365 закатов до моей смерти

Она немало прокатилась кубарем вниз и теперь поспешила подняться выше, к велосипеду. Но внимание ее привлек стоящий в атмосфере поставленного на паузу дня дом, на пороге которого она была лишь однажды в последний день октября. Освещенный солнцем, он выглядел менее устрашающе, но оставался все таким же покинутым на вид. И лишь сморщенное лицо с вечно насупленными бровями и осунувшимися щеками почему-то не замерло со всем миром и наблюдало за ней из темного грязного окна.

Не успела Эмилия добежать до велосипеда, как увидела лоснящуюся черную шерстку и пресловутый потертый ошейник красного цвета. Но кошка не застыла со всеми остальными в моменте ужаса Эмилии, она застыла уже навсегда в реальном, динамичном и никогда не останавливающемся мире: переломанная шея с торчащими алыми хрящами была вдавлена прямо в след от колеса. Кровь бликовала на солнце и выглядела такой горячей, контрастной обнявшему тело страху. Пригревшись в сладком сне на песке, старая кошка оказалась прямо перед разогнавшимся велосипедом Эмилии и стала той самой кочкой, послужившей ее неудачному падению. Горячие слезы окутали глаза, позади послышался приглушенный детский смех, потихоньку стал задувать в макушку осенний ветер, застывшие в воздухе листья продолжили свой полет. Мир снова воспроизвел жизнь вокруг. А вместе с этим противный, скрипучий голос где-то справа приближался с каждой секундой возвращения.

Еле найдя силы, чтобы наконец сбросить ледяные оковы страха, смотавшие ноги и руки, Эмилия кинулась к велосипеду. Вопящая от ярости старуха казалась ей намного страшнее, чем отчитывание родителей. Но к большому удивлению, за Эмилией старуха так и не поспешила. Приземлившись прикрытыми рваным халатом коленями на песчаную дорогу, она подхватила обездвиженное маленькое тельце скрюченными пальцами. Сморщенная кожа ее рук заблестела алыми бликами.

— Да ты знаешь, каково это – потерять последнее, что у тебя было в жизни? — закричала старуха, каждое слово проговаривая все жестче, смакуя их на гнилых, желтых зубах. — Да чтоб ты на своей маленькой шкуре потерпела все эти мучения, падла. Да чтоб они так же резко свалились все на тебя, словно из неоткуда! Будь ты проклята, мелкое отродье!

Прыснув слюной, старуха отдала свое внимание любимому питомцу, в последний раз согревая его на своих костлявых коленях.

Эмилия не собиралась отвечать. Выпучив глаза, она крепко держалась за велосипед. И все. Тело окаменело, ноги не слушались, язык потерялся во рту. Юную Эмилию это состояние напугало. В тот теплый осенний день она столкнулась с ним в первый, но, к сожалению, не в последний раз. И собственные ноги оттаяли лишь тогда, когда старуха взревела. Вопль прозвучал так звонко в тишине уходящего дня, сработав, как будильник, для скованного страхом тела. Эмилия отмерла. Схватила велосипед и, так и не выровняв колесо, шустро поспешила подняться в горку. Позабыв о том, как сильно в ее груди теплилось желание похвастаться перед друзьями, как сильно она боялась быть отруганой родителями за новые ссадины, Эмилия, будто самый опытный спортсмен, набирала скорость по направлению к дому и умело крутила педали. И сердце ее колотилось уже не из-за переизбытка адреналина, а от невыносимого ужаса, пережитого этим ноябрьским солнечным днем.

***

Наши дни. Ноябрь, 2025 год.

— О, нет, — протянула Анна, откинулась на спинку стула и закатила глаза. — Хочешь сказать, что эта старуха прокляла тебя на потери?

— Вы так смеетесь, словно боитесь поверить в это, — усмехнувшись, ответила Эмилия.

Уголок ее потресканных, бледных губ приподнялся.

