365 закатов до моей смерти

Леся Флоги

365 закатов до моей смерти

Глава 1.

Воспоминания. Август 2025 год.

— Я не опущу пистолет, пока не убью тебя.

— Так чего же ты ждёшь?

Наши дни. Ноябрь 2025 год.

К восьми часам вечера тучи над Краснодарским следственным изолятором сгустились. С приходом сезона дождей порывы ветра безжалостно срывали с пожилых клёнов вялые листья, и те вихрем уносились во тьму. Их шелест был неразличим из-за раскатов грома и завывающего ветра. Этим вечером все вокруг казалось шатким и непостоянным, кроме массивного здания из белого кирпича, одинокого, обрамленного на вид бесконечным терракотовым забором, и заискивающе выглядывающего из тьмы на подъезжающую к воротам машину. Колеса “Мерседеса” с трудом преодолели лужи на разбитой дороге. Их вязкое чавканье нагло притеснило отчужденную атмосферу. Дворники лихорадочно метались по лобовому стеклу, разметая непрерывно хлеставшие капли дождя, и кроме света фар в округе не было ни единого фонаря. Лишь блеклые лампочки мерцали на смотровой вышке за высоким кирпичным забором, окутанным густыми петлями колючей проволоки.

Для женщины лет тридцати, которой промокший водитель услужливо открыл пассажирскую дверь, главным источником света оставались вспышки молний, на мгновение окрашивающие тяжелое небо в слепящее серебро. Она бесцеремонно ступила лакированной туфлей в размытый грунт, раскрыла темный зонт, разрезая им холодные капли, и выпрямилась, облаченной в черную шелковую перчатку рукой запахивая грудь краем пальто.

После очередного раската грома она оглядела монохромное в тени вечера, многим известное здание Краснодарского следственного изолятора 5. В столь отдаленное место свозили малолетних преступников со всей страны после совершения ими тяжких преступлений. Для сотрудников СИЗО, встретивших полуночных гостей на контрольно-пропускном пункте, поступающие в отделение несовершеннолетние в первую очередь являлись преступниками, и лишь потом детьми.

Ровно в восемь стук каблуков по вымытой хлоркой плитке эхом прокатился по узкому коридору. По пути он постучал во все закрытые двери здания, оповещая здешних работников о прибытии известной им личности. Мокрый зонт был вновь собран и передан сопровождающему даму водителю. Эта женщина слыла безупречной пунктуальностью, и к каждому ее визиту подготавливали все необходимое для проведения бесед с заключенными минута в минуту.

Если бы каждый заключенный под стражу проходил беседу с ней, то женские каблуки не умолкали бы ни на минуту, неустанно ступая по вымощенной, затертой хлоркой плитке. Но ее интересовали лишь самые сложные случаи, доводящие разветвления ума до тупика, и преступники, чьи мотивы не укладывались в привычные схемы. Та, ради которой они прибыли сюда в непогоду, уже ожидала в комнате для допросов, очнувшаяся ото сна и не до конца пришедшая в себя после транквилизаторов.

— Психолог-криминалист Анна Войнич, — холодно представилась женщина, снимая свои перчатки и убирая их в узкий карман пальто, покрытого еще не высохшими каплями дождя.

— Анна, рады Вас видеть, — поздоровался лысый тучный мужичок средних лет в светлой униформе. Он словно возник из ниоткуда, держа в руках личное дело одной из малолетних заключенных. — Я новый начальник медицинской части, Игорь Литвин. Работаю сееделом.

Казалось, само ее имя было в этих стенах чем-то запретным. Каждый, кто произносил его, делал это с едва скрываемым презрением. Папка с документами перешла в руки Анны.

— Давно ждала встречи с ней,— озвучила она с пленяющим и неподдельным предвкушением. В ноздри прокрался аромат сырого картона. Пальцы брезгливо прошлись по фотографии бледнокожей светловолосой девушки. И с очередным раскатом грома послышался возбужденный шепот: — Эмилия Глацких. Ну, посмотрим на тебя.

У железной массивной двери их ожидал конвоир. Понурый взгляд узко посаженных глаз не стал ни на каплю живее после того, как встретился с крупными, карими глазами Анны. В них плескался интерес, придававший виду почти нетрезвый блеск: запутанные дела опьяняли ее.

