Фьорелла. Закон любви. Часть 2

Агнесса, поняв, что этого мужчину, как и летящий на всех парусах галеон, с пути не свернешь, поднялась, намереваясь уйти. И тогда его светлость князь, вынув из рукава козырную карту, нанес удар, коего она никак не ожидала.

— Если вы сейчас же не отдадите мне Фьореллу Паломму, я обещаю задействовать все свои связи, а они, будьте уверены, очень обширны. Вы вряд ли знаете о том, что моя мачеха, Лудовика Бернадетта Филанджери Ла Фарина, с которой нахожусь в очень неплохих отношениях, является племянницей Его Высокопреосвященства кардинала Серсале[8][8]. Она дочь его старшего брата, дона Пьетро Серсале, патриция Неаполя и Сорренто, возведенного королем Карлом Бурбоном в достоинство маркиза.

Эти слова заставили Агнессу замереть и вновь усесться на стул. Ей было прекрасно ведомо, что ее монастырь подпадал под каноническую юрисдикцию архиепископа. По праву сана кардинал Антонио Серсале обладал визитационной властью[9][9], осуществлял надзор за ортодоксией, регулировал отношения монастыря с миром и мог вмешиваться в дела обители в случае серьезных нарушений как канонического, так и гражданского права.

Его власть в первую очередь распространялась на вопросы догматов, литургии и пастырского попечения. Однако в этом случае на первый план выходило иное. Князь заявлял свои права не просто как опекун, но и как отец будущего ребенка — первенца, который, в случае рождения мальчика и при отсутствии иных законных наследников, мог претендовать на княжеский титул и продолжение рода.

В подобных обстоятельствах гражданское право имело безусловный приоритет над церковным, что резко меняло расстановку сил. Речь шла о наследовании и интересах знатного дома — сфере, в которую Церковь не могла вмешиваться произвольно.

Именно это делало ситуацию особенно опасной для аббатисы. Антонио Серсале был не только архиепископом, но и человеком, прекрасно понимавшим границы допустимого. Он не стал бы защищать монастырь ценой конфликта с аристократией и светской властью. Агнессе пришлось бы подчиниться его распоряжению — иначе рисковала навлечь на обитель изнурительные визитации[10][10] и проверки, способные надолго нарушить хрупкий покой монашеской жизни.

Вероятно, все эти мысли аббатисы отразились на лице, потому что князь решил добить ее следующим:

— Если вмешательства архиепископа вам покажется мало, я обращусь с жалобой к его величеству королю Фердинаду, который очень благоволит мне. Я также оставляю за собой право обратиться в суд. Как понимаете, процесс в таком случае будет очень громким. Огласки своей внебрачной связи я не боюсь. Когда речь идет о столь высокопоставленных людях, как я, гражданская и церковная судебные системы смотрят на такие провинности сквозь пальцы. Решающим в этом деле станет вопрос о моем наследнике.

Титул принчипе[11][11] — это не просто знатность и земельные владения, это влияние и власть. Положение князей Неаполя обязывает нас быть не зрителями, а вершителями судеб. Наш удел — управление государством и высшие придворные чины. Мы возглавляем целые области и ведем в бой полки, а наше влияние на политику столь же весомо, как и наши древние фамилии. По сути, мы — те столпы, на которых держится вся мощь и порядок королевства. Мой сын, а я уверен, что у меня родится именно сын, будет наследником всего этого. В судебном разбирательстве на мою сторону встанет сама система. Неужели вы думаете, что сможете противостоять ей?

Нет, аббатиса так не думала. Против такого давления она не удержалась бы. Вряд ли какая-то другая мать-настоятельница отважилась бы пойти наперекор архиепископу, королю, суду и системе одновременно. Весь вид мужчины, что стоял перед ней, говорил о том, что он — человек слова, и если что-то пообещал, то претворит все свои угрозы в жизнь непременно.

Понимая всю безнадежность дальнейшего сопротивления, Агнесса медленно поднялась. Ее голос, еще недавно твердый и властный, теперь прозвучал непривычно тихо и смиренно.

— Хорошо, — произнесла она, — я верну вам Фьореллу. Но прошу вас дать время переговорить с ней. В силу моего сана и совести я обязана подготовить девушку к тому, что ее ожидает, и проститься с ней не как с послушницей, а как с душой, вверенной мне на этот краткий срок.

