365 закатов до моей смерти

— Для нашей с Глацких встреч.

— Исключено! — сразу же завопил фальцетом Игорь. — Для этого существует допросная. Она опасная малолетняя преступница, и я не могу так рисковать, потакая вашим желаниям, госпожа Войнич!

— Вы не потакаете моим желаниям, Литвин, не льстите себе, — промурлыкала Анна и медленным шагом поплыла вдоль коридора, оставляя после себя кофейный шлейф. — В ваших же интересах ускорить процесс и приблизить дату начала суда.

— А от меня-то вы что хотите? Я всего лишь заведующий медчастью, — весь затрясся Игорь, одной рукой поглаживая редеющую макушку.

— Кабинет. В одиннадцать утра, — повторила Анна, прежде чем скрыться на лестничном пролете. — И два горячих кофе. Без сахара.

Глава 8

Солнечные полосы разрезали деревянную поверхность стола, пробираясь в кабинет через полуприкрытые жалюзи. В прорехах виднелся дымок, поднимающийся от двух стоявших на нем чашек кофе. Эмилия, окольцованная в запястьях холодными наручниками, без интереса вертела свою чашку по столу, указательным пальцем цепляя ее за керамическую ручку. При дневном свете ее кожа казалась не такой бледной, какую видела Анна на двух предыдущих встречах в допросной. И серые глаза сегодня блестели, а не безжизненными бусинами утыкались в стол. Быть может, Анне это показалось из-за бликов солнца, а, быть может, смена обстановки и правда сыграла свою роль.

— Дайте угадаю, — сквозь ухмылку, оголяя пожелтевшие зубы, начала Эмилия, — Вы тут позаботились об обстановке, кофе мне налили в красивой чашке и надеетесь таким образом втереться ко мне в доверие? Но Вы упустили один важный момент.

Анна насупила брови, оставляя выражение своего лица мягким и обезоруженным. Чашка с ее порцией кофе уже давно ютилась в руках, прямо напротив девушки в белой тюремной рубахе. В ответ Эмилия подтянула руки выше, все внимание Анны перемещая на наручники.

— А Вы бы доверились человеку, сковавшему Вас?

— Я тебя не сковывала, Эмилия, — тихо ответила ей Анна. — К сожалению, не я пишу эти правила. Но мой максимум на данный момент – это улучшить условия для наших бесед. Это место и этот кофе с искренними побуждениями от меня.

— Чей это кабинет? — по-детски озорно спросила Эмилия вовсе не по теме.

Анна оглянулась вокруг, словно это помогло бы ей понять, чьей энергетикой пропитаны стены.

— Насколько я поняла, это что-то типа комнаты ожиданий, — ответила Анна и пожала плечами с желанием вернуться к своим записям и продолжить минувший днями назад разговор.

— В комнате ожиданий Вы ожидаете от меня продолжения рассказа. В комнате ожиданий я ожидаю восторжествования справедливости.

— Знаешь, вне этой комнаты мы все продолжаем ждать чего-то. Всё не ограничивается четырьмя стенами. Если бы мы не ждали, жизнь не была бы такой интересной.

От громкой насмешки смоляная гладь в керамическом кругляшке взволновалась. Эмилия расплылась в лукавой улыбке, словно была готова вот-вот опровергнуть слова психолога, но вместо этого сказала:

— А кофе я не пью, зря старались.

Анна лишь глубоко вздохнула, опешив от привычки Эмилии шустро разветвлять разговор на отдаленные темы, словно кромсая на куски буханку хлеба и скармливая их голодным уткам. Но от голода здесь урчал лишь только растущий интерес Анны к своей клиентке.

— Могу предложить тебе чай?

— Она мне сегодня снилась.

— Старуха?

Анна быстро приноровилась к резкой смене темы и незамедлительно задала уточняющий вопрос. На него Эмилия лишь закатила глаза и показательно цокнула, словно сказала очевидную, но не понятую Анной вещь.

— Мать.

— Чем тебе запомнился этот сон?

Эмилия, словно не решаясь обронить даже слово, снова прильнула пальцами к чашке и безынтересно прокрутила ее вокруг своей оси.

— Она сказала, что их кровь на моих руках, — так тихо, почти себе под нос, прошептала Эмилия. Она словно боялась навлечь сказанной фразой на себя призраков прошлого. — Еще там было много крови. Очень много крови. Скажите, Вы верите в жизнь после смерти?

Анна пару секунд размышляла над вопросом.