За дверью оказалась практически пустая комната с голыми светлыми стенами. Из потолочной вентиляции тянуло холодом, глухое гудение разрезало тишину. Через нее внутрь проникала сырость, оседая на позеленевшей штукатурке. Холод, исходящий от стен, сковывал молодые хрупкие плечи. Щуплая фигура сидела на стуле неподвижно, уставившись в пол. Лица и шеи было не разглядеть, их скрывали опущенные волосы. Но через прозрачное стекло Анна поняла, что это именно она – Эмилия. Косая ухмылка промелькнула на розоватом лице, и женщина вошла внутрь. Дверь с грохотом закрылась, а девушка даже не дрогнула. Лишь только грудь едва заметно то вздымалась, то опускалась, выдавая дыхание.

— Здравствуй, Эмилия, меня зовут Анна. — Она слегка склонила голову, осторожно села напротив, и, сложив руки в замок, сказала: — Мне передали твое дело, и я не совсем понимаю, как ты здесь оказалась.

В ответ молчание.

— Ты знаешь, почему вообще здесь находишься? — притворно ласковый женский голос эхом метался от одной каменной стены до другой, словно теннисный мячик, нарочито нацеленный ударить прямо в белокурую голову девушки напротив.

Тонкие, сбившиеся в немытые клоки локоны прикрывали миловидное лицо, на котором еще не так давно поблескивали румяна. Сейчас кожа приобрела болезненный желтый оттенок, щеки осунулись, а впалые круги под глазами стали пропастью для когда-то поблескивающих серых глаз. Миловидность исчезла вмиг, как только она заговорила.

— Я нахожусь здесь из-за убийства... — не поднимая опущенной вниз головы, еле слышно прошептала Эмилия.

Слова с трудом пробирались сквозь иссохшее горло. Руки ее были скованы за спиной нагревшимися металлическими кольцами. Слабый позвоночник едва удерживал сгорбленное, почти безвольное тело. Казалось, если бы не стул, тощие ноги давно бы ее подвели.

— Повтори погромче?

— Я нахожусь здесь из-за убийства своего возлюбленного, — послушно повторила девушка и, не поднимая головы, бросила на Анну нечитаемый взгляд серых глаз из-под спутанных светлых прядей.

— Из-за убийства возлюбленного? Расскажи, как это так произошло? — спросила Анна с интересом.

Ее голос звучал четко, все с тем же грохотом ударяя по облупившейся когда-то белой штукатурке под высоким потолком помещения.

— Восемнадцатого августа две тысячи двадцать пятого года я его пристрелила, — буднично ответила Эмилия. И вдруг, словно услышав себя со стороны, глумливо рассмеялась. — Он был великим человеком для всех а для меня оказался великим засранцем.

Анна слушала внимательно, даже не скрывая интереса. Легкое недоумение не помешало ей кивнуть.

— Как его звали?

— Не хочу говорить

— Эмилия, — строго обратила внимание на себя Анна.

— Ладно. Допустим, пускай его пока зовут Парень-с-парковки.

Анна едва заметно мотнула головой, сдерживая ухмылку, и опустила взгляд к бумагам.

— Ты давно его знала?

— Всего пару месяцев.

— А если конкретнее? — попросила Анна.

— Мы познакомились в мае, число не помню.

— То есть это произошло после смерти твоих родителей?

Эмилия замолчала. Казалось, будто грудь остановилась на одном вдохе и замерла на месте. Серый взгляд, уставившийся в металлическое покрытие неопрятного стола, медленно перекатился на лицо Анны.

— Да, после их смерти, — сквозь стиснутые зубы отчеканила Эмилия.

— И, как утверждают источники, — продолжила Анна и перелистнула страницу личного дела Эмилии в поисках нужного абзаца, — в их смерти ты обвинила своего возлюбленного? Но расскажи мне, почему тогда в их убийстве на самом деле обвинили тебя?

— Я не убивала их! Сколько вам всем можно повторять? — для всех было неожиданностью то, как перешла на крик Эмилия. Она подпрыгнула на стуле, но скованные руки притупили ее действия. — Вы психи! Вы все психи! Хотите запереть меня в дурке, накачали какой-то дрянью, напялили эту рубаху и еще делаете вид, что все по справедливости?!

Ожидающий у двери врач сделал один робкий шаг к заключенной, но суровый взгляд Анны убедил его не предпринимать никаких мер.

— Я так и знала, он все продумал! Он вам мозги прочистил, ха-ха, да.

Голос с каждым словом утихал, спина вновь прилипла к спинке стула. Эмилия затейливо улыбнулась. В глазах все еще горело бешенство и что-то еще, слишком глубокое, чтобы это можно было сразу понять.