Аббатиса выдержала паузу и добавила уже деловым, сдержанным тоном:

— Ожидайте ее в вашей карете. И прошу вас: довольно шума, его и так было в избытке. Не стоит множить скандал, который и без того коснулся этих стен. Поверьте, я дорожу своим словом не меньше вашего. Девушка выйдет к вам через час.

В этих словах звучало горькое принятие ситуации и желание исполнить свой последний, пусть и вынужденный, долг.

Направляясь к себе в кабинет, аббатиса ощутила в душе чувство легкой зависти к своей послушнице. Хотелось бы и ей, чтобы за нее тоже кто-то так истово сражался. Хотелось бы, чтобы и она для кого-то была так важна и значима. Может, на долю Фьореллы выпала не такая уж плохая участь? Любовь такого мужчины, как князь, дорогого стоит. Поймав себя на таких неблаговидных, грешных мыслях, Агнесса подняла глаза к небу и перекрестилась.

Мать-настоятельница еще раз окинула взором хрупкую фигурку девушки в одеждах постуланти.

— Фьорелла, девочка моя, — начала аббатиса разговор, и голос ее неожиданно дрогнул, — прошу, прости меня. Прости за мое бессилие, за мое малодушие. Я… не смогла противостоять князю. Его влияние, его богатство, его связи… Это перекрыло всё остальное. Я не смогу состязаться с ним. Эта борьба проиграна уже в ее истоке. Я думала… Надеялась… что смогу уберечь тебя… Но я ошибалась. Я оказалась еще слабее тебя. Мне нелегко признать это, но должна быть честной, ведь Господь следит за каждым нашим словом, за каждым поступком, за каждым деянием.

Я молилась, искала помощи у небес, но… Власть и могущество князя оказались сильнее моих молитв. Я не справилась с обязанностью защитить тебя, как должна была бы сделать настоящая Мать. Поэтому еще раз прошу тебя простить меня.

Фьорелла взглянула ей в лицо, ее глаза были полны слез.

— И что же мне делать теперь?

Аббатиса сложила ладони в молитвенном жесте и прислонила их к губам. Какое-то время она молчала, а потом сказала то, против чего восставала вся ее душа:

— Теперь… Тебе придется вернуться к тому, кто причинил тебе такую боль. Я понимаю, что это несправедливо, понимаю, что для тебя это невыносимо. Но князь… Его светлость даст защиту тебе и твоему ребенку, он обеспечит вам спокойную, беспроблемную жизнь. Я знаю, что это звучит жестоко, что материальные блага не смогут искупить обрушившегося на тебя позора. Но что-то подсказывает, что его светлость сможет заткнуть рты всем злословящим. Мне показалось… что он по-настоящему любит тебя.

Фьорелла всхлипнула и закрыла ладошками лицо. Агнесса вновь замолчала, дав себе время отыскать в своей душе самые верные, самые правильные слова участия.

Спустя минуту, она произнесла:

— Прими мой совет: при первой же возможности посети святилище Монтеверджине. Икона Мадонны, хранящаяся там, чудотворна[12][12]. Вот послушай, что гласит одна из легенд.

Аббатиса встала, обошла стол, придвинула один из стульев, находящихся в кабинете, поближе к Фьорелле, уселась на него, накрыла ладонью руку девушки, лежащую на колене, и начала говорить:

— У подножия горы Партенио, расположилось небольшое поселение Меркольяно[13][13]. Там, в окружении оливковых рощ и виноградников, жила девушка по имени Анджелина. Эта меркольянка обладала редкой красотой, которая затмевала сияние яркого солнца. Но еще более красивым было ее сердце, чистое и незамутненное, как горный ручей. Ее вера в Мадонну ди Монтеверджине, покровительницу этих земель, была неколебима.

Каждое утро Анджелина взбиралась на гору, к скромной часовенке, где была помещена чудотворная икона Богородицы. Она молилась возле нее, прося у Мадонны защиты и благословения.

Однажды, когда Анджелина возвращалась домой после молитвы, ее догнал на коне знатный вельможа. Он славился своей жестокостью, бесчестием и циничностью по отношению ко всему женском роду. Всадник соскочил с коня и загнал девушку в темный овраг. Угрожая смертью, он захотел надругаться над ней, заставляя подчиниться его воле.