— Я верю только научным доказательствам.

— Он говорил так же, — обыденно, спокойно проговорила Эмилия, отзеркалив движение, откинулась на спинку стула и, не в силах пошевелить руками, размяла плечи. — Никакой мистики, только наука.

— И он оказался прав?

— А Вы в этом сомневаетесь?

Анна прочувствовала вкус игры, что затевалась между ними.

— Ни на йоту не сомневаюсь, Эмилия, — твердо сказала она и приблизилась к девушке. — Но пока не могу понять, как можно научно оправдать твое утверждение.

— А Вам не так просто запудрить голову. Я тоже очень долго не могла понять этого.

— И как тебе это удалось?

— А Вы любопытная — Эмилия усмехнулась. — Тогда слушайте дальше.

Глава 3

Воспоминания. Май, 2024 год.

С тех пор, как Эмилия по своей невнимательности насмерть задавила кошку пожилой соседки, прошло девять лет. Детские страхи и воспоминания были стерты твердым ластиком новых впечатлений, а его резиновая крошка, оставшаяся на месте, где до того красовались четко вычерченные детские истории, была без толики трепета сброшена ребром ладони в неиспользуемые части головного мозга. Эмилия забыла перекошенный деревянный порог, насупившиеся редкие брови, сползающие по потерявшему молодость лицу, и ослепляюще блестящую на ноябрьском солнце смоляную шерстку. Были забыты и гадкие слова, сбивающие с толку и навевающие мурашки на коже щек. Эмилия просто жила беззаботной жизнью маленькой женщины, точно так же, как и ее сверстницы, познающие прелесть первого cекса, школьных прогулов и дыма от сигарет.

Кухонные окна частного дома семьи Глацких были открыты настежь и приглашали внутрь громкую музыку, доносящуюся из дома напротив. Легкий майский ветерок тоже заглядывал в гости и теребил любимую мамину прозрачную тюль с вышитыми бутонами роз на каемке, что досталась ей еще от бабушки. Их тканевые лепестки нежно касались укутанных в атласный халат женских узких плечей и смущенно возвращались летать в душном воздухе. Не обращая внимания на ласкающие ее занавески, мама Эмилии, Анастасия Глацких, потягивала из чашки со сколом на ручке только что залитый кипятком кофе “три в одном” и внимательно наблюдала за младшим сыном соседа, вернувшимся из Краснодара на выходные. Тот таскал из открытого багажника отцовской машины пакеты с покупками и, завидев в окне соседку, неуверенно, но дружелюбно помахал ей.

— Эми, ты только посмотри, как он вымахал с того лета, — со всем воодушевлением обратилась Анастасия к блуждающей по кухне в растянутой домашней одежде дочери в надежде, что соседский мальчик привлечет ее внимание. — Помнишь, как в детстве ты ходила к нему играть во двор? Это он на тебе жениться обещал или Вадик, который этих как их с пятого дома?

Эмилии было совсем безразлично, насколько вымахали что сосед, что Вадик, ведь на мансарде, что раньше использовалась как чердак, ее ждали самые леденящие кровь сериалы со взломанных источников, чипсы с пивом, о котором не догадывались родители, и ее лучший друг Давид. Поэтому, заботясь лишь о том, как ухватить как можно больше газировки из холодильника, Эмилия поспешила вернуться в комнату.

Перед лицом всегда маячил магнитик с изображением Галатской башни. Никто из их семьи никогда не был в Турции, но магнитик, подаренный соседями по дому, со всей любовью был повешен по центру холодильника. И всякий раз, закрывая его дверцу, Эмилия молилась не прожить эту жизнь так, чтобы лелеять чужие магнитики из путешествий.

— Эми, ну подойди ты, — с глупой улыбкой на лице, не отрывая заинтересованного взгляда от окна, продолжила женщина и уже позабыла о своем кофе. — Я в твоем возрасте не успевала парней считать, а ты...

