Звёздные сигналы. Искупление

— До Кан! — хрипло позвал сайед.

— Да, мой сайед, — старый лайер беззвучно согнулся в глубоком поклоне у постели господина. — Светлого Фэра.

— Светлого Фэра. Где Ён Хэ?

— Он уже отбыл по вашему поручению.

— По какому ещё поручению? — Миён нахмурился, тщетно пытаясь восстановить хронологию. Вчерашний день и вечер намертво стёрлись из памяти.

— Мне это неизвестно, господин…

— Что я вчера пил?

— Пайт, мой сайед. Много пайта.

— Настолько много, что я забыл, куда отправил Ла Ён Хэ?

Слуга лишь смиренно опустил и поднял веки. Всё ясно. Допился до беспамятства.

— Давай одежду. Сегодня заседание Совета.

— Оно уже идёт, мой господин.

— Что?! — Миён резко спустил ноги с кровати. — Как идёт?

— Мы не смогли вас разбудить.

Сайед раздражённо сжал челюсти. В голове пустота, он не помнил даже повода для столь бурного празднества. Стоп. Память неохотно подкинула обрывок: он летал на Пейтру усмирять тагдов. Вот же тадово семя. Никто не вызывал в нём такого омерзения, как эти тупые, злобные твари. Ничего, со временем он истребит их всех, если понадобится, вместе с планетами. Но на разработку нового оружия требовались средства, крайты. Даже Великий сайед зависел от этих проклятых монет. Сегодня он планировал выжать из Совета очередную субсидию на оборону. Старые дураки не способны понять, что крайты нужны армии, а не ему лично. Ладно. Через неделю он заберёт у них вдвое больше, пусть пока радуются его отсутствию.

Чем теперь занять день? Нужно навестить маму.

Миён прошёл в купальню, погрузился в горячую воду бассейна. Каими — кажется, так звали красавицу хуфиду — привычными, мягкими движениями размяла его затекшие плечи. Отрешённо одевшись, сайед взглянул в окно. День выдался солнечным, можно прогуляться с матерью по саду. Но недолго, чтобы ей снова не стало плохо.

Плохо…

Миён опустил голову, и остатки похмельной лёгкости мгновенно испарились. Тяжёлая тоска привычно сдавила грудь. С трёх лет он видел мать от силы раз в два месяца. В детстве он не понимал, почему её отселили в самую глухую часть дворцового комплекса. А когда он плакал и звал её, отец и вовсе увозил маму из дворца.

Со дна памяти внезапно поднялся один ночной кошмар. Маленькому Миёну было всего четыре года. Он проснулся посреди ночи от оглушительного, страшного удара в оконное стекло. Это сейчас, став взрослым воином, он понимал, что по раме просто хлестал ветками ураган. Но тогда, в зловещей темноте огромной спальни, ему почудилась чёрная когтистая лапа чудовища, пришедшего за ним.

Совершенно один в пустом крыле! Четырёхлетний лайер, задыхаясь от ужаса, соскочил с постели и побежал босиком по ледяному бесконечному мрамору дворцовых залов. Камень обжигал маленькие ступни, огромные портреты предков из правящего рода надменно смотрели со стен на его позор, а Миён бежал к маме...

Мальчик задыхался, горло сводило судорогой, но он плакал мёртво, беззвучно, из последних сил зажимая рот крошечной ладошкой. Зубы впивались в кожу до крови, только бы не издать ни единого звука. Он знал жестокий закон дворца: если он хоть раз всхлипнет, его шаги услышит стража. Поймает, швырнет обратно в запертую темноту, и его не пустят к мамочке. Сердце выпрыгивало из груди, ледяные плиты пола не кончались, а маленькому будущему правителю империи было так отчаянно, смертельно страшно.