Отчаяние охватило Анджелину, но она не забыла о своей вере. Слезы катились по лицу, и, собравшись с силами, девушка обратилась к Мадонне ди Монтеверджине с последней, отчаянной молитвой: «О, Святая Матерь, защити меня от зла! Не допусти, чтобы моя невинность была осквернена и поругана!»

В тот самый момент, когда рука вельможи уже тянулась к сокровенному, произошло нечто невероятное. Небо над оврагом озарилось неземным светом. Из часовенки, расположенной на вершине холма, по воздуху потянулся сверкающий луч, окутавший девушку мягким, теплым сиянием. Оградив ее от посягательств, он ослепил злодея и парализовал его волю.

Насильник почувствовал, как ноги словно прилипли к земле. Внезапно оружие пало из рук. Мужчина, объятый страхом, отшатнулся, крик ужаса разорвал тишину округи.

Луч постепенно рассеялся, оставив после себя ощущение необъяснимого чуда. Анджелина поняла, что именно сейчас следует действовать. Преодолевая страх, она произнесла слова прощения, давая злодею возможность покаяться. В это время божественная сила, сдерживавшая насильника, начала ослабевать. Он, осознав всю неприглядность своего деяния, опустился перед девушкой на колени. Его лицо выражало ужас и раскаяние. С тех пор он уже больше никогда не посягал на честь женщин, а Анджелину наградил хорошим приданым, которое позволило удачно выйти замуж.

Вера девушки во всесилие Мадонны ди Монтеверджине спасла ее и оградила от неминуемой беды. Она верила, что образ той, кто была изображена на священной иконе, ответит на молитву и предотвратит ужасную трагедию.

История Анджелины и ее чудесного спасения стала напоминанием всем жителям Меркольяно о могущественной силе веры и о заступничестве Богородицы. Каждое утро женщины деревни приносили цветы к иконе Мадонны ди Монтеверджине, благодаря за милосердие и защиту. Легенда о чудесном избавлении юной меркольянки от насильника осталась в сердцах людей как свидетельство силы молитвы и божественной защиты. Это чудо напоминает всем нам о том, что вера может творить чудеса даже в самые темные, непростые времена.

Окончив рассказ, аббатиса замолчала. Ей казалось, что сделала всё, что могла. Агнесса никак не ожидала, что вопрос, на который не было ответа, вновь прозвучит:

— И что же мне делать теперь?

Мать-настоятельница помолчала какое-то время, а потом устало произнесла:

— Молиться и верить в провидение Господа. Наш всемогущий Бог любит чад своих. Он направит твой путь к спасению.

— Но почему Он допустил всё то, что случилось со мною?

— Кто знает, кто знает? — мать-настоятельница тяжко вздохнула. — Бога, равно как и его замыслы, невозможно понять и объяснить. Разве под силу человеку объять бесконечность? — она вновь на миг замолчала. — Но я уверена, Господь устроит всё так, как надо. Помнишь слова святого Бенедикта: «Истинный путь нашей жизни на земле — это восхождение к небесам, совершаемое смиренным сердцем по благодати Господа»[14][14]. А я… Я буду молиться за тебя и всегда буду мысленно рядом.

Аббатиса встала, ее лицо было непривычно бледным. Этот разговор стоил ей немалых душевных сил. Агнесса знала, что слова вряд ли что-то изменят, но она должна была попытаться сделать хоть что-то для спасения этой мятущейся души, оказавшейся в тисках чужого греха. Мать-настоятельница положила руку на голову девушки, благословляя на трудный шаг по пути к тому неизвестному, что готовила ей судьба. Ее пальцы, обычно твердые и уверенные, слегка дрожали. Она произнесла тихо, почти неслышно:

— Иди, дитя мое и помни: ты не одинока. Даже если покажется, что весь мир отвернулся от тебя, знай, Бог всегда с тобой. Будь уверена, ты достойна любви и уважения, несмотря ни на что. Ты будущая мать, твоя жизнь — это жизнь твоего ребенка. Живи для него, ради него.

Фьорелла встала и обреченно побрела в дормиторий, чтобы переодеться в светские одежды, а Агнесса вновь направилась в парлаторио. Почему-то ей было важно собственными глазами увидеть встречу этой бедной девушки и ее покровителя. Дабы любопытство, подтачивающее душу, не стало достоянием непрошеных свидетелей, мать-настоятельница заперла дверь комнатки со стороны монастыря на ключ. Она придвинула к стене, на которой высилось большое витражное окно, стул, встала на него и прильнула к стеклу, готовясь наблюдать за мирской драмой.