— А я – не ты, — огрызнулась Эмилия, не сумев сдержать в себе уязвимую, словно сбрызнутую лимонным соком рану, злость.

Хлопнула дверью холодильника, ненавистный магнит покосился. На дверце задребезжало стекло, и Эмилия разочарованно прикрыла глаза. Снова спрятали бутылку водки из виду. Девушка почувствовала, как закипает изнутри, и поспешила к лестнице, лишь бы не слышать мать. И когда правая нога застыла на лестничном марше, из соседней комнаты на грохот с разобранной удочкой выбежал отец – Сергей Глацких. Озадаченный мужской взгляд пролетел над заляпанными линзами припущенных до носа очков, а дым из сигареты, втиснутой между потемневшими зубами, забрел в отросшую и местами поседевшую щетину. Затем он тайком пробрался на кухню и отвел внимание Анастасии от дочери на себя.

— А ты чего с сигаретой на кухню заходишь? — прикрикнула она на своего мужа, словно сама не выкуривала их в кухонную вытяжку после нескольких рюмок водки.

Молодой сосед и отсутствие романтических отношений Эмилии незамедлительно ушли на второй план. С напускным отвращением Анастасия махала полотенцем по кухне в старательных попытках малейшее количество табачного дыма выветрить в открытое окно.

— А чего вы расшумелись? Вот я и вышел убедиться, все ли хорошо, — оправдался Сергей, желая покинуть кухню без помощи семафорящего в воздухе полотенца.

— У меня занавески только из стирки, а ты дымишь!

— Да не впитают твои занавески за секунду дым, успокойся!

Казалось, что уже не Анастасия была увлечена соседями, а соседи стали увлечены бурной ссорой в доме Глацких, что нагло вываливалась через открытое окно без стыда всем на обозрение. Сергей отбросил удочку в сторону, на его шее вздулись вены, а мышцы налились кровью. Вывести из себя его было проще простого.

— В жопу твои шторы! — повысил тон мужчина, удерживая меж зубов сигарету, и со всей силы дернул занавеску с гардины вместе с парой колец под патетичный вскрик жены.

Смог завертелся вихрем под взмахом ткани, высвободился на улицу и устремился ввысь, пролетая мимо окон второго этажа и перемешиваясь с выходящим из окна Эмилии легким дымом вишневых сигарет. Скандалы на трезвую голову в семье Глацких – редкое явление. Но, как правило, любой трезвый скандал в их семье вел к заливанию эмоций алкоголем. Эмилия искренне не понимала своих родителей. Но одно знала наперед точно: если отец и мать в трезвом уме повышают друг на друга голос, значит, вечером можно смело ждать нарастания ссоры и укрепленного градусом продолжения.

Открыв дверь с ноги, чуть не уронив из рук банки газировки, Эмилия окунулась в свое укрытие. Давид лежал на спине на незаправленной деревянной кровати и, свесив голову вниз, курил прямо в комнате. Дым сигарет и благовоний с ароматом пачули, зажженных для отвлечения внимания предков, окутал пеленой небольшую комнату на мансарде и запутался в темных отросших прядях парня. Тайком пролетел мимо одноместной кровати, прошелся по одежде с припарковавшегося у окна рейла, купленного в одном магазине, еще при СССР, с прикроватной тумбой, заставленной сейчас пустыми банками пива. Заглянул на стеллаж и обследовал журнальный стол, который был для Эмилии обеденным, туалетным, письменным, а также являлся подставкой для ног в свободное время. И только после этого прошмыгнул в окно.

— Все хорошо? — поинтересовался Давид, как только кровать прогнулась под весом еще одного тела.

— Да. Это они еще трезвые, — со вздохом ответила ему Эмилия. — Колы?

— С удовольствием! — Давид выдернул из рук Эмилии металлическую банку, вторую руку сунул в шуршащую пачку луковых чипсов. — Самое время отвлечься. Я все же решил предложить Диляре встречаться.

