365 закатов до моей смерти

Из собственных мыслей ее вырвал стук в окно над головой. Эмилия слегка подпрыгнула на месте и машинально скинула ноги с изголовья вниз, на резиновые коврики. От неожиданности сердце забилось быстрее – может, это был кто-то из родителей? Они явно не были бы в восторге от испачканных подошвой обуви сидений. Но как только девушка повернулась на источник звука, серые девичьи глаза встретились с чужими, невиданными ею ранее, светло-голубыми. Два лазурных кружочка, обрамленных смоляными длинными ресницами в миндальном разрезе глаз, спрятанных за прозрачными линзами очков, сквозь заляпанное стекло авто смотрели прямо на нее. Парень осторожно помахал Эмилии, явно показывая всем своим видом безобидный настрой. На вид ему было около двадцати трех - двадцати пяти лет; и с какой целью он постучал в окно ее машины, было для девушки загадкой. Эмилия жила в небольшом районе, где почти каждый местный житель знал семьи друг друга. И, выходя из дома, было сложно не встретить кого-нибудь из своих знакомых, порой даже на другом конце города. Эмилия подумала, что это кто-то из друзей ее брата, но она не спешила опускать стекло или, тем более, открывать дверь незнакомцу. Через разделяющее их стеклянное препятствие она спросила:

— Вы что-то хотели?

Молодой мужчина лишь приподнял полукруглые, густые брови и, явно замешкавшись, одной рукой встрепенул копну черных волос, блестящих на солнечном свету, будто атласная ткань. На контрасте его загорелая кожа казалась болезненно бледной, а темные круги под глазами, которые не помогала скрыть даже темная оправа очков формы “панто”, прибавляли вытянутому костистому лицу усталости.

— У вас из-под машины что-то течет, — только и донеслось до ушей Эмилии.

Она нахмурилась, продолжая пронзать взглядом незнакомца. Спустя время он повторил:

— Из-под машины. — Он указал рукой куда-то вниз. — Возможно, это антифриз.

Эмилия привстала на своем месте, придвинулась к стеклу, чтобы увидеть то, о чем ей говорил парень. Лужу ей было не видно, но покидать машину, чтобы проверить слова парня, она не торопилась.

— Я скажу об этом отцу, когда он вернется, — ответила Эмилия.

Незнакомец одобрительно закивал, из-за чего его приподнятая челка слегка повалилась на потный от уличной духоты лоб, и сделал шаг назад. Он не отводил от Эмилии взгляд, словно завороженный, и это лишь еще больше напрягло девушку.

— Конечно, будьте осторожны, — напоследок пожелал парень, неуверенно улыбнулся и, еще раз взглянув на напуганную девчонку, ушел в сторону своего красного авто.

Эмилия проводила взглядом Парня-с-парковки. И даже после того, как он скрылся за алой дверью, настороженно смотрела ему вслед. Ее серые бусинки глаз вновь встретились с двумя голубыми, но уже на расстоянии пяти метров. Эмилия почувствовала, как поалели ее щеки, и шустро отвернула голову. Но вскоре искоса и с огромным интересом вновь взглянула на парня. Он снова улыбался ей. Сидел за рулем своей красной машины и улыбался. То ли от неловкости, то ли от стресса, Эмилия сама расплылась в кривой улыбке. Но звук открывающейся двери отцовской машины заставил ее опять подпрыгнуть на месте. Анастасия бросила на заднее сиденье пакет с продуктами, попутно звенящий лежащими в нем бутылками, и с недоумением посмотрела на дочь.

— Чего улыбаешься?

Эмилия предпочла проигнорировать до болезненности знакомый ей звук и ответила матери:

— Подходил парень. У него такая красивая красная машина.

Мать оглядела заправку, но никого не увидела. Эмилия последовала ее примеру, но причины их диалога будто бы и след простыл. Девушка завертела головой из стороны в сторону. Но ни звука мотора, ни каких-либо других намеков на то, что Парень-с-парковки был здесь минутой ранее, не осталось.

— Он подошел сказать, что у нас из-под машины что-то течет.

Анастасия удивленно взглянула на Эмилию.

— Главное отцу не говори, что тебе об этом сказал какой-то парень, — посоветовала она. — Скажи, что сама увидела.