На улице возле раззолоченной кареты собралась толпа народу. Зевак было больше, чем нищих на богатых поминках. Лица бездельников и ротозеев, оживленные предвкушением скандала, достойного пересудов на весь квартал, были обращены к монастырским воротам. Самого князя не было видно. Вероятно, он дожидался своей подопечной в карете, предпочтя скрыться от любопытствующих глаз. Его светлость тем самым предоставил праздношатающимся фланёрам богатую почву для домыслов и измышлений, коими они оживленно делились.

Но вот ворота заскрипели, вслед за этим приоткрылась дверца экипажа. Агнессе пришлось привстать на цыпочки, чтобы разглядеть девушку, неподвижно, словно мраморная статуя, застывшую возле монастырских ворот.

Фьорелла смотрела на карету и не решалась сделать шаг навстречу своей судьбе. Князь не выдержал первым. Нисколько не смущаясь зевак, он проворно выпрыгнул из экипажа, в два шага подлетел к девушке и крепко обнял ее. Замер на мгновение, а затем легко, как пушинку, подхватил на руки и понес к карете. Подсадив драгоценную ношу в экипаж, без проблем забрался внутрь сам, после чего хлопнул ладонью по дверце с обратной стороны, давая знак коккьере[15][15] трогаться.

Оживленно переговаривающаяся толпа проводила экипаж долгими взглядами. Настоятельница святой обители Санта-Мария-ди-Монтеверджинелла была в числе этих любопытствующих. Сердце ее переполнилось смешанными чувствами: праздный интерес был удовлетворен, но созерцание всего лишь одного эпизода из мирской жизни, свидетельницей которого стала, оставило на душе горький осадок, сквозь который пробивался росток легкой зависти и светлой грусти. Ей за всю свою жизнь так и не довелось испытать таких вот простых и понятных человеческих чувств.

Глава 2

Оказавшись в карете наедине с желанной женщиной, Филанджери первым делом впился ей в губы. Жадный поцелуй не оставил Фьоре возможности даже вздохнуть. В сознании в этот момент всплыла горькая мысль: «Недолго же я чувствовала себя свободной. Птица, попавшая в силок, в момент пересаживания в клетку, наверное, тоже думает, что очутилась на воле».

Алессандро целовал зло, больно, вымещая поцелуями-укусами весь свой страх, всю тоску по ней и нескончаемую муку, которую испытывал, когда ее не было рядом. Он так дико скучал, что хотел сейчас не просто слиться с Фьореллой. Он хотел раствориться в ней! Полностью. Забыть на миг себя. Лишь чувствовать ее. Всю. От кончиков волос до кончиков розовых ноготков на ступнях.

Князь смотрел на девушку жадным, почти алчным взглядом. Ей впору было почувствовать себя единственной и избранной, лучшей из женщин, а она… Она чувствовала себя грязной, падшей и проклятой.

Филанджери непременно овладел бы Фьорой прямо там, в экипаже, если бы не сдерживающая мысль о возможной беременности. Лишь отчаянным усилием воли он подавил внезапно накатившее острое желание и заставил себя отступить. Алессандро решил, что прежде Фьореллу Паломму должен осмотреть врач. Он обязан подтвердить или опровергнуть деликатное состояние.

Филанджери пока не знал, как поступит, если беременность окажется реальностью. В одном, впрочем, не сомневался ни на миг: он непременно узаконит ребенка и сделает это без малейших колебаний. Дитя от желанной женщины станет для него самым дорогим и долгожданным подарком. Он защитит Фьореллу, обеспечит ее покой, оградит от нападок и оскорблений, сделает всё, чтобы она выносила и родила плод его страсти. В этом у него не было ни малейших сомнений.

Его тревожило другое. Хватит ли сил выдержать месяцы воздержания, если врач запретит близость с Фьорой? Сумеет ли совладать с собой, когда она рядом — живая, теплая, принадлежащая ему и в то же время запретная и недосягаемая для плотской близости?