Его поймали... Безжалостно перехватили на полпути к заветному коридору. Тяжёлая рука стражника мёртвой хваткой вцепилась в детское плечо. Лайер равнодушно, холодно выговорил, что маленькому принцу запрещено бегать одному в ночные часы, и силой повёл его назад. Но четырёхлетний Миён так отчаянно рвался к маме, что сдерживать разрывающую сердце боль больше не имело смысла. Малыш закричал, зарыдал — громче, исступлённее, захлёбываясь собственными слезами. В этом диком, беспомощном крике он звал только маму. Не могущественного отца, который был силён и легко прогнал бы любое ночное чудовище, а именно её. Потому что отец лишь ледяным тоном твердил о долге и приказывал душить слабость. А мама была доброй. Она целовала его заплаканное лицо и тихо рассказывала истории.

Маленькому принцу в этот миг стало настолько тошно от собственного бессилия, что он собрал все силы и в ярости выкрикнул: «Уйди!»

Охранник покачнулся, рухнул навзничь на каменные плиты и больше не шевелился. Миён, не оглядываясь, бросился наутек. В коридорах вспыхивал свет, наперерез выбегали перепуганные слуги, пытались схватить его, но принц исступлённо кричал им, чтобы они убирались прочь, и внушённая воля заставляла их пятиться.

Добравшись до заветных покоев, малыш робко замер перед массивной дверью. А потом, дрожа всем телом, принялся тихонько скрестись в деревянную створку — жалко, жалобно, словно он был не наследником империи, а крошечным, беззащитным нойком. Ручки ходили ходуном, губы были искусаны в кровь, опухшие глаза едва видели от слёз. Сердце замирало от дикого страха: а вдруг матушка спит и не услышит? А вдруг вместо неё явится Великий сайед, который, казалось, знает каждый его шаг?

Но замок тихо щёлкнул. Мама открыла. Она услышала его.

— Миён, милый. Родной мой! — сайеда упала перед ним на колени, судорожно обнимая, целуя и взъерошивая волосы. Она испуганно заглядывала в его заплаканное лицо. — Что с тобой произошло?!

— Мне страшно… Там в окне чудовище… — пролепетал он, утыкаясь в её плечо.

— Идём скорее, пока отец не узнал.

Матушка торопливо увлекла сына внутрь. За всю свою маленькую жизнь он ни разу не переступал порог её комнат. Мальчик испуганно озирался по сторонам, но мёртвой хваткой держался за её тёплую ладонь, жадно вдыхая этот дивный, спасительный аромат, принадлежащий только ей.

— Пойдём сюда, — сайеда подвела сына к высокой постели. — Ложись, я расскажу тебе сказку.

Миёну не нужно было повторять дважды. Он быстро-быстро проскользнул под тяжёлое одеяло, всем телом прижался к мамочке и замер, преданно глядя на её прекрасное лицо. Она тихо заговорила, рассказывая его любимую историю о принцессе Тан Вэй, спасшей когда-то весь Лаер.

Вдруг снаружи раздался встревоженный шорх и резкий стук — в дверь ломились слуги. Матушка мгновенно набросила одеяло на голову сына, спрятав его в темноте.

— Лежи тихо, — заговорщически подмигнула она. Малыш едва заметно закивал.

Он замер, боясь сделать даже вдох. Из головы не выходил леденящий страх: если его найдут, то с позором вернут в страшную, пустую часть дворца, а разъярённый отец навсегда запретит маме приходить к нему. Мальчик превратился в слух.

— Великая сайеда, пропал принц, — донёсся из-за двери приглушённый голос стражи. — Он пытался прорваться к Вам, но…

— Его здесь нет, — ровно и властно отрезала мать. — Я сама проводила принца в его покои и уложила спать.

— Но слуги говорят…

— Идите. Это приказ.

Сайеда защёлкнула замок и поспешно вернулась к постели, откидывая ткань.

— Мамочка, я тебя очень, очень люблю, — едва слышно прошептал маленький принц из своего убежища.