— Сама я не верю. Но не оспариваю, так как многие находят в ней свое успокоение.

— Я не верю. И в Бога тоже не верю. Если бы все это существовало, то родители бы увидели, что во всем виноват он.

— Он – это...

— Парень-с-парковки.

— Парень-с-парковки, ага, — отрекошетила Анна и понимающе кивнула.

В деле об убийстве Анастасии Глацких циркулировало лишь одно имя – Виталий Долгопрудный. И то, мужчину долго держали под стражей, но в конченом итоге оправдали.

— Да, мужики-и, — низким тембром завывал он, запертый в обезьяннике, — я клянусь, я тут не при чем! Я даже не успел дойти до Заречья, чтобы встретить ее!

— С какой целью, Вы, гражданин Долгопрудный, в тот вечер преследовали убитую? — строгий голос следователя отрикошетил от кирпичных стен прямо в уши обоссавшегося от страха Виталика.

— Да я уже сказал! Свидание! Позвала меня на свидание! А я когда подошел, то уже мигалки мусорские... — По металлическим прутьям грубо прошлась дубинка. — Прошу прощения, командир. Милицейские мигалки. Ну, я и присел чуток переждать.

— Переждал? — нагло ухмыльнувшись, спросил следователь.

Долгопрудный вздохнул.

— Переждал, блин, на свою голову...

В этом парке Долгопрудного и схватили. Правда, спустя уже несколько дней отпустили, сверив его показания с камерами видеонаблюдения. Один мужичок подвесил на свой гараж камеру, переживая, что кто-то таскает у него самогон. Воров он, конечно же, уличить не смог, зато обеспечил Виталику стойкое алиби.

Анна задумалась. Парня-С-Парковки она даже в мыслях привязать к этому делу не смогла.

— Но разве человек, признающий магию и проклятья, может с такой уверенностью отрицать наличие загробного мира?

— Я верю только в то, что вижу, — огрызнулась Эмилия и слегка подалась вперед, брякнув кольцами наручников под столом. — Последствия проклятия я видела. Я их, мать вашу, на собственной шкуре ощутила. А намеки с того света... Чушь собачья. Ничего нет.

— Я ни в коем случае не хочу усомниться в твоих словах, но я просто уточню. Череда смертей близких тебе людей – это все же проклятье старухи или дело рук твоего бывшего возлюбленного, того Парня-с-парковки?

— Кто из нас специалист? Я же человеческим языком уже несколько раз объяснила: та старуха наслала на меня проклятье, и оно осуществилось в его лице. Он оказался не в то время не в том месте, на той парковке, вот и попал в эту чертову ловушку.

— Я тебя услышала, Эмилия, — мягко отозвалась Анна и опустила взгляд на принесенные ею бумаги. Руки прошлись по ребру белоснежных листов в попытке зацепить последние записи. — Может быть, ты хочешь еще поговорить со мной о своем сне? — В ответ Эмилия лишь едва заметно покачала головой. — Тогда пока предлагаю вернуться к теме нашей прошлой беседы. События годичной давности, после больницы.

— Мятный.

— Что, прости? — опешила Анна, замерев на мгновение с бумагами в руках.

Откинувшись вальяжно в кресло, Эмилия опустила плечи, уложила сложенные в замок руки у себя на коленях и повторила:

— Я буду мятный чай, зеленый.

Воспоминания. Сентябрь, 2024 год.

Заканчивался сентябрь, а Эмилия так и не соизволила покинуть свою комнату за несколько однообразных, серых дней. Она прогуливала учебу и почти все время спала. Похороны матери случились две недели назад, и это было самым ужасным, что доводилось испытывать Эмилии. В ту ночь, в больнице, ей казалось, что хуже уже быть не может. Но она поняла, как сильно ошибалась с этим выводом, когда встала перед открытым гробом на прощальной церемонии. В момент осознания потери начинаешь задумываться о несказанных словах, о невыполненных делах. Все былые недомолвки и недопонимания, когда перед тобой гроб, кажутся такими пустяковыми и глупыми. И слетающее с потрескавшихся губ “прости меня” больше никогда не долетит до холодных, посиневших ушей, припудренных несколькими слоями. Оно повиснет в воздухе вместе со смрадом бесконечного сожаления, с каждой последующей минутой гния быстрее, чем труп под мерзлой землей. Захочется закопать его глубже, опустить на несколько метров вниз и присыпать землей, но его призрак навсегда останется преследовать тебя, ошиваться позади, заставлять ощущать его холодное дыхание в спину. “Прости меня” – это те слова, которые необходимы живым, а не мертвым.