Оторвавшись от губ девушки, Алессандро с силой провел ладонью по своему лицу, словно пытаясь стряхнуть наваждение. Нет, сейчас он не станет думать об этом. Сначала — вердикт доктора. Лишь после него можно будет решать, как поступать дальше. В конце концов, желанные губы на страждущей соития окаменевшей плоти — это очень неплохой выход из, казалось бы, безвыходного положения! До сих пор он не позволял себе требовать от Фьореллы подобных уступок. Не из сочувствия и щепетильности, а по причине изрядного терпения. Но принудит ее, вне всякого сомнения, если нужда сделается невыносимой. Что-что, а притворяться святым он не станет. Будет невмочь — потребует и таких ласк.

Алессандро взглянул в опасливо настороженные глаза девушки — большие, темно-серые, как у испуганной косули.

— Я искал тебя, — произнес он тихо, почти глухо.

— Я знаю, — отозвалась Фьорелла.

— Нет, — возразил он, и в его голосе прозвучала выстраданная усталость. — Ты не знаешь. Я искал тебя… всю свою жизнь.

Фьорелла ничего не ответила. Она лишь отвела взгляд в сторону, будто боялась, что, встретившись с горящими страстью глазами, не сумеет удержать в себе недобрых, колких слов.

* * *

Первое, с чем Фьора столкнулась, когда вновь переступила порог ненавистной палаццины, были глаза Лукреции в атрио. Напряженные, злые. В них сквозил отпечаток глубокого расстройства. Фьорелла с горечью отвела взгляд. Ей было по-своему жаль тетку. Они обе — заложницы крайне непростой ситуации. Им бы объединиться, а не враждовать.

— Ваша жена… — промолвила она тихо, когда его светлость спросил, почему так напряглась, — она, кажется, сейчас испепелит меня взглядом.

— Не переживай, Цветочек, ей это не удастся. Запал не тот, — ответил князь с усмешкой. — Кому-кому, а мне по-настоящему испепеляющие взгляды знакомы не понаслышке.

Фьорелла взглянула в лицо князя.

— Не боитесь, что у синьоры Лукреции однажды лопнет терпение?

Его светлость откровенно усмехнулся.

— Ни капли. Я, mi Tesoro[16][16], вообще, мало чего боюсь, — он бросил неприветливый взгляд на супругу и добавил громче с уже нескрываемым сарказмом: — К тому же терпение — единственное, чем ее светлость княгиня действительно может похвастаться.

Лукреция никак не отреагировала на отпущенную в ее адрес колкость.

— Ваша светлость, мне нужно срочно переговорить с вами с глазу на глаз, — произнесла она ледяным тоном, обращаясь к князю.

Алессандро выпустил на миг руку Фьореллы.

— Ступай в свои покои, — приказал он ей.

И только Фьора двинулась к лестнице, ведущей на второй этаж, как он вновь схватил ее за руку, в мгновение ока развернул лицом к себе и с жадностью впился в губы. Этот поцелуй-демонстрация был коротким. Его целью было окончательно расставить все точки над i.

Фьорелла залилась краской. Лукреция, напротив, побледнела, а сам князь с довольной улыбкой на устах произнес:

— Вот теперь точно ступай. Ожидай меня у себя. Я сейчас же пошлю за доктором. Потом объявлю тебе, как мы станем жить дальше.

Алессандро проводил Фьору взглядом, после чего обернулся к законной жене. Лукреция стояла прямо, слишком прямо, словно держалась на одной лишь упрямой выдержке. Лицо было бледно, губы сжаты.

— Неужели вы и впрямь намерены, — произнесла она наконец, подчеркнуто спокойно, — открыто сожительствовать с Фьореллой под одной крышей со мной?

Алессандро ответил не сразу. Он медленно, с раздражающей тщательностью, стянул с пальцев перчатки, бросил их на консоль и лишь потом поднял на нее взгляд.

— Это всё, что вы хотели спросить у меня? — холодно поинтересовался он. — Признаться, я ожидал чего-то иного. Мне казалось, ранее я достаточно ясно обозначил свои намерения.

Он сделал шаг ближе, и в его голосе проступила привычная сталь.

— Менять их в угоду вам я не собираюсь. В нашем… — он на мгновение усмехнулся, — треугольнике… быть лишней выпало именно вам.

Лукреция вздрогнула, но не отвела взгляда.

— Отчасти мне жаль вас, — продолжил он почти равнодушно. — Но облегчить ваше положение я не могу. Зато вы вполне в состоянии сделать это сами.