Анна со скрипом отодвинула стул, выровняла листы легким ударом папки о стол и вышла, оставив после себя шлейф сладкого парфюма и эхо от стука каблуков. Следом за ней вышли конвоир и заведующий медицинской частью. Железная дверь с грохотом захлопнулась, оставив беспомощную Эмилию одну. Тонкие волосы на ее макушке дрожали под ритм прохладного, гнилого воздуха из вентиляции. Шея ослабла, голова снова опустилась вниз.

— Честно говоря, я ожидала большего, — произнесла Анна, обращаясь к мужчинам.

— Вы хотите сказать, что это простой случай? — с недоумением усмехнулся Игорь.

— Нет. Совсем нет. Просто иногда ответы лежат на поверхности. Стоит перестать искать в них сложность, и истина сама откроется нам, — плавно парировала Анна и потянулась к металлической ручке. — А сейчас позвольте поговорить с ней наедине.

Оставляя двух мужчин в раздумьях, Анна скрылась за тяжелой дверью.

Эмилия сидела так же неподвижно, как и тогда, когда Анна впервые вошла в эту комнату. Взгляд по-прежнему был направлен вниз, а волоски на макушке неустанно пританцовывали. Спустя одну ухмылку и три шага, Анна оказалась вновь за столом.

— Ну, — протянула она, — теперь ты можешь рассказать мне историю, которую не каждый достоин услышать.

Эмилия тихо усмехнулась, подняла взгляд, на этот раз прямо и открыто, и хрипло спросила:

— А ты думаешь, что чем-то от них отличаешься?

— Думаю. Потому что я тебе верю.

Шум вентиляции словно отступил. Анна слышала ее дыхание – ровное, почти спокойное. Казалось, что женщина слышала каждый взмах ресниц юной девушки, каждый глоток слюны, что с трудом скатывался вниз по пересохшему горлу.

— Перед тем, как я расскажу тебе, как все было на самом деле, могу я попросить стакан воды? — мягко и едва слышно спросила Эмилия.

Анна видела, как таял словно от огня ее холодный взор. Меньше чем через минуту мокрый неровный кружок красовался на поверхности стола, отражая свет галогеновых ламп, а сухие губы Эмилии жадно прильнули к холодному стакану. Послышалось довольное причмокивание, пустой стакан вновь оказался на столе.

— Это началось в детстве, — сказала Эмилия.

— Началось что?

Анна опешила. Видимо, не ожидала, что девушка так наскоро пойдет на уступки. В воздухе повисла пауза, и вскоре Эмилия озвучила:

— Проклятье.

Глава 2

Воспоминания. Октябрь, 2015 год.

— Конфеты или жизнь? — прокричала в унисон кучка детей.

Они стояли на крыльце чужого дома, вытянув вперед пакетики, и ждали, пока хозяин наполнит их чем-нибудь сладким.

В родном городе Эмилии Хэллоуин отмечали немногие. Взрослые ворчали про “проделки запада”, но каждый год находились смельчаки, готовые мастерить костюмы и ходить по домам. Светящиеся тыквы, дети в самодельных нарядах, страшные байки – все это делало вечер особенным, почти волшебным. К сумеркам ребята надевали свои костюмы, брали мешки побольше и отправлялись на “охоту”. Самые сообразительные начинали с коттеджных районов в первой береговой линии – там, где за высокими заборами жили люди побогаче. Казалось, сами их дома шептали: “У нас самые вкусные конфеты”.

“Толстопузые уроды, не способные даже зад за собой протереть”, — сетовала каждый раз мать, как только покупатель с набитым кошельком покидал ее магазин. Эмилия не понимала значения некоторых слов, но всегда послужно кивала матери. Ведь мама не может быть неправа.

Ребята вприпрыжку бежали от участка к участку, смеясь, перекрикиваясь и проверяя добычу. Тот, у кого в пакете оказывалась коробка “Рафаэлло”, становился главным. Тот, у кого звенели дешевые леденцы, плелся позади. Светловолосая девочка в костюме призрака шла впереди всех. Она перебирала пальцами сладости в пакете и первой ступала на газон очередного дома. Сделать такой костюм было проще простого: выпросить у мамы старую простыню, стащить у брата ножницы и вырезать дырки для глаз. И вот – самый “страшный” наряд готов.

— Так не честно, Эмилии дали “Киндер”! — возмутилась девочка-ведьмочка, мотая каштановыми хвостиками.