Кирилл не брал Эмилию с собой в ритуальное агентство, ссылаясь на юный возраст сестры. Эмилия не знала, какую погребальную атрибутику выбрал парень, но когда он поздно вечером вернулся домой, то не проронил ни слова. Лишь к полуночи он встал с дивана, прекратив смотреть пустым взглядом в ребящий телевизор, и сухо кинул Эмилии задание, перед тем как миновать путь до ближайшего ночного ларька:

— Погладь мамину погребальную одежду.

Больше он не проронил ни слова за весь вечер. Стоя над письменным столом, что служил заменой гладильной доске, Эмилия ожидала, когда погаснет лампочка на утюге. На поверхности наизнанку было расстелено темно-зеленое платье. Взгляд серых глаз бегло прошелся по швам, отмечая для себя вышедшие нитки и заштопанные дырки. Эмилия взяла ножницы.

— Разве ты любила это платье? — задала она вопрос в пустоту перед собой.

Ожидаемо, ответа не последовало. Он был ей и не нужен. Зеленое платье, сложенное три раза, отправилось на полку. На замену Эмилия достала бежевое в крупный бурый цветок. Анастасия не надевала его ни разу, храня до какого-нибудь важного события. “На свадьбу твою надену”, – однажды отшутилась она. “Нет”, – подумала Эмилия, стоя теперь наедине с собой и глядя на эти аляпистые цветы на штапеле. – “Не наденешь.” Она аккуратно отрезала бирки, каждую торчащую нить. Так скрупулезно, словно в приступе мании. Пока не убедилась, что платье выглядит идеально. Она тут же осеклась. Это последний раз, когда это платье выглядит идеально. Потому что уже послезавтра оно будет надето на труп ее матери. И этот факт заставил Эмилию возненавидеть каждый крупный цветок на ткани, каждый ровный шов тонкой бежевой нитки. Дыхание участилось, руки затряслись и сами потянулись к подвешенному на крючок платью, чтобы содрать его и скомкать, с глаз долой. Но так и не коснулись его. Дрожащие пальцы прошлись в паре сантиметров от ткани, но, так и не позволив ее коснуться, сжались в кулаки. Этой ночью Эмилия не проронила не слезинки больше, слушая из-за стены переходящий на крик плач брата и звон битого стекла.

После похорон Эмилии снились кошмары. Каждую ночь, каждый день, каждый раз, когда ее глаза закрывались, она видела различные варианты исхода событий убийства Анастасии. И в каждом из них Эмилия не успевала прийти на помощь. Подскакивая на кровати, протирая со лба холодный пот, с лихорадочно колотящимся в грудной клетке, брошенным всеми, сердцем она укладывала немытую несколько дней голову обратно на подушку. Сил не было, чтобы вставать с кровати хотя бы в туалет, что уж говорить о походе в душ. Казалось, что для выполнения любого привычного ей дела нужно приложить титанические усилия.

Кирилл заходил дважды в день – утром и вечером. Иногда со своей новой спутницей Дарьей. Он оставлял на столе продукты, купленные на выплаты Эмилии по потере кормильца, а Дарья старалась что-то приготовить, чтобы накормить девушку. Несмотря на все это, парню тоже было тяжело. Он уповал на алкоголь в моменты проявления боли и слабости, но Даша, тощая девчонка с бледным лицом и русыми, редкими волосами до плеч, держала его в узде, не давала упиваться и заставляла работать. Ведь сохранение режима очень важно в моменты потери себя. Эмилии казалось, если бы не Даша, то Кирилл бы запросто повторил судьбу родителей.

Эмилия не чувствовала голода, не чувствовала жажды. Она воротила нос на теплые тарелки с едой, в первые дни даже разбивала о стену стаканы, что Кириллу пришлось купить в дом новый набор из эконом-магазина. Он пытался также разговаривать с сестрой, но всегда слышал только один и тот же вопрос: “Есть новости насчет него?”. Отрицательно качая головой, каждый раз не находя, что ответить, так как преступника до сих пор не нашли, Кирилл вздыхал и наблюдал, как крохотное тело вновь поворачивается к нему спиной и кутается в кокон из одеял, намекая, что разговор окончен. Эмилия была зла на мать за то, что та соврала о расставании с Виталиком. Если бы не назначенное свидание, то она могла бы быть жива.