— Каким образом? — процедила княгиня.

— Очень просто. Съезжайте с моей виллы. Вы прекрасно знаете, что у вас есть где жить. В конце концов, — он говорил так, словно речь шла о незначительном деловом решении, — я могу выделить вам палаццо в Салерно. Или замок в Понтеканьяно. Вы ни в чем не будете нуждаться.

Алессандро безразлично пожал плечами.

— Живите в свое удовольствие. Обзаводитесь любовниками, если пожелаете. А еще лучше — детьми. Делайте что угодно.

В голосе Лукреции впервые за всё время прорезалась дрожь — не от слабости, от ярости.

— Вы, как я вижу, целенаправленно подталкиваете меня к тому, чтобы я создала повод для развода.

Князь иронично изогнул бровь.

— Это было бы лучшим подарком с вашей стороны.

Княгиня сделала паузу, вбирая в грудь побольше воздуха.

— Так вот что я вам скажу, ваша светлость: не дождетесь этого. Никогда! Я — ваша законная жена. Была, есть и буду ею до самой моей смерти.

Алессандро усмехнулся, правда, без тени веселья.

— Это всё?

Он не стал дожидаться ответа.

— В таком случае считаю наш разговор оконченным. Мне недосуг разводить с вами церемонии. У меня есть дела поважнее.

Он развернулся, уже направляясь в сторону антикамеры[17][17], и бросил через плечо, подчеркнуто отчетливо:

— Мне нужно позвать доктора. Я должен убедиться, что моя НАСТОЯЩАЯ жена ждет от меня ребенка.

Слово «настоящая» Алессандро выделил голосом намеренно. Он даже не посмотрел, достигли ли слова цели или нет. Ему было безразлично, какую реакцию они вызвали в законной жене. Князь просто молча вышел, оставив ее одну — среди мрамора, зеркал в бронзе и унизительной тишины.

* * *

Призванный князем семейный лекарь прибыл на виллу довольно скоро. Фьоре уже доводилось встречаться с ним. Она знала: его зовут Артуро Мальвестри. Лоснящийся от ухоженности человек почтенных лет, с серебряными прядями у висков, выглядывавшими из-под опрятного с виду парика, на который вне помещений нахлобучивалась черная докторская беретта[18][18], окинул пациентку цепким и пристальным взором. Он говорил мало, двигался неспешно, но в каждом слове, каждом жесте сквозила непререкаемая уверенность, обусловленная университетским образованием и десятилетиями врачебной практики.

Фьореллу проводили в малую гостиную, которую временно отвели под осмотр. Дверь за ними закрылась — и девушку охватило жгучее, почти нестерпимое смущение. До сих пор ее осматривала лишь инфермиера Тереза — хозяйка монастырского лазарета, — грубоватая, нелюдимая, но, по сравнению с этим доктором, обладающая одним неоспоримым преимуществом: она была женщиной. Теперь же перед ней стоял мужчина — пусть немолодой, пусть врач, но он — мужчина! От одной этой мысли кровь прилила к лицу Фьоры, ладони стали влажными, дыхание сбилось.

Доктор действовал с подчеркнутой аккуратностью и деликатностью, тщательно избегая лишних слов и взглядов. Его вопросы были короткими и точными, лишенными всякой двусмысленности. Затем, так же спокойно и буднично, как это прежде делала инфермиера, синьор Мальвестри велел ей лечь на кушетку и согнуть ноги в коленях.

Фьора повиновалась, но напряжение стало почти невыносимым. Она до боли закусила губу, сжала кулаки так, что ногти впились в нежную кожу ладоней, и крепко зажмурилась. Казалось, ей было проще не видеть происходящего, чем принять его. Она понимала, что перед ней всего лишь врач, и всё же стеснение было совершенно невыносимым.

Действовал синьор Мальвестри гораздо более предупредительно и тактично. Но даже это не могло смягчить ощущение уязвимости. Фьорелле казалось, что ее смущение слышно так же отчетливо, как и взволнованное биение сердца. Она старалась не открывать глаза и считать про себя вдохи и выдохи. Держалась, как только могла. И всё же время осмотра тянулось мучительно долго.

Когда с ним было покончено, доктор кивнул самому себе, словно подтвердив тем самым ранее всплывшие догадки.