— И я тебя, мой Великий сайед. Однажды ты станешь сильным, и все чудовища мира будут тебя бояться.

— Да, я буду самым сильным и буду тебя защищать.

Миён закрыл глаза и уснул.

Проснулся он от того, что утренний луч солнца пробился сквозь плотную штору и припёк ему щёку. Мальчик сонно повернул голову — и оцепенел. Лицо мамы, самое красивое и родное на всём Лаере, было залито густой, тёмной кровью. Четырёхлетний принц закричал так, словно его резали. В панике он тряс её за плечи, умоляя открыть глаза, заходясь в истошном плаче. На этот крик в покои ворвались слуги, а следом влетел отец.

— Что ты натворил, Миён?! — Тан Сон бешеным зверем бросился к постели.

Малыш от неожиданного толчка сорвался с кровати, упал на пол и в ужасе отполз к самой стене, поджимая колени к подбородку.

— Дасом! — Великий сайед судорожно прижал к себе супругу. — Дасом, очнись!

Миён зажмурился. Он слышал только гремящий, сорванный голос отца. А затем сквозь этот гул донёсся едва уловимый, гаснущий шёпот матери:

— Миён… мой маленький нойк…

Принц распахнул глаза, крупные слёзы жгли щёки. К постели уже подбежал лекарь, но в ту же секунду отец железной хваткой перехватил запястье сына и волоком потащил его прочь из комнаты. Больше Миён не сопротивлялся. Обмякнув, он только неотрывно смотрел на матушку, стараясь навечно запечатлеть в памяти черты её лица. Маленькое сердце разрывалось от чёткого, леденящего понимания: отец его сюда больше не пустит. Никогда.

Весь огромный дворец замер, погрузившись в могильную тишину. Слуги испуганно вжимали головы в плечи, замирая у стен, — Великий сайед был в ярости. Тан Сон тащил сына за собой по бесконечным залам, совершенно не замечая, что причиняет ему боль. Тонкая детская ручка затекла, кожа под пальцами отца посинела и горела огнём, но сильнее всего болело сердце. От удушающего, дикого страха остаться одному.

Отец вбросил малыша в его собственные покои и разжал пальцы только там.

— Доволен?! Ты чуть не убил её! Что ты делал в её спальне?! — взревел Тан Сон. В этот миг он был страшен, как дикий рарх: глаза полыхнули яростным светом, фигура стала шире, массивнее.

Маленького Миёна пробила дрожь. В голове промелькнула страшная догадка: может быть, ночью в окне он видел вовсе не чудовище? Может, это была отцовская рука? Вот эта самая… с огромными, безжалостными когтями.

— Я… я… там… был кто-то… и… я к маме… — захлебываясь слезами, лепетал ребёнок.

— Ты трус, Тан Миён! Мне стыдно, что ты мой сын! Из-за твоей трусости твоя мать может умереть!

— Нет… нет! Я хотел только к маме! — в отчаянии выкрикнул мальчик. Ему так нужно было, чтобы отец просто услышал его, просто понял.

Но вместо ответа у Тан Сона случился полный оборот. Отец мгновенно раздался в размерах, превращаясь в чудовище, из приоткрытых губ высунулись острые клыки. В миллиметре от горла перепуганного принца со свистом пронеслись когти, глубоко распоров нежную кожу. Из ранки хлынула кровь, окрашивая воротник, но четырёхлетний Миён не почувствовал физической боли. Его собственная, внутренняя боль была в сотни раз сильнее отцовских когтей.

Только спустя долгие годы он поймет: когда речь заходит о жизни кэлааи, для сайеда её спасение становится абсолютным, слепым приоритетом. Только став взрослым, он поймёт всё.

Замер Миён, замерло время, замер отец.

Только что Тан Сон осознал, что в приступе слепой ярости едва не лишил жизни собственного сына. А маленький Миён в эту секунду отчётливо, до ледяной дрожи понял: он в этом дворце чужой. Чужой для всех. И самое страшное — из-за его неконтролируемой энергии может погибнуть та, что светит для него ярче Фэра. Его мать.