Остальные три банки были вывалены на кровать.

— Это та, которая вечно хромает?

— Вообще-то, у нее вместо ноги протез.

— Реально? — завопила Эмилия и подпрыгнула на месте от удивления.

— Это очень сексуально! — От чрезмерной эмоциональности изо рта Давида посыпались обломки чипсов. Он шустро смахнул их рукой в кучку и под осуждающий взгляд подруги продолжил: — А что такого? Она будто из киберпанк-порно.

— Ты мерзкий, — констатировала Эмилия и на секунду задумалась. — Но судя по тому, как она на тебя поглядывала из очереди в буфете, будто решила вместо своего обеда сожрать тебя глазами, то она не сможет тебе отказать. Тем более, раз у нее одна нога, шансов у нее немного.

— Какая ты мерзкая! — перевел стрелки Давид. — Ты просто завидуешь, потому что на тебя даже с двумя ногами никто не смотрит. Да будь их даже три...

Эмилия толкнула друга локтем в бок. Давид закашлялся, свернувшись креветкой от боли в подреберье.

— Если бы у меня было три ноги... То, я боюсь, на меня непременно бы все смотрели. Но дело не в количестве ног. Я просто не хочу внимания.

— Кого ты пытаешься обмануть? — Давид томно вздохнул, показательно закатил глаза и вернулся к свернутому в тлеющий пергамент табаку так резко, что в ухе его блеснула на свету золотая серьга. — Страсть и любовь – это мой конек. Я даже с закрытыми глазами вижу, что ты не хочешь быть одинокой всю жизнь.

— Сказал мальчик, дрочащий ночами на плакаты Тейлор Свифт

— Не трогай Тейлор Свифт! Это святое! — приказал Давид и оживленно принял оборону.

Но Эмилия не собиралась нападать и тем более заводить речь дальше: о количестве плакатов известной певицы и даже о подушке-дакимакуре с изображением Тейлор во весь рост.

— И не смей даже упоминать мою подушку...

— Я тебя умоляю, я ее вообще никогда не трогаю. Боюсь представить, что ты с ней делаешь!

— Прекрати. Мы ушли от темы, — напомнил Давид, нахмурился и сделал очередную затяжку почти истлевшей, позабытой сигареты. — Лучше посмотри, что с вай-фаем? Он всегда у тебя работает с перебоями.

— Дорогой, поверь, мой вай-фай стабильнее, чем ты в отношениях, — отыгралась Эмилия и потянулась к сигарете друга.

Привычки курить Эмилия не имела, но легкие, вишневые сигареты Давида всегда манили ее ароматом, когда парень шелестел начатой поутру пачкой.

— Тебе-то откуда знать, насколько я хорош в отношениях?

Эмилия закашляла.

— Не забывай, что все девчонки, желающие зависнуть с тобой, толпятся в очереди за советами от “фригидной подружки Давида”. — Эмилия изобразила в воздухе кавычки, сжав в уголке губ недокуренный сверток. — И жалуются, получив горький опыт с тобой, между прочим, тоже мне. И, поверь, очереди там намного обильнее.

Эмилия звонко расхохоталась и закашлялась вновь. Давид не был готов принять поражение так быстро. Добавив во взгляд добрых, карих глаз важности, сжал скулы и выхватил сигарету. Примерив вид важного джентльмена, практически не раздумывая, ответил:

— Вот и спроси при следующей встрече у Ди, насколько я стабилен. И приготовься менять придуманную тобой же статистику, крошка, потому что провал останется за тобой.

Белоснежные зубы, показавшиеся в моменте широкой улыбки, скрылись за пухлыми губами сразу же после того, как Давид закончил речь и потянулся потушить самокрутку о самодельную пепельницу из-под сахарных драже “Монпансье”.

— Спросить у Ди? Как это понимать? Только не говори, что у вас что-то было!