Эмилия не понимала, зачем ей врать отцу. Тот факт, что он ревновал свою жену к любому столбу не означал, что Эмилия должна, как и Анастасия, все от него скрывать, чтобы не вызывать ни намека на новый наплыв ревности. Эмилия знала, что у матери есть любовник, но хранила эту тайну из-за страха новых семейных скандалов и поножовщин.

И тут, словно по сигналу, открылась водительская дверь. Сергей, между зубами держа еще не зажженную сигарету, кряхтя, прогнул под собой пружины сидения. Все, кто были в салоне авто, замолчали, будто бы уличенные в преступлении. Даже Владимир Клявин, басивший что-то про “особые планы” из магнитолы, завершил свою песню на фоне. Лишь елочки над головами продолжили раскачиваться из стороны в сторону, словно в отрицании увиденного и услышанного ранее, норовя не проговориться о Парне-с-парковки. Эмилия еще раз огляделась по сторонам, в окна машины, но ни алого нагретого на солнце металла, ни угольной, будто подгоревшей, шевелюры на горизонте и правда не было видно.

Дома Эмилия в очередной раз села пересчитывать свою первую в жизни зарплату, со всей гордостью сортируя бумажки по стопкам. Левая уйдет в копилку, средняя – в кошелек, а правая – на кроссовки и концерт. За дверью было едва слышно музыку, а громкая музыка с первого этажа никогда не ассоциировалась у Эмилии с чем-то веселым. “Я могу обнять твое тело, и сказать тебе два-три слова”, – слышался из-за стены напев из девяностых.

Ей хотелось взять домашнее задание и уйти к кому-нибудь из друзей, но Давид и Диляра не отвечали, другим своим знакомым девушка писать не торопилась. Она не любила писать первой и всегда оставляла последнее слово в диалоге за собеседником. Это было что-то вроде ее спасительного островка. Ей было важно сбросить звонок до момента ответа собеседника, чтобы тот сам перезвонил ей. Все, кто хорошо знакомы с Эмилией, с пониманием относились к такой особенности девушки. Кто-то долго упрямился, но вскоре все как один позволяли Эмилии никогда не начинать диалог и никогда его не заканчивать.

— Миражи, — напевала себе под нос Эмилия, — это наша жизнь...

Поэтому, спустя десять минут ожидания ответа от Давида, она удалила сообщение у обоих собеседников, взяла в руки свои учебники и тетради, но за дверью послышались шаги. По звуку шагов девушка умела определять, кто из домочадцев сейчас постучит в дверь. С возрастом она научилась даже отличать шаги трезвого человека от пьяного.

За дверью стоял ее старший брат Кирилл. Судя по периодичности шагов и их глухости, Кирилл был трезв. Спустя мгновение дверь открылась чуть ли не перед носом Эмилии, и ожидаемый ею член семьи уверенно вошел внутрь без приглашения. Кирилл был худощавым, высоким парнем. Он много сутулился и хромал на одну ногу из-за подростковой травмы. Зубной ряд парня также редел из-за травмы, но уже не с юных лет, а с прошлых выходных, когда они со знакомым из соседнего дома не смогли поделить то ли девушку, то ли деньги. Собственно говоря, именно девушки и деньги были маяком жизни для Кирилла.

— Малая, дай два косаря в долг.

Прозвучал девичий вздох, тетради чуть не повалились из рук.

— Завтра верну, честно.

— Откуда у меня два косаря? — твердо спросила Эмилия и поспешила обойти своего брата, что был на голову выше нее самой, и выйти в коридор.

Но Кирилл шустро перешагнул и встал перед сестрой. В представлении Эмилии он был словно смесь слизняка и шакала. Такой же скользкий, но юркий. Засунет свой нос всюду, где аппетитно пахнет. И сейчас заработать слюнные железы заставил аромат свеженапечатанных купюр из копилки девушки.

— Батя сказал, ты сегодня получила первую зарплату. Ты такая умничка, малая!

— Даже не пытайся подлизаться, не прокатит, — посоветовала с безразличием Эмилия и попыталась во второй раз увильнуть от брата.

Музыка с первого этажа стала еще громче, сливаясь с какофонией голосов, как знакомых Эмилии, так и неслыханных ранее.

— Да это не мне. Мама попросила, — признался Кирилл.

— Ты прикалываешься надо мной?

— Правда. Они хотели попросить тебя сгонять в магаз, но тебе же нет восемнадцати еще. Поэтому пойду я, — констатировал парень, ехидно улыбаясь. — Ну дай два косаря.