Отец в ужасе отшатнулся к противоположной стене. Оборот спал. Приняв свой привычный облик, Тан Сон в беспамятстве бросился к оцепенелому, зажавшемуся в угол ребёнку.

— Миён! Миён, прости меня! — Великий сайед судорожно ощупывал плечи сына, и по его лицу текли настоящие слёзы. — Сынок, не молчи!

Поспешно вызванный лекарь осмотрел рану на шее принца, обработал порез. Физически всё обошлось. Но внутри мальчика что-то безвозвратно сломалось.

После той ночи Миён не видел Великую сайеду целых два месяца. Изредка к нему заходил отец, глухо повторяя, что матушка ещё слишком слаба, но как только поправится — обязательно навестит сына. Сайед вглядывался в лицо наследника, но не находил на нём ни одной живой эмоции: мальчик часами молчал, неподвижно глядя в окно. Всё это время маленький Миён люто, до удушья, ненавидел самого себя. Отец ясно дал ему понять — это его внутренняя сила, его тёмная энергия причиняет маме и остальным столько страданий. Задавая себе один и тот же мучительный вопрос — «почему я такой?» — принц наблюдал через стекло, как во внутреннем дворе играют другие дети. Ему туда было нельзя. Он оставался один. Всегда. У него были лучшие игрушки империи, но ему некому было их показать. Лишь старый слуга До Кан неизменно стоял у дверей — безмолвный, скорбный свидетель медленного увядания детской души.

Прошло ещё полторы недели. Сегодня у Миёна был день рождения, но этот праздник не принёс ему ни капли радости. Во дворец съезжались бабушки, дедушки, весь влиятельный род Тан. Ради такого торжества из дальнего крыла должна была прибыть и Великая сайеда. В саду уже накрывали огромные столы, слуги носили коробки с подарками, гости готовились шумно хвалить именинника и желать ему долгих лет.

— Ваше Высочество, пора, — негромко позвал До Кан, заглядывая в покои.

— Я не хочу. Мне плохо.

— Что с вами? — искренне обеспокоился слуга.

— Голова сильно болит, — соврал на ходу принц и для убедительности прижал ладонь к макушке.

— Я немедленно сообщу Великому сайеду.

Слуга торопливо вышел, а мальчик с головой залез под тяжёлое одеяло. Ему было холодно, тоскливо. Он зажмурился, и в тишине комнаты до его обострившегося слуха внезапно донёсся приглушённый шёпот дежуривших в коридоре слуг.

«Говорят, сайеда чуть не погибла из-за принца…»

«Она и сейчас еле ходит, бледная, как тень. Но на праздник не явиться не могла — закон рода».

«А Ли То Гын? Месяц в лазарете провалялся после той ночи!»

«Он самый сильный из рода Тан…»

«Принц — чудовище…»

«Замолчи! Услышат — казнят на месте!»

Миёну было невыносимо, до слёз обидно. Вот, значит, что все они думают о нём на самом деле. Монстр!

В дверь снова тихо постучали. Это опять был назойливый До Кан. Принц уже собирался сорваться на крик, потребовать, чтобы слуга убирался прочь, но вовремя осёкся. В памяти мгновенно всплыло имя покалеченного им стражника — Ли То Гына. Мальчик затаился, сжавшись в комок. Сквозь плотную ткань одеяла он услышал, как старый слуга, уходя, едва слышно прошептал самому себе:

— Довели ребёнка… Принц, Великий Тан Миён — а ведь он ещё совсем мальчик. Но кто тебя послушает, старый До Кан…

Потом в покои вошли Великий сайед, До Кан и лекарь Тао Ло. Каждый думал о своём: сайед боялся потерять единственного наследника, лекарь трепетал перед гневом правителя и мысленно считал ужасающе медленный пульс принца, и только До Кан по-настоящему переживал за него. За Миёна.