— Просто я умнее и шустрее вас, — выкрикнула маленькая Эми и поднялась по дряхлым деревянным ступеням к очередной двери, тут же неуклюже спотыкаясь.

— Растяпа! Ты просто всегда нагло лезешь вперед всех, — жалобно послышалось за спиной.

Перед ними стоял старый, неухоженный дом. Трава на участке давно не знала косилки, фасад осыпался, а окна с облупившейся краской смотрели пусто и холодно, навевали ощущение тоски. Крыльцо перекосилось, и доски скрипели под ногами. Но Эмилию это не напугало, она уже стучала в дверь. Вскоре, внутри послышался шум, дверь со скрипом приоткрылась.

— Конфеты или жи... — начали хором дети, но так и не сумели закончить угрозу, а лишь пооткрывали в немом ужасе рты.

— А ну, проваливайте отсюда! — заскрежетал неприятный голос.

Перед ними на пороге встала горбатая старушка в потертых тапочках, одним лишь своим видом неплохо перепугав малышей. Заметив, что сорванцы встали ровно, будто вбитые колышки, она распахнула дверь еще шире, на что та с громким треском ударилась об обветшалую стену. Кирпичная стружка повалилась на траву.

Выпучив маленькие глазки, дети торопливо рванули к дороге, успевая лишь, оглядываясь, спотыкаться. Все, кроме Эмилии. Она убегать не собиралась, лишь выше подняла подбородок и смело шагнула вперед. Внутри ее трусило, но мысль о том, чтобы утереть носы своим друзьям и получить больше всех сладостей проникла в ее голову и бесконтрольно сковала юный разум.

— Почему вы не хотите дать мне конфет? — дерзко спросила она и нахмурила брови, чего было не видно под неглаженой простыней костюма.

— Вы, невоспитанная, глупая шпана, слишком много себе позволяете!

Она указала кривым пальцем на Эмилию и ее друзей, чьи пятки уже сверкали за пределами участка. Эмилия не сразу услышала слова – ее внимание привлекло движение в темноте. Из коридора вышла кошка. Шерсть была ее черная, как смола, и лоснилась при свете уличных фонарей. А вокруг шеи был обвязан потертый красный ошейник. Кошка замурлыкала при виде незваного гостя и поспешила обтереться о новую, неизвестную ей пару ног. Старушка пуще прежнего разозлилась.

— А ну пошла вон! — закричала она и замахнулась морщинистой рукой. Дряблая кожа затряслась из стороны в сторону. Девочка растерялась, но увильнула от замашки. — Убирайся! Немедленно!

Полетел тапок, за ним второй. Сердечко в грудной клетке заколотилось от страха. Эмилия подскочила на месте, оступилась, зацепилась за гнилую доску и кубарем скатилась вниз. Пакет выскользнул из рук, конфеты рассыпались по траве. Простыня сбилась, опутав ноги. В страхе Эмилия вскочила и побежала прочь, не оглядываясь, и остановилась она только возле друзей. Без костюма. Без конфет. Одна из девочек подалась вперед и ткнула Эмилию в грудь.

— Вот и хвастунишка! — язвительно сказала она.

— Где твои сладости? Бабушка съела? — рассмеялся мальчик-вампир, и остальные ребята поддержали его хохотом.

Эмилия понимала, что не стоило хвастаться обилием конфет. Издевки со стороны ее друзей были обидными, но заслуженными. Она молча развернулась и пошла домой, ведь желания вновь присоединиться к друзьям и наверстать упущенное совершенно не было. Эмилия, повесив нос и еле передвигая ножками, разозленно брела по знакомой дороге. Но стоило увидеть родной дом, как лицо немного оживилось.

— Эми, ты сегодня рано, — послышался голос матери из глубины дома, когда входная дверь закрылась.

Из-за прикрытой кухонной двери в коридор пробирался гомон из различных голосов, а яркая полоска света просочилась сквозь щель и, падая на прильнувшие друг к дружке доски ламината, стала дорожкой для Эмилии. В ноздри настырно пробрался сигаретный дым, и повеселевшее личико вновь потеряло свою улыбку. Дорожка света стала шире. Из-за дверного косяка показался сначала кудрявый пучок светлых волос, собранный на скорую руку на макушке, а затем – вытянутое, пухлощекое лицо.

— А глаза почему на мокром месте?