Эмилия была готова разрыдаться прямо на пороге своей комнаты на глазах у безалаберного старшего брата, но по какой-то неизвестной ей причине держалась. Эмилия умела говорить “нет”, но в глазах старшего брата, потерявшего себя в дурных компаниях и незаконных увлечениях, была рыбкой, висящей на крючке его уловок. Губы Эмилии задергались, глаза защипало от обиды, а голос задрожал на фразе:

— Это мои первые личные деньги. Я – ребенок, — уже громче сказала она. — Они просят в долг? Ты просишь в долг? А когда мне исполнится восемнадцать, как ты говоришь, первое, что они сделают, это пошлют меня в магазин за водкой?

Не дав брату сказать и слова в ответ, крепко держа подмышкой учебники и тетради, она резко повернулась к своей полке, выудила из книги Чака Паланика две бледные бумажки и жертвенно всучила своему брату. Не думая больше ни о домашнем задании, ни о кроссовках и концерте, Эмилия выбежала из комнаты. Спускалась она ступень за ступенью под чье-то коллективное пьяное пение с кухни.

— Вся наша жизнь – это только мира-а-аж!

Эмилия хлопнула дверью и легким призраком выбежала на улицу, оставляя раздающиеся невпопад голоса и безалаберность брата где-то в прошлом. Шаркая резиновыми тапочками по гравию под ногами, минуя выстроенную в ряд армию садовых фонариков, девушка пошла в сторону бани. Их участок был небольшой, но всю их площадь занимал одноэтажный дом с мансардой в виде комнаты Эмилии, двухэтажная баня с рядом стоящими беседкой и грильницей и небольшой сад из яблонь и черешен, трава между которыми уже выросла до щиколотки. Травинки щекотали тонкую бледную кожу, а потревоженные кузнечики дугой пролетали перед несущейся к бане светловолосой девицей.

Здание из белого кирпича было окрашено в розовый уже садящимся на горизонте солнцем. Деревянная дверь отворилась со скрипом, в нос сразу пробрался аромат сухих веников, ранее замоченных в кипятке. В предбаннике было еще едва тепло после вчерашней топки, и девушка забралась на лавочку, укладывая на покрытый тканевой скатертью стол свои учебники. Свет уже не падал из небольшого окна, через стекло лишь пробирались полосы золотого света, словно узоры, на ткань и книжки. А вокруг – звенящая тишина. Не слышно было даже рокота кузнечиков и проезжающих вдали автомобилей по сухой, нагретой весенним солнцем брусчатке.

Около получаса Эмилия бегала светлыми глазами по черным полосам из букв, что в каждой строчке соединялись в различные слова и предложения пресловутого учебника по истории, но так и не смогла сосредоточиться на учебе. Глаза слипались, и силы покинули тело. Закинув ноги на лавочку и прикрыв их оставленным свежим полотенцем, Эмилия скатала второе полотенце в рулон и легла во весь рост, подложив его себе под голову. Несмотря на тишину и умиротворение вокруг, на душе спокойно не было. Ведь от того, что Эмилия одиноко лежит на банной лавке и считает взглядом мух, попавших под потолком в ловушки пауков, еженедельные пьяные посиделки ее родителей никуда не делись. И прямо сейчас, вероятнее всего, тратятся ее две тысячи рублей и несколько хороших будущих воспоминаний о ее подростковых годах. С этими мыслями в голове Эмилия постаралась уснуть, уже окончательно позабыв про заданные на дом параграфы по истории.

Эмилия открыла глаза, когда вокруг стемнело. Свет садовых фонариков едва освещал деревянный потолок бани тусклыми полосами, но стрекот кузнечиков и цикад из-за приоткрытой двери не резал слух, как обычно бывает вечерами. Сама не зная почему, Эмилия назвала это состояние затишьем перед бурей. Полотенце было откинуто на пол, и девушка впотьмах встала на ноги. Как бы ей сильно того не хотелось, нужно было возвращаться домой, так как мурашки от холода испещрили все тело. Время на экране побитого телефона молча оповестило о позднем вечере, уведомлений от Давида все еще не было, лишь какой-то спам на почте. Шаркая ногами в сторону дома, Эмилия закрывала ненужные ей окошки на экране, но тут оглядела свои руки, по которым запрыгали двухцветные огни. Тыльные стороны ладоней поочередно окрашивались то в синий, то в красный. Они выскакивали из-за угла дома с одинаковой периодичностью, также наскоро затрепетало сердце в груди, а шаг ускорился. Чуть не теряя по пути тапок, Эмилия выбежала за угол дома, к переднему двору, и тревожность внутри нее возросла с новой силой. Ее словно оглушило, и все кругом уже не имело никакого значения, кроме мигающей лампы машины скорой помощи, что зачем-то припарковалась возле ворот ее дома.