Эмилия не спешила открывать двери, когда кто-то стучал, или отвечать на телефонные звонки, даже не глядя на имя звонившего. И сейчас ей составляли компанию лишь литровая бутылка воды, к которой она заставляла себя прикасаться, и ноутбук с наклейками супергероев. Сообщения в соцсетях были завалены пожеланиями соболезнований, ей писал даже одноклассник Дима, который тайно привлекал Эмилию. Но девушка не торопилась отвечать ему или кому-то другому. Исключениями стали ее друзья. Давиду было важно знать, что с Эмилией все в порядке, поэтому он был с ней на связи каждый день. Напоминал ей покушать и попить воды, заставлял проветривать комнату, хотя Эмилия к нему и не прислушивалась. Иногда он заходил к ней в гости, но, постояв перед закрытой молчаливой дверью, был вынужден развернуться и оставить после себя лишь пару пресловутых сообщений подруге.

После смерти матери все вокруг приняло оттенки серого. Ярко-голубые обои казались уже дымчато-бледными, а стоявшая на тумбочке открытка с прошлого дня рождения от Давида потеряла свой яркий розовый цвет и выглядела грязно-алой. Шторы были задернуты, в комнате все отдавало синевой, не готовясь встречать лучи восходящего солнца. Ладонь безынтересно водила по мыши, пока взгляд серых глаз петлял по экрану в поисках канала с интересными новостями, но вскоре он остановился, запнувшись о невиданное ранее сообщение. “25/365”

Эмилия никому не отвечала за эти дни, но сообщение с неизвестного профиля притягивало ее словно магнитом. Было отправлено ночью. Фотографии не было, имя пользователя состояло из спонтанного набора знаков, а вся информация скрыта от чужих глаз. Что-то внутри неприятно сжалось, тяжесть этого чувства сдавила органы. “25/365”. Выглядело, как какой-то отчет дней из одного календарного года.

Эмилия сочла сообщение ошибкой или чьей-то неудачной шуткой и удалила его. Девушка попробовала вернуться к поиску, но резко оторвалась от текста и устремила взор на прикрытую межкомнатную дверь, когда внизу что-то звонко разбилось. Эмилия перестала считать часы и запуталась в циркадных ритмах, но что-то ей подсказывало, что до посещения братом дома было еще рано.

Девушке пришлось сделать исключение и набраться смелости и сил, чтобы подняться с кровати. Затекшая шея ныла, а ноги вяло шаркали по паркету. Кутаясь в крупного размера толстовку, что Эмилия откопала в отцовском шкафу, она спускалась ступень за ступенью вниз, боясь издавать даже малейший шум. На кухне явно кто-то возился, но в коридоре обуви брата не было. Сердце забилось чаще от страха. Эмилия насторожилась, но продолжила спускаться. И как только она обнаружила причину своей тревоги, впервые за три недели кратко, но улыбнулась: среди валяющихся на столешнице пачек хлопьев рылся уличный кот черной раскраски, а на полу лежали осколки нового стакана. Видимо, это пушистое чудо задело его, пока пробиралось к лакомствам. Но вот как он забрался в дом – было для Эмилии загадкой.

Она решила не тревожить кота и осмотрелась, так как давно не спускалась вниз – вокруг царил беспорядок, оставленный братом, что каждый раз в спешке не успевал ставить все на свои места. В раковине гора немытой посуды, на плите кастрюля с засохшей гречневой кашей. На подоконниках слой пыли, разбросанные зубочистки, а шторы, как и всегда, задернуты. Едва заметная полоска проникала через них, сразу же виновато бросаясь в ноги. Она была словно намеком на скорейший рассвет, но не на улице, а в душе.

Комната родителей была закрыта. Никто не осмеливался даже прикасаться к металлической черной ручке, соединяя свои отпечатки с отпечатками Анастасии в последний раз. Но дверь, ведущая в мастерскую отца, а затем в кладовую, была приоткрыта. Из небольшой мрачной щели веяло холодом. Заранее включив свет, Эмилия зашла внутрь. В ноздри сразу пробрался запах картофеля, сложенного в деревянной бочке в углу, и запах машинного масла. Как и догадалась девушка, кот проник в дом через ее тайную лазейку. Тайной она на самом деле не являлась, но по привычке из детства, во время игр в шпионов, Эмилия называла ее такой до сих пор. Двери из мастерской в кладовое помещение не было никогда, несмотря на то, что с улицы в дом можно попасть также через небольшое окно, спрятанное за стеллажами с банками и закрутками Анастасии. В свои десять лет Эмилия разбила его во время игры в мяч, но с тех пор никто так и не вставил новое стекло, просто прикрыв голую деревянную раму шкафом с другой стороны. И Эмилия, в силу своей небольшой комплекции, отлично пролезала в него и в свои шестнадцать лет. А кот тем более.