Схватившись за белокурую голову, Эмилия подскочила на кровати, повернулась к другу и угрожающе заглянула в уже стыдливо блестящие глаза. — Давид, не молчи! Ты же знаешь, что она всего в девятом классе.

— Крошка, усмири свой пыл, — наконец ответил Давид и выставил ладони в свою защиту, — зато она точно согласится со мной встречаться. Ведь только полная дура после такого откажет мне.

В Давида полетела мягкая подушка. Золотистые кисточки защекотали округлый, горбатый нос, и показавшиеся в глупой улыбке белые зубы стали белым флагом в этой битве.

— Какие мы самоуверенные, — протянула Эмилия и достала из-под матраса банку дешевого пива “Жигулевское” из своих запасов, которые за оставшуюся сдачу, долго не думая, согласился им купить ошивавшийся возле круглосуточного ларька мужчина с приросшим к нему ароматом перегара. — Все, никакой колы... После такого только пиво.

Оторвав кольцо на крышке и сделав пару глотков, Эмилия прилегла рядом с Давидом на кровать, голову положила на его живот. Спустя недолгую паузу продолжила:

— Можешь кому угодно рассказывать про свои сексуальные похождения, но только я буду знать правду о тебе. Ты же самое моногамное существо на этой планете, Давид!

На безмятежном лице появилась добрая ухмылка.

— И не смей со мной спорить.

— Поверь, я даже не собирался.

Юноша еще больше расхохотался, слепо потянулся рукой за своей давно выветрившейся банкой пива и поспешил стукнуться ею с подругой в знак примирения после очередного бессмысленного спора.

Это был один из самых лучших дней в жизни Эмилии. Без пресловутых пьяных криков с первого этажа, без звона бьющегося маминого сервиза. Никто этим днем не вызывал ее вниз в роли переводчика для двух людей, что не могли донести друг для друга таких, на первый взгляд, понятных слов. Сегодня отец не высказывал Эмилии, какая плохая ее мать, а та не бросалась своими язвительными высказываниями об отце в лицо дочери. Был мирный день, коих можно было сосчитать на пальцах руки за последние месяцы, не говоря уже о всей жизни Эмилии, и поэтому на душе у нее правил штиль. Просто беззаботное времяпровождение, не обремененное целым рядом проблем, с которыми люди сталкиваются, когда называют себя “взрослыми”. Возможно, отрицание того, что однажды придется бросить сигареты, в тайне от родителей выкуриваемые дома, ящики пива под кроватью, преобретаемые остепенившимся возле ларька мужичком, инфантильную болтовню и несчитанное количество съеденных под просмотр сериалов снеков, и не давало Эмилии сделать свой первый шаг во взрослую жизнь. Эмилия была совсем не подготовлена к этому. Даже плачевный опыт заведения первых отношений не был пережит ею, если мокрый поцелуй с зубами за школой в первом классе с мальчиком-отличником не идет в счет. Если бы по окончанию пубертатного периода Эмилия встала перед комиссией, оценивающей ее решения и старания за прожитые годы, то ее явно ждала бы пересдача.

Как ни были для нее нудны и пресловуты жизненные уроки, все годы одну скамью с ней делил темноволосый мальчишка по имени Давид. Несмотря на то, что во время лекций по половому созреванию он бил баклуши и рисовал на краях своего блокнота различного вида половые принадлежности, экзамен он сдал успешно, в отличии от Эмилии. Но их различающиеся друг от друга успехи не оценивали их дружбу и делали связь между ними только крепче с каждым прожитым днем.