Эмилия не помнила, как оказалась на кухне, ползая на коленях перед своей матерью. В голове до сих пор была звенящая тишина, а глаза словно обволок туман. Но не туман это был вовсе, а пелена соленых, горячих слез, через которые девушка смотрела в стеклянные, будто бы неживые глаза Анастасии. Женщина сидела на кухонном стуле, свесив руки вниз, к окровавленным коленям, а ее безразличный взгляд глядел в пустоту перед собой. Она даже не моргала. Печаль, прикрытая смирением. Из толстой кожи под ее коленной чашечкой сочилась кровь, поглаживая своими каплями застрявший там осколок посуды. Белая керамика стала розовой, и остальные части тарелки, словно раскиданные пазлы, валялись под ногами на кухонной плитке. Эмилию в затуманенном состоянии оттащили врачи в синих легких куртках, чтобы освободить путь до Анастасии. Наступая на множественные осколки под ногами резиновой подошвой, Эмилия сопротивлялась, изредка скользя на них, а иногда и вовсе отпинывая подальше, к стенам кухни. Они кусающими волнами норовили вцепиться в ступни. Вокруг помимо битой посуды валялись кучки грунта и разбитые цветочные горшки. Зелень когда-то была предметом декора на кухонных подоконниках. А сейчас осталась лишь жалким натюрмортом, перетертым с землей под ногами покидающих этот дом пьяных гостей. Кто-то из них успел вызвать службу экстренной помощи во время начавшегося скандала. Кирилл тоже наверняка успел слинять до начала. Но теперь, кроме родителей Эмилии и врачей с участковым, никого в их затихшем доме не было. Медсестра, очистив перед собой пол, присела на колени перед Анастасией и принялась обрабатывать рану, чтобы вытащить осколок. Пострадавшая женщина никак не реагировала, ни одна мышца на ее лице не дернулась, когда сверкнувший при свете ярких ламп пинцет вытащил ромбовидный осколок тарелки из ее ноги.

— Мама, взгляни на меня, — умоляла ее Эмилия, топчась за спиной медсестры. — Пожалуйста, мама. Скажи хоть слово. Мамочка, пожалуйста.

Она тревожно потирала свои испачканные кровью руки, сплетенные вместе на уровне груди, и не переставала ронять слезы на воротник футболки. Из соседней комнаты доносился храп ее отца. Так просто и так безразлично.

Районный участковый, бросив полный безразличия взгляд на подростка, отодвинул от края стола пустые стопки и чудом выжившую тарелку с селедкой и, уложив перед собой папку с бумагами, попытался поинтересоваться у Анастасии о факте преступления. Но на вопрос, хочет ли женщина написать заявление на своего мужа Сергея о причинении вреда здоровью и факте домашнего насилия, Анастасия впервые отмерла. Тихое “нет” из ее уст сопровождалось громкими шагами вверх по лестнице. Эмилия не смогла удержаться и зарыдала, когда столкнулась с дверью в свою комнату. Не слушая просьбы медиков пройти в машину, не в силах больше на все это смотреть, она захлопнула за собой дверь и упала на заправленную кровать. Сердце все еще бешено стучало в груди, а слезы не переставали течь по ее бледному лицу.

Спустя минут пятнадцать потолок снова приобрел цвет вечерней синевы, избавляясь от мельтешащего на нем света мигалок. Скорая уехала, следом отправилась полицейская машина. И снова с Эмилией осталась поглощающая тишина. Прямо как в бане на лавочке несколькими часами ранее. Она не могла перестать думать о случившемся внизу, сна не было ни в одном глазу, несмотря на перешагнувшую за полночь стрелку настенных часов.

Так хотелось взять в руки гитару и вспомнить что-нибудь, наиграть тонкими пальцами по натянутым струнам знакомую мелодию, помочь ей разлиться по темной комнате, проникнуть в каждый уголок ноющей души. Но Эмилия боялась даже пошевелиться. Она боялась, что любой шум может разбудить ее отца. Спастись от такой громкой для нее тишины наушниками тоже не получилось бы – нужно было быть начеку. Она не имела права пропустить ни единого настораживающего звука с первого этажа, чтобы успеть вовремя прийти на помощь, случись что. Она на страже. Поэтому девушка провожала ночь, пустой взгляд уперев в потолок, даже не в силах утереть уже засохшие дорожки слез со своих щек.