Закрыв дверь в мастерскую, минуя кота с трясущимися от удовольствия ушами под чавканье оставленными Кириллом сосисками, девушка побрела в ванную. Холодный кафель заставил армию мурашек маршем пройтись вдоль позвоночника, а резкий свет лампы – физиономию скривиться. Овальной формы зеркало было заляпано брызгами воды и зубной пасты, давно никем не протираемое, и Эмилии было сложно разглядеть в нем себя. Она трепетно терла его длинным рукавом, пока не смогла увидеть знакомые черты лица. Под глазами образовались заметные мешки, волосы спутались, поблескивали от скопившегося жира на свету, лоб испещрили красные прыщи, оттенок кожи стал болезненно-зеленоватый, а сами глаза, казалось, навсегда потеряли свой небесный блеск, утопая в пучине серости.

Закатав рукава, Эмилия умылась ледяной водой, придавая лицу ощущение долгожданной свежести. Капли свисали с подбородка и носа, стекали по шее и локтям под толстовку. Она в очередной раз, под звук льющейся из крана воды, взглянула в свое отражение. Но от мыслей жалости к себе ее отвлек стук в дверь. Если бы это был Кирилл, то он бы открыл ее своими ключами, а значит, за дверью стоял кто-то нежданный.

— Привет? — робко поздоровался Давид, явно не ожидая, что кто-то откроет дверь.

Парень привык пять минут топтаться перед домом и уходить с оставленными Эмилии сообщениями, но в этот раз он был приятно удивлен и даже обескуражен, когда сама Эмилия предстала перед ним. Она выглядела “откровенно фигово”, как подумал парень, но старался не подавать вида, что обратил внимание.

— Привет, — сипло, как несмазанное колесо, поздоровалась в ответ Эмилия, вытерла остатки влаги с лица прямо рукавом и пошире открыла дверь, немым жестом приглашая своего друга войти.

Давид не планировал задерживаться дольше обычного, торопясь на учебу, но при таких обстоятельствах решительно прошел внутрь и сам себе пообещал оставаться с Эмилией ровно столько, сколько будет нужно ей.

— Я так скучал по тебе, подруга. Выглядишь не очень, — все же сорвалось с пухлых губ. — Но это ничего. Я все понимаю и не осуждаю тебя. Погоди, — вдруг отвлекся Давид и пригляделся к кухне, — это что, кот?

— Кот, — меланхолично парировала Эмилия.

— И давно он у вас живет?

— Полчаса.

Давид захлопал длинными смоляными ресницами в недоумении.

— И как его зовут?

Эмилия повернула голову в сторону облизывающего свои лапки животного. Он был чернее ночи, шерстка была хоть и короткая, но лоснилась и выглядела довольно чисто и ухоженно, однако отсутствие ошейника и поцарапанное ухо давали понять, что кот все же уличный.

— Сосиска.

— Кот Сосиска? — усмехнулся Давид и подошел ближе к животному. Раздалось довольное мурчание, когда рука юноши скользнула от шерстяной макушки к спине. — Это потому что он слопал все сосиски? Дай угадаю, а сама ты ела примерно... — Давид наигранно задумался. — Полвека назад?

— Ну, Кирилл заходит, покупает еду, — постаралась выкрутиться Эмилия.

— Эх ты, горе ходячее. А спать ты пробовала?

— Ну, — снова протянула девушка, — я дремала.

Она не хотела рассказывать другу о своих кошмарах, что мешают ей спать. Не потому что не доверяла ему, ей было тяжело говорить об этом вслух, как и обо всем минувшем ранее. Давид это понимал, он чувствовал, поэтому старательно обходил все уязвимые темы стороной, продолжая поглаживать Сосиску.

— Ты же не бросишь меня?

Рука остановила поглаживание и замерла в воздухе. Спустя пару секунд Давид медленно повернул голову в сторону подруги, что неуверенно мялась на месте, и будто бы про себя спрашивал, не послышалось ли ему?

— Пообещай, что не бросишь меня, — снова повторила Эмилия, со всей надеждой глядя в округленные глаза своего друга.

— Конечно же, я тебя никогда не брошу, ты чего, — вдруг ожил парень и переместился ближе к Эмилии. Робко приобняв ее за исхудалые плечи, продолжил: — Помнишь, мы же с тобой плечом к плечу, до конца.