Давид был тем самым человеком, которому Эмилия без сомнений могла доверить все свои мысли и переживания. Каждая слезинка, сбегающая по ее щеке, впитывалась в ткань хлопковой рубашки Давида. А те, которым удавалось этого избежать, становились бесследно стерты сильной юношеской рукой с румяной осунувшейся щеки. Смех сквозь слезы – последствия после применения любимого оружия Давида, и теми “главными” в его артиллерии были безобидные, но столь глупые шутки, абсурд которых перекрывал абсолютно любое печальное событие в жизни Эмилии. И никто не мог подумать, что даже у такого оружия однажды закончится срок эксплуатации. Ведь, став немного старше, Эмилия поняла, что далеко не каждое неприятное происшествие можно сгладить глупой шуткой. Но даже когда из дула пистолета, направленного на нее, вылетали не белые лепестки полевых ромашек, а свинцовые пули, Давид был рядом с ней. Как и в этот день, поначалу награжденный быть одним из лучших.

Вечером она уже сидела на кухне чужой квартиры, которая парадоксально была ей роднее, чем собственный дом. Давид сидел напротив, уминал битые огурцы и, забывая хорошо пережевывать, не моргая смотрел в экран телевизора. Окна были открыты настежь, и пришедший с моря теплый ветер беззвучно теребил прозрачную тюль. Эмилия устало ковыряла вилкой спагетти, совершенно не обращая внимания на эпичную сцену в “Мстителях”, так захватившую все внимание ее лучшего друга. Эмилия была вынуждена переночевать не дома, так как скандалом из-за штор в ее семье все не закончилось, как она и предполагала. Сергей не смог потушить в себе разгоревшийся костер эмоций и решил залить его спиртом. Но как мы знаем, спирт очень хорошо горит.

Теплый свет люстры поглаживал лоснящиеся локоны, а шкворчание мяса на сковородке, оставленного тетушкой Марьям, матерью Давида, перекрикивало монолог Железного Человека.

— Вы уже едите мясо? — тихо спросила Эмилия.

— Дак, конечно, — все еще не отрывая глаз от эпичной сцены, отрезал Давид. — Пост давно закончился. Мне так вообще по барабану. — Он положил в рот накрученные на вилку спагетти и, пережевывая, добавил: — Я только при родителях его придерживаюсь.

— Вот бы моим пост держать. Хотя бы несколько недель без этого кошмара, пожалуйста.

— Без обид, Эми, но ставлю свою девственность на то, что они бы не продержались без алкашки и неделю, — все же оторвался от экрана Давид.

— Девственность? Ты прикалываешься? — безынтересно протянула Эмилия в ответ. — Ты бы еще свои мозги поставил.

— Вот не надо мне, мозги у меня еще на месте.

И битва супергероев с Альтроном на экране, и битые огурцы вдруг ушли на второстепенный план. Во время рекламной паузы Давид предложил:

— Давай выйдем, покурим.

— Только недолго. Мне завтра на подработку выходить, хочу пораньше лечь спать.

Когда подъездная дверь с глухим грохотом закрылась за двумя спинами, крыльцо озарил свет вспыхнувшего в зажигалке парня огня. Он заменял перегоревшую пару дней назад лампочку над головами подростков, но тоже довольно быстро погас, как только табак в светлом свертке загорелся тусклым светом. Вылетающий меж тонких губ сигаретный смог устремлялся ввысь, но разбивался под каплями нещадного дождя. Все небо заволокли тучи, и Эмилия с Давидом стояли в кромешной темноте улицы, не успев еще привыкнуть к ней глазами. Барабанную дробь по металлической крыше подъездного козырька перебил девичий голос:

— Как же я ненавижу дождь! — сетовала Эмилия, ежась от холода и дожидаясь, пока ее друг докурит. — Как в фильмах люди могут так спокойно идти под ливнем, не раздражаясь? С каменными лицами, все такие дофига загадочные!

— Ну, смотри, обычно в сюжете под ливнем идут под какой-то драматичный момент, — незамедлительно ответил ей друг и сделал очередную затяжку, от которой кончик сигареты засветился ярче.

— Что-то в этом есть.

— Я думаю, если они морально опустошены, то уже никакой дождь не имеет значения.