— Я потеряла все конфеты, что собирала целый вечер, а еще меня обзывали друзья, — наигранно надув губы, промямлила Эмилия. Она знала, что мама всегда поймет и выслушает, поэтому умело пользовалась случаем, чтобы выжать как можно больше заботы. — Они сказали, что я хвастунишка и растяпа, а еще меня напугала тупая старуха.

Мама Эмилии присела на корточки, вытерла мягкими подушечками пальцев соленые слезы с румяных щек и покачала головой. И тогда Эмилия заметила, что глаза матери были, словно стеклянные. Она замечала, что иногда они становились такими. Как правило, когда вечером выходного дня или праздника полоска света прокрадывалась из кухни на ламинат в коридоре, проводя по себе, как по ковровой дорожке, какофонию голосов и сигаретный дым, мамины глаза были стеклянными, а дыхание – несвежим.

— О старших так отзываться нельзя, Эми. Это некрасиво, ты ведь не хочешь быть, как твои невоспитанные друзья? — нежно поинтересовалась женщина, наперед зная, что ответит Эмилия.

Девочка активно замотала головой и насупила светлые, едва заметные, бровки.

— Нет, не хочу.

— Ну и прекрасно. А теперь мой руки и садись за стол. Сегодня в гостях дядя Паша и тетя Лариса.

Дядя Паша и тетя Лариса – это еще одно обстоятельство, при котором глаза мамы стекленеют. Возможно, та прозрачная жидкость в бутылке, что они ставят на стол под одобрительный возглас отца, делает их такими?

— Но перед этим пообещай, что к той старухе больше не пойдешь?

— Обещаю.

Женщина поцеловала дочь в мокрую, но все еще холодную после улицы щечку, поднялась с колен и, прежде чем уйти обратно к гостям, потрепала Эмилию по макушке. Девочка призраком ловко прокралась мимо накрытого стола. Уже не нужен был костюм из простыни, ведь даже о чем-то спорящие отец и дядя Паша, казалось, не видели не только Эмилию, но и друг друга через остекленевшие глаза. И, закрывшись в ванной, смывая теплой водой с лица весь страх и ужас сегодняшнего вечера, Эмилия пообещала самой себе больше никогда не подходить к тому дому.

***

Ноябрьское солнце возвышалось над приморским южным городком, подглядывая за снующими по своим делам людьми. Оно изо всех сил старалось пригреть цветные макушки, как щедро делало это летом. Двор трех панельных пятиэтажек был практически пустой, не считая гуляющей с собакой девушки и двух беспрерывно болтающих женщин с колясками. Шелест листьев каштановых деревьев гулял по сухому асфальту, солнечная дымка заволокла горизонт. Воздух, хоть и теплый, был свежим и желанным, будто глоток ледяной воды в жаркий день. Он пробирался в широкие ноздри и морозил уже румяные щеки вернувшихся со школы детей. Те собрались магнитом в одну дружную компанию и пошли искать приключения на небольшую речку городского коллектора, что протекала в соседних дворах. Та огибала парк и выходила в море. Местные жители не раз подавали петиции и окружали здание городской администрации с жалобами устранить непорядок, но для “толстопузых уродов” те были прозрачными, невидимыми. Теми, кого не хотелось слушать и слышать.

Поэтому ходить по трубам на речке-вонючке стало довольно увлекательным занятием для детей, но Эмилия не могла с этим согласиться. Она сидела на сухом тротуаре во дворе рядом с исписанными местной молодежью гаражами и откручивала дополнительные колесики от своего велосипеда. Отец был вынужден согласиться с тем, что его дочь уже достаточно взрослая для того, чтобы кататься на двухколесном велосипеде. А раз уж он сказал, что Эмилия достаточно взрослая, то, как любят делать настоящие взрослые, Эми отказалась принимать у отца помощь и без всех знаний и опыта взялась за это сложное дело.

— Бросай все, Эмилия, — прозвучал хриплый голос за крохотной спиной.

Это был друг отца, от которого всегда пахло перегаром и машинным маслом. Он сидел на раскладном стуле возле открытых дверей гаража и, наслаждаясь холодными солнечными лучами, крутил в чумазой руке пустую стопку. Стекло бликовало на солнце, а заскорузлые мозоли на мужских пальцах поглаживали стеклянные, слегка влажные от спирта стенки.

— Не девчачья это работа, когда вырастешь и выйдешь замуж, еще успеешь настрадаться.

