинетов. А я пока освежу память записями с наших прошлых встреч с Эмилией Глацких.

— Прошу прощения, — оступился Игорь и все же оторвался от Анны, встав позади мертвым колом, — но подготовить для чего?

Анна тоже остановилась. Обернувшись, она посмотрела на Игоря, как на идиота.