— Но я правда не понимаю, насколько надо быть чем-то угнетенным, чтобы не обращать внимание на то, как твоя одежда намокает от сраного дождя? Как противно намокают волосы, а капли стекают по лицу. Фу. Отвечаю, обоссаться в штаны не так неприятно, как гулять под дождем.

Эмилия заметно занервничала от собственного монолога, будто бы представила, как сама мокнет. Давид на реплику лишь рассмеялся и ловко пульнул окурок в глубину ночи, игнорируя наличие мусорного бака у крыльца.

— Если однажды я увижу тебя с таким безразличным лицом под дождем, значит, Эми, твоя жизнь точно пала крахом!

— Ну, придурковатый!

***

Наши дни. Ноябрь, 2025 год.

— Поправь меня, если я ошибаюсь, — попросила Анна и опустила взгляд на папку с бумагами. — Давид – это тот самый парень, смерть которого списали на несчастный случай?

— На самоубийство, — поправила ее Эмилия, так холодно и резко, из-за чего взгляд психолога вновь устремился в серые безжизненные омуты напротив. — Но это неправда. Он убил Давида, я уверена в этом.

— Да твой молодой человек – настоящий серийный убийца, если верить твоим словам, — рассмеялась в открытую Анна. — А пожилая соседка наложила на всех проклятье.

Эмилия завертела светлой головой из стороны в сторону, пропуская из неподвижных губ слабо слышимый смешок недоверия.

— Ну вот как можно Вам доверять?

Анна едва заметно улыбнулась, заметив, как собеседница сменила тон, представляя обращение на “ты” не более, чем маской.

— Я не заставляю тебя мне доверять. Я предлагаю тебе это сделать по собственной воле.

— Нельзя верить тому, кто считает тебя сумасшедшей.

— Повторюсь, я так не считаю, Эмилия. — Взгляд Анны потеплел, а голос стал на тон тише. — Я наоборот здесь, с тобой, чтобы распутать этот клубок до логичного конца. Для этого мне нужно искренне понять тебя.

— Хах. Могу пожелать только удачи

Глава 4

Воспоминания. Май, 2024 год.

Лес свисающих с потолка освежителей воздуха покачивался от дуновения едва холодного воздуха из автомобильных вентиляторов. Ни одна из них не перебивала запах табака, въевшийся в обивку сидений отцовской машины. Конец мая выдался жарким, и единственным спасением для Эмилии в ожидании ее родителей был лишь этот едва освежающий ветерок из пластиковых створок.

Она разлеглась на заднем сидении машины, закинув ноги на изголовье пассажирского сидения, и разглядывала над собой потертые наклейки от бананов и мандаринов, которые, еще будучи маленькой, лепила на потолок папиной машины, и танец пахучих елочек. Казалось, что они пляшут под льющуюся из магнитолы мелодию “Пропаганды” – “Мелом”, явно не пришедшуюся бы по вкусу ее отцу. Сам же мужчина ушел оплачивать солярку, а мать Эмилии решила воспользоваться туалетом заправочной станции, оставив дочь наедине с собой.

Сегодня был день первой зарплаты Эмилии. Девушка отработала в колл-центре целый месяц, старательно совмещая опыт работы с учебой в школе, и в преддверии летних каникул планировала выходить туда уже на полный день. И, не вслушиваясь в песню, девушка мечтательно в уме распределяла на свои прихоти полученные днем двадцать две тысячи рублей, что принесли ей холодные звонки. Эмилия хотела купить новые кроссовки, а также билет на концерт ее любимой музыкальной группы. И, конечно же, половину заработанных денег отложить в копилку. Она ни на что не копила, но сам факт наличия собственных денег являлся для нее чем-то вроде спасательного круга среди бушующих вокруг нее событий. Возможно, Эмилия хотела бы еще новые наушники, а быть может, новую гитару? “Нет”, — подумала она, — “лучше купить гитару со следующей зарплаты, так что...”