Мальчик с трудом вырвался из плена удушливого сна. Открыл глаза, безучастно разглядывая собравшихся у постели.

— Миён, сынок! — сайед шагнул к нему.

— Я жив, — тихо отозвался малыш.

Из коридора донеслись торопливые шаги, сухой стук каблучков и шуршание тяжёлого подола — в покои влетела Великая сайеда.

— Миён! — женщина бросилась к постели сына.

Но ребёнок, ещё секунду назад едва дышавший, резко вскинулся, подтянул ноги и выставил вперёд крошечную ладонь, отгораживаясь от неё, от отца, от всего мира:

— Нет! Не подходите!

— Миён… Мой маленький нойк… — прошептала мать, оседая на колени. — Ты не узнаёшь меня? Это я, твоя мама…

— Прошу, уйдите! Все уходите! Не приближайтесь ко мне…

Отец попытался перехватить сына, потянулся к нему, но мальчик в ужасе метнулся к стене. Сайед замер, перевёл взгляд на собственную раскрытую ладонь и медленно убрал её за спину. Миён уткнулся лицом в бетонную перегородку, наотрез отказываясь смотреть кому-либо в глаза.

— Думаю, принцу необходим полный покой, — подал голос Тао Ло.

— Да, разумеется, — растерянно оброн ил правитель, бросив короткий взгляд на сына, а затем снова на свои пальцы.

С этого дня Тан Миён начал фанатично избегать соплеменников. Стоило ему встретиться с кем-то взглядом, как в его сознание лавиной обрушивались чужие мысли. Потребовалось почти шесть дней, чтобы этот давящий поток чужих голосов наконец затих.

Вскоре в покоях появилась бабушка, Тан Джи Хе — мать Великого сайеда.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила она, разглядывая внука.

— Спасибо, Великая сайеда, хорошо. Как ваше здоровье? — ответил мальчик, не поднимая глаз от пола.

— В порядке. Миён, тебе исполнилось четыре года. Пора лететь на Тайтэ.

— Да. Мои вещи собраны.

— Отлично. Ты можешь попрощаться с мамой и папой.

Принц оцепенел. В груди болезненно заныло — он отчаянно, до дрожи хотел обнять их, но понимал, что теперь он для них абсолютно чужой. Матери будет гораздо лучше и безопаснее, если он улетит как можно дальше.

Бабушка словно увидела его насквозь. Положив руку ему на плечо, она тихо произнесла:

— Ты ни в чём не виноват, Миён. Это твоё предназначение. Ты ещё прославишь род Тан.

Внук молча кивнул.

Улетая из дворца, он обернулся лишь раз — посмотреть на балкон маминых покоев, но там было пусто. Принц поднялся на борт шаттла. Он так и не узнал, что родители всё это время стояли в противоположном крыле, обнявшись и глядя ему вслед: До Кан вовремя передал им личную просьбу наследника не приходить прощаться.

На Тайтэ Миёна начали обучать контролю над способностями сайеда. Жил он уединённо. Единственным близким существом оставался До Кан, добровольно последовавший за воспитанником в изгнание. Там же, на полигонах, Миён встретил Ла Ён Хэ, ставшего его единственным верным другом. Бабушка и дедушка предпочитали держаться от внука на безопасном расстоянии. Мальчики учились вместе. Время от времени принцу дозволялось прилетать во дворец на каникулы, но при дворе быстро заметили, как сильно он изменился. Миён рос холодным, пугающе отстранённым. Даже с матерью он больше не вёл себя как сын — скорее как безупречно учтивый подданный. К родителям юноша обращался исключительно по титулам: Великий сайед и Великая сайеда.