***

Наши дни. Ноябрь, 2025 год.

— Но что ты могла сделать? Ты же всего лишь ребенок.

Анна потерла переносицу, все еще не в силах переварить услышанное. На железной поверхности стола ютилась уже третья кружка из-под кофе, а ночь полностью обняла темными щупальцами здание СИЗО. Давно пора было завершить встречу, но Анна не могла оторваться от беседы с Эмилией, внимательно слушая все, что та достает из скрытых ото всех уголков ее души.

— Я словно привязана к ним на цепь с детства, — сообщила она, глядя на психолога, будто бы моля о спасении.

— Но их ссоры никак не должны тебя затрагивать.

— Вы не понимаете. Никто не понимает! — внезапно подняла голос Эмилия, но затем также быстро успокоилась. — Я всегда была посредником в их отношениях. Я – телефон, через который они пытались друг другу что-то донести.

— Господи, Эмилия ты же была ребенком. Так нельзя с тобой поступать.

— Вы не правы. Я была единственным взрослым человеком в этой семье, как сильно бы этого не хотела.

— Так получилось, что в детстве и в подростковые годы ты оказалась заложницей треугольника Карпмана. Это когда родители не просто меняются местами со своим ребенком, но и определенным способом делают его зависимым от них. К сожалению, не по его потребностям, — постаралась объяснить Анна, ярко жестикулируя. В окошко на двери за ее спиной постучали, но она не глядя отмахнулась, словно бы прося еще несколько минут беседы. — Ты все свои годы примеряла на себе роли жертвы и спасателя, но никто никогда не применял роль спасателя по отношению к тебе.

— И вы — мой спаситель? — усмехнулась Эмилия, явно ощущая от сказанного дискомфорт.

— Нет. Я здесь, чтобы помочь тебе избавиться от всех этих ролей и выйти из треугольника, в который ты заточена, даже несмотря на то... — Анна на мгновение запнулась, набрала побольше воздуха и, глядя Эмилии прямо в глаза, продолжила: — даже не смотря на то, что твои родители уже давно мертвы.

Глава 5

Воспоминания. Май, 2024 год.

Эмилия стояла на балконе седьмого этажа серой, неприметной панельки. Одна нога была просунута между двумя железными прутьями, а локти, подпирая уставшую голову, давили в холодный металл забора, что разделял Эмилию от падения с высоты. С соседнего балкона еле слышно играла музыка.

“Слышу голос из прекрасного далека.”

В тусклых, заплаканных глазах отражался ярко-розовый кружок уходящего солнца.

“...Голос утренний в серебряной росе.”

Из-за зеленых макушек хвойных деревьев проглядывалось безграничное море, приглашая уставшее солнце окунуться в бушующие волны. Эмилия беспрерывно наблюдала за тем, как солнечный диск опускается все ниже, и ждала свою знакомую, что жила этажом выше, для прогулки. Честно, гулять ей не хотелось. Ровно настолько же, сколько находиться дома после случившегося.

“Слышу голос, и манящая дорога.”

Анастасия так и настаивала на том, что не будет писать заявление. А Сергея еще больше заводила безнаказанность. И когда мимо стеклянного взгляда с заторможенным морганием пролетел кухонный нож, она была все так же тверда в своем решении. Когда кровавые капли вновь в только им известном ритме ударяли о затоптанный пол, она не хотела писать заявление.

— Ты что говоришь, дура! — закричала во весь голос Анастасия ползающей перед ней на коленях дочери. — Его же могут посадить!

Эмилия затыкала полотенцем кровоточащую рану на предплечье матери, не распознавая четких краев прорезанной кожи из-за пелены слез. Анастасия грубо оттолкнула от себя дочь, но не успела поймать равновесие и упала на грязный пол. Эмилия рыдала взахлеб. Она вновь подползла к матери, умоляя ее поехать в полицию. Но женские руки ухватились за тонкие запястья дочери и, что есть силы, отшвырнули ее от себя. Сопли перемешались со слезами, из горла вырвался хриплый крик. Это все, на что хватило Эмилию. Сергей, молча наблюдая за разворачивающейся сценой посреди кухни, сидел на стуле и курил. Анастасию уже не заботили ее занавески. Она поднялась на локтях, неуклюже упали и разлетелись пустые стеклянные бутылки. Кровь все продолжала капать в унисон с солеными слезами подростка. Эмилия должна была делать уроки и готовиться к завтрашней контрольной по алгебре, но этим вечером ее не заботили логарифмы, она просто хотела, чтобы ее собственный отец не убил ее мать.