— Что ты пристал к ней? — ответил ему второй голос, более звонкий и родной. Отец Эмилии выглянул из-под чужой машины, звеня инструментами, и наскоро подхватил из-за своего уха сигарету. — Дай ребенку спокойно поиграть.

Когда отвертка и пара маленьких потертых колес были откинуты в сторону, Эмилия поспешила скорее испытать навороченный велосипед.

— Давай, один круг по двору, — с качающейся во рту сигаретой скомандовал отец, как только поднялся на ноги. После того, как кончик его никотиновой палочки засветился от огня, он добавил: — Со двора выезжать опасно. Будь на виду.

Держа равновесие, Эми выехала на асфальт. Управлять навороченным транспортом было трудно, Эмилия часто падала, не проехав даже трех метров. Но под радостные возгласы отца и его друга она сделала целый круг по двору, объехала копощащуюся в грунте собаку и обогнала вышедших на дневной моцион женщин с колясками. Затем вернулась к гаражу, не спуская с лица широкой, редеющей молочными зубами улыбки.

— Ты это видел? — радостно завопила Эмилия, притормаживая ногами рядом с установленной на подъемник машиной. — Это так легко!

— Молодчина, — поддержал ее отец и ловко пульнул окурок в сторону. Затем наклонился к импровизированному на ящике с инструментами столику и поднял стопку водки, намеренный чокнуться с товарищем, чтобы скорее вернуться к починке машины. — Ну, давай еще кружок.

Эмилия закивала, словно болванчик. Она наскоро нащупала ступнями педали и взяла разгон. Велосипед все еще качался из стороны в сторону, норовя завалиться на бок вместе с девочкой, но Эмилия не боялась. Она сделала еще круг, чуть не вогнав колесо в разрытую собакой яму, затем третий, четвертый. Два мужчины уже давно были увлечены чем-то своим, споря о том, как именно чинить то ли подвеску, то ли лонжероны. На пятом круге Эмилия остановилась. Она глянула в сторону отца, затем посмотрела на выезд со двора. Снова на отца, снова на выезд. Тонкие девичьи губки слились в одну сплошную линию от спустившейся на голову нерешительности. И, пользуясь случаем, Эмилия ловко повернула свой велосипед к проезду. Ее родной дом находился слева от выезда со двора, но Эмилия уверенно повернула вправо. Ее крохотную светлую голову посетила идея отправиться на водоем к своим друзьям, которые до сих пор катаются на четырехколесных велосипедах. Мысли о том, как они откроют свои рты от зависти не давали Эмилии покоя. Быть может, даже забудут о том, как она опозорилась перед старухой.

Речка находилась в самой низине песчаной дороги. Она проходила под склоном вниз через возведенные по бокам частные сектора, густую зелень и утыкалась прямо в трубу городского коллектора. С трудом доехав до окончания асфальтированной дороги, Эмилия со страхом взглянула вниз: маленькие силуэты ее друзей резвились вдалеке, освещенные ярким холодным солнцем, словно в тумане. Была не была, желание утереть носы друзьям на чаше весов значительно перевешивало страх перед крутым склоном. Удержав равновесие, Эмилия набрала скорость и так развеселилась, что забыла обо всем на свете, в том числе и об управлении. Вмятая тысячами проехавших машин песчаная дорога не казалась трудно преодолеваемой, и с каждым новым метром вниз крутить педали становилось только легче. Это очень радовало Эмилию. Страх плавно преобразовался в адреналин, а тот перешел в наслаждение. Но эйфория растворилась в осеннем воздухе с первой песчаной кочкой на дороге.

Когда появлялся страх, время начинало глумиться над Эмилией, растягивая до предела каждую секунду, проходящую через нее. Чтобы она сполна ощутила ее каждой клеткой тела и поняла уже в юном возрасте, как она дорога ей – каждая секунда жизни. Вскоре время и вовсе останавливалось, и все кругом замирало. Все, но только не она.

Эмилия поднялась с колен. Щека была протерта до крови, и алые бисеринки, появившиеся на траектории царапины, смешались с мелким песком. Прежде крутящееся заднее колесо велосипеда, что валялся в траве на обочине, остановилось. Пение птиц будто никогда и не звучало на улице. Шум листвы затих. Бегущие под командование дуновения ветра сухие листья остановили свой марафон. Тишина стала настолько заметной, что вызвала в ушах звон. Эмилия оглядела свои перепачканные ладони: каждое движение ими было размытым. В голове крутились мысли о том, как сильно будут ругаться мама и папа за побитый велосипед и за эти царапины по всему телу.