Однажды, когда Миёну исполнилось двенадцать, отец попытался сделать ему выговор, заметив, что сын мог бы проявить к матери больше тепла. В ответ Тан Сон получил такую глухую волну ментального протеста, что впервые в жизни по-настоящему ощутил пугающий потенциал собственного ребёнка. Каникулы прервались через два дня. С матерью Миён в тот приезд не виделся.

С каждым годом он становился сильнее и взрослее. Служанки в резиденции больше не шарахались от него в испуге — теперь они украдкой любовались молодым принцем, пока тот тренировался на плацу. К шестнадцати годам он превратился в статного, высокого лайера. Он уже безупречно владел оружием, без труда ловил на себе многообещающие взгляды девушек и успешно поступил в Лётную Академию.

На своё шестнадцатилетие Миён прилетел во дворец и согласился погостить у родителей. Те вели себя необычно: много шутили, выглядели искренне счастливыми. Принц поддерживал светскую беседу, сдержанно рассказывал об учёбе в Академии, но краем глаза подмечал странные изменения в фигуре матери. Наконец, прямо за обедом Великая сайеда мягко объявила, что ждёт ребёнка.

Миён оцепенел. Справившись с шоком, он заставил себя вежливо произнести слова радости. Но секундное замешательство всё же выдало его: неконтролируемый всплеск ментальной энергии тяжело ударил по пространству, и у отца из носа хлынула тёмная кровь. Принц мгновенно понял, что не удержал силу. Молча поднявшись из-за стола, он покинул обеденный зал.

Позже отец вызвал его к себе в кабинет и, к удивлению Миёна, начал оправдываться. Тан Сон уверял, что это пустяки, что он просто устал и юный принц ни в чём не виноват, но сын отчётливо слышал ложь в его мыслях.

— Миён, ты делаешь огромные успехи в учёбе и радуешь меня, — тяжело дыша, заговорил сайед. — Ты ещё слишком молод и многого не понимаешь. Поверь, родившаяся сестра никогда не станет тебе конкуренткой в борьбе за престол, она…

— Я не злюсь, Великий сайед, — ровно перебил его сын. — И я действительно рад. Правда.

Сайед лишь глубоко, устало вздохнул. Ему отчаянно хотелось, чтобы наследник наконец вернулся во дворец. Мальчик обладал колоссальной силой, с которой пока не умел справляться до конца, но больше всего Тан Сона пугало то, как стремительно сын отдаляется от семьи. Отец мучительно гадал: то ли Миён просто не может простить ему того страшного случая из детства, то ли пропасть между ними стала уже необратимой.

— Я хотел попросить тебя… — сайед судорожно сцепил пальцы, а затем поспешно спрятал руки под стол. — Называй нас папой и мамой. И… не отталкивай мать. Она любит тебя.

Сын промолчал, продолжая безучастно смотреть в окно. На мгновение Тан Сон оцепенел: перед ним сидел уже не статный шестнадцатилетний подросток, а тот самый четырёхлетний малыш, который точно так же часами смотрел на пустой сад сквозь стекло детской.

— Простите, но так будет лучше, — ровно ответил кронпринц.

— Кому?

— Всем. И Великой сайеде в первую очередь — особенно сейчас, в связи с её беременностью. Я не хочу навредить сестре.

— Миён…

— Хорошо, я прогуляюсь с Великой сайедой, — отрезал юноша.

Отец лишь бессильно вздохнул. Наследник откланялся и покинул кабинет. Неужели они окончательно потеряли друг друга?

Вечером сайеда Тан Досом светилась изнутри и не скрывала улыбки — сын сам позвал её пройтись по саду, прислал изысканные сладости и передал игрушки для будущей сестры. Она твёрдо знала: её мальчик не чудовище, как испуганно шептались слуги за их спинами. У него было доброе, преданное сердце.

Остаток дня она гуляла, шутила и со светлой гордостью любовалась повзрослевшим Миёном.

А ночью у сайеды начались преждевременные роды.