— До конца, — повторила Эмилия, и уголок ее губ подтянулся к верху.

— А пока я настаиваю обмыть появление Сосиски горячим кофе!

Через десять минут двое друзей уже расположились на кухне, напугав бедного кота, поэтому он был вынужден спрятаться где-то под столом. Давид уместился на барном стуле, крутя в руках сочное яблоко, по-хозяйски найденное не в таком уж и пустом холодильнике Глацких, пока Эмилия передвигала свое вялое тело вдоль столешницы в попытках приготовить другу кофе. Впервые за долгое время она смогла уловить толику уюта в окружающей ее обстановке: полоска света уже разрослась на паркете, так как Давид деловито раздвинул шторы, забывшие запах сигаретного дыма, а электрический чайник шумел и потрескивал в тишине.

— Тебе разрешили жить одной? — разрезал молчание первым Давид и наконец куснул измученное в ладонях яблоко.

— Практически, Кирилл мой попечитель.

Давид прекрасно знал, в каких отношениях находились брат и сестра, поэтому не понимал, радостная это новость или наоборот. Заводить тему о родителях он не хотел, поэтому в тишине продолжил ждать свой кофе. А за окном уже проезжали первые автомобили: кто отвозил в школу детей, кто торопился на работу, оставляя позади себя лишь шум мотора и выхлоп. В промежутках слышалось пение утренних птиц, почувствовавших первые солнечные лучи.

Когда одна кружка наполнилась дымящимся кофе, а вторая – имбирным чаем, из коридора послышался хлопок двери, а затем и топот шагов. Эмилия с ходу узнала эти шаги – Кирилл. Трезвый.

— Всем доброе утро, — удивленно поприветствовал он, как только увидел неожиданную картину перед собой.

И он даже не знал, что его поражало больше: гость, выход Эмилии из комнаты или наличие кота в их доме.

— Доброе утро, — в унисон ответили Эмилия и Давид, практически не отрываясь от кружек.

— Я думал, что приготовлю завтрак и буду пробовать достучаться до Эмилии, но, ёпта, какая радость, — улыбнулся он, казалось, искренне, наблюдая перед собой спустившуюся спустя пару недель сестру. — Может, и меня крепким кофе угостите? Посижу с вами и снова умотаю на работу.

— Почему снова? — выловила для себя вопрос из рассказа брата Эмилия, наливая в свободную кружку растворимый кофе.

— На колыме был в ночную, — поделился парень, попутно зевая. По лицу Кирилла было заметно, что он не успевает не только отдыхать, но и спать. А последствия ежедневных вскрытий банок пива только усугубляли ситуацию. Он закинул ногу на ногу, нервно ей потрясывая. — Ухожу на работу к восьми, возвращаюсь к Дашке в семь, ужинаю и снова на работу. Пашу, как ишак.

— Так зачем тебе ночные? — спросил Давид. — Тебе одному много денег и не надо, увольняйся.

— Ерунду не спрашивай. — Кирилл нахмурился. — А Дашка? Я один в семье работаю. Нужно делать деньги, к тому же, теперь я должен обеспечивать и Эмилию. Хочу, чтобы сестренка себе что-нибудь купила, — вдруг смягчился он, но девичье сердце оставалось ледяным. — Надо чаще куда-то ходить вместе, мы же семья.

Эмилия безмолвно смотрела на Кирилла с другого края стола, а в голове крутились те самые две тысячи рублей, что он занял у нее с первой ее зарплаты якобы для родителей. Он их так и не вернул, что уж говорить о каких-то подарках. И сейчас она делала вид, словно не замечает, как он пользуется ее банковской картой, постепенно тратя ежемесячные выплаты по утрате родителей. Общее горе сближает. Но эта чрезмерная, притворная забота – Эмилия чуяла ее за версту. И Кирилл, не успев сепарироваться от матери, после ее кончины перевел свое внимание на сестру, чтобы хоть кем-то заткнуть зияющую дыру в ответственности за свою жизнь.

— Даша тоже работает. Разве нет? — монотонно, все также безынтересно спросила Эмилия.

— Ну вообще... — замялся Кирилл и как-то подозрительно заулыбался, утыкая взгляд серо-голубых глаз себе в колени. — Если один человек ушел, значит нужно прийти новому. Я не хотел пока никому говорить, но скоро я стану папой! Прикиньте, у нас с Дашей будет малой.