“...Кружит голову как в детстве карусель.”

Она выбежала из дома, не заботясь о верхней одежде. Схватив растоптанные кеды, порванные на правой пятке, Эмилия побежала к бане. Тело все еще содрогалось в истерике, нужно было срочно умыться. Дома она находиться больше не могла, – невыносимо. Сигаретный дым вылетал из приоткрытого кухонного окна, смешиваясь с душным майским воздухом, местами разрезаемый женским криком. Кирилл где-то шатался, не появляясь дома со вчерашнего вечера.

Эмилия позвонила в службу спасения. Под конец пару раз шмыгая носом, она умыла красное лицо ледяной водой, ладонью смахнув любой намек на слабость. Она тяжело вздохнула, убила пару липких мошек на руках и поспешила за пределы территории дома. Ей хотелось уйти как можно быстрее, лишь бы не попадаться на глаза скорой или участковому. Эмилия была юна, но не глупа. Два вызова второй вечер подряд – прекрасная приманка для органов опеки. Эмилия боялась, что ее однажды заберут. Дома ей было страшно, но кроме нее никто больше не сможет встать на защиту матери.

“Прекрасное далёко, не будь ко мне жестоко. Не будь ко мне жестоко, жестоко не будь.”

— Извини, что так долго, — послышался робкий жизнерадостный голос из-за спины. Тася, одноклассница Эмилии, спускалась по бетонной лестнице. — Бабуля попросила помочь закатать банки. Я ей говорю, типа, меня подруга ждет. А она все о своем, мол, неблагодарная Ну, в общем, ты поняла

Эмилия поняла. Ей некуда было торопиться. Она так и не отвела взгляд от уходящего солнца. Теперь оно ушло под воду уже наполовину, окрашивая волны Черного Моря то золотым, то пурпурным цветом.

— Ну, пошли? — позвала за собой Тася, без подозрений оглядывая застывший на закате профиль подруги.

— Пошли, — с выдохом выдавила из себя девушка, и локти впервые за полчаса оторвались от холодного ограждения.

“От чистого истока в прекрасное далёко, в прекрасное далёко я начинаю путь.”

***

Отцвели последние цветы сирени, их бутоны уже не благоухали в ослепленных солнцем дворах, и на смену им вернулся желанный всеми аромат молодых, уже ярко-зеленых листьев. Наступили долгожданные летние деньки, когда старшеклассники освободились от переходных экзаменов, и теперь их ждали целых три месяца беззаботного отдыха.

Как только столбик термометра, уже много лет приклеенного к кухонному окну, поднялся выше тридцати градусов по Цельсию, родители Давида запланировали поездку на загородную дачу на несколько суток, как полагается у взрослых людей в жаркие дни лета. Доверчиво оставив под присмотр сыну свою машину, что и без лишних потугов говорило не только о ста грядках, но и о ста граммов внутрь с соседями по даче, они по очереди поцеловали Давида в обе щеки и незамедлительно захлопнули за собой входную дверь. И с этого момента соседи за стенкой принялись писать завещание, как был уверен Давид, ведь громкая музыка и гомон пьяных подростков чуть ли не до самого утра стали его основной целью на предстоящие выходные, как и полагается семнадцатилетнему мальчишке.

На часах было около девяти утра, солнце поднялось высоко над крышами бетонных зданий и не только грело мир, но и светило спящему на разобранном диване Давиду прямо в глаза, будь проклята эта солнечная сторона в гостиной. Коробка из-под подаренного отцу виски на один из юбилеев была безжалостно разорвана на кусочки, а сам опустошенный сосуд с небольшим скоплением янтарных капель на дне стоял возле дивана и завораживающе переливался на солнце. Дурно пахнущие слюни, скатывающиеся тонкой струйкой с уголков приоткрытого рта Давида, впитались за пару часов в ткань дивана и превратились в мокрое пятно, не уступающее по размерам от опухшего смуглого лица.