Эта страшная, удушливая ночь навсегда разделила жизнь Миёна и его родителей на до и после. После долгих часов мучений матери в стенах медицинского блока так и не раздался крик младенца. Новорождённую девочку отчаянно пытались спасти, но лекари оказались бессильны. Тан Миён рухнул на колени прямо в холодном коридоре, содрогаясь от глухих рыданий. Он проклинал себя за минутную слабость, проклинал отца, которого опрометчиво послушал, и люто ненавидел собственную силу, вновь сделавшую его монстром в глазах окружающих.

Этой же ночью, не дожидаясь рассвета, он вместе с Ла Ён Хэ тайно пробрался на военный крейсер, уходящий в зону боевых действий — к планете Мугтэ, где лайеры вели кровопролитную войну с найнами. Подростков обнаружили в грузовом отсеке только после гиперпрыжка. Капитан немедленно доложил правителю. Отец пытался связаться с кораблём и приказать вернуть сына назад, но Миён остался непреклонен. И тогда Тан Сон, возможно, от невыносимой душевной боли, а возможно, поддавшись слепой ярости, — выкрикнул в динамик связи, что лишает сына привилегий: отныне Миён будет служить как самый обыкновенный рядовой солдат.

Принца это полностью устроило.

Он дрался, как разъярённый рарх, ища в бою то ли забвения, то ли гибели. Со временем притупилось и это — смерть бежала от него так же стремительно, как и враги. Спина покрылась шрамами, но он никогда не жаловался. Солдаты боготворили принца, который не требовал к себе особого отношения: жил в общих казармах, делил с ними походную лепёшку и пил из одной фляжки. Миён подчинил себе собственную силу. Сам. Без чьей-либо помощи.

К пятидесяти годам он превратился в матёрого рарха, удостоенного звания командора. В сто двадцать лет наконец окончил Лётную Академию и принял командование флотом в чине адмирала. Он покорял новые миры, выжигал сопротивление планет, подчинял целые народы. Границы империи раздвинулись до невероятных масштабов, но сам Миён оцепенел в своём абсолютном одиночестве. Он тщетно пытался заглушить призраков прошлого и мёртвую пустоту настоящего алкоголем и случайными женщинами, но дыра в груди зияла прежней чернотой, отказываясь затягиваться.

Когда Тан Миёну исполнилось сто семьдесят, отец вызвал его в столицу и потребовал принять бразды правления, но получил жёсткий отказ. Время от времени Тан Сон возвращался к этому разговору, пока на двухсотлетие сына просто не отрёкся от престола в одностороннем порядке. Отступать было некуда. Так началась эпоха Великого сайеда Тан Миёна.

Ему пришлось переехать во дворец. Но вопреки надеждам родителей, дома правитель не задерживался. Он бежал из золотой клетки на передовую и воевал с ещё большим ожесточением. Появляясь в столице лишь наездами, он ставил Совет перед фактом, требуя новых колоссальных вливаний в оборонный сектор, а по вечерам устраивал тяжёлые попойки. Отец пытался образумить нового владыку, твердил о необходимости остепениться и отыскать кэлааю, но Миён лишь угрюмо молчал. Утром его флагман снова уходил на орбиту, а мать опять оставалась ждать его месяцами, глядя на пустой горизонт.

Тан Миён резко тряхнул головой, прогоняя навязчивые, ненавистные воспоминания. Итак, раз с заседанием Совета не выгорело, план на день меняется: он устроит смотр столичного гарнизона, а после навестит инженеров в научно-техническом секторе. Должны же они были разработать новые прототипы… Точно. Ему докладывали о каком-то юном гении. Фот Иш, кажется. Отлично. С этого и начнёт.

Сайед вышел из покоев. В коридорах ему то и дело попадались придворные дамы. Они зазывно улыбались, стреляя глазами, но ни одна из них не задерживалась в его спальне дольше чем на одну ночь. М-да… Пожалуй, это к лучшему. По крайней мере, дур ловить статус фаворитки при дворе не находилось.