Чужая жена для дракона. Исправление

У ворот стоял стражник, тот самый, с рябым лицом и привычкой смотреть сквозь меня, будто я часть пейзажа.

— Стой. Чужая вещь на шее — долой.

Я не сразу поняла, о чем он. Потом опустила глаза и увидела браслет-улику, который мать оставила мне перед смертью, тонкий, потемневший, с гербом, которого здесь не знали и знать не хотели. Серебро прикипело к коже от пота, и я не могла снять его одним движением, как снимают перстень.

— Это не ваша вещь, — сказала я. — Это моя.

— Вход в род Ирт — без чужой родовой привязки. Плата за вход — снять.

Я выпрямилась. Плащ сполз с плеча, и запах чужого стал громче, забил мне нос, и я стиснула зубы.

— Меня ждет муж. Позови Вардена Ирта. Пусть он сам решит, какие вещи я могу носить в его доме.

Стражник усмехнулся. Скрипнула калитка, и во двор вышел Варден, в одной рубашке, с непокрытой головой, с каплями дождя на висках, как будто бежал через весь двор.

— В чем дело, Роговa?

— Меня не пускают, — сказала я. — У меня на шее мамин браслет. Стража считает его чужим.

Варден посмотрел на стражника, потом на меня, потом снова на стражника, и я увидела, как у него побелели костяшки пальцев, сжимавших дверной косяк.

— Она моя жена, — сказал он ровно, как будто отмечал погоду. — Браслет не снимать. Открыть.

Стражник замялся, но отступил, и я подхватила свой саквояж, прошла ворота и только тогда заметила, что у Вардена порезана ладонь, и кровь еще не засохла, и капает с пальцев на каменный порог. Он не стал прижимать руку к груди, не стал прятать, просто дал мне увидеть, и я поняла, что застежку на парном браслете он вскрывал сам, и ритуал нужен ему, а не совету, и от этого понимания мне стало хуже, а не лучше.

— Спасибо, — сказала я.

Он кивнул, не глядя.

— Ключ от кухни, — сказал он, и в голосе появилась та отрывистая мягкость, которая всегда появлялась у него, когда он не хотел показывать, что устал. — Казначей в малой приемной, через час. Подпишешь условия печати. Без браслета на обоих камин в спальне не загорится, горячей воды не будет. Это не я придумал, но тебе придется это носить.

Я не стала спорить. Я просто пошла к малой приемной, считая ступеньки, и на тридцать седьмой у меня в кармане нашелся мамин браслет, который я так и не сняла, потому что стражник отвлекся на Вардена, и я убрала его туда, не чувствуя ни стыда, ни благодарности, только тяжелый серебряный холод на дне ткани.

Я отсчитала тридцать восьмую ступеньку и остановилась у двери в малую приемную, потому что услышала голоса. Один я узнала сразу — ровный, вежливый, с двойным дном, как у нотариуса, который заранее знает, что вы проиграете. Так говорил Торин Ирт, когда вызывал меня «на беседу» в первый мой год замужества. Второй голос был суше, канцелярский, без придыхания. Гордей Вяз, инспектор печатной палаты, о котором в городе говорили, что он умеет задавать вопросы, от которых потом не отмыться.

Я прижала саквояж к бедру, чтобы он не стукнул о перила, и прислушалась. Имена звучали через дверь плоско, без интонации, как монеты, которые отсчитывают на чужой стол.

— Печать активируется только при добровольном ношении браслетов обеими сторонами. Три луны без права снять. Нарушение снимает статус жены автоматически. Решение совета окончательное.

— Если она откажется подписать?

— Отказ не освобождает от браслета, — ответил Вяз. — Освобождает от дома. Она остается гостьей без права голоса и без доступа к архиву. Совет уже внес запись о ложной жене. Исправление закрывает эту запись.

Я считала удары собственного сердца. Три. Семь. Двенадцать. Потом отлепила ладонь от дверной ручки, потому что ручка была ледяная, а у меня на ладони остался чужой запах — мамино серебро и холодный пот, — и я поняла, что входить нужно сейчас, пока они не закончили говорить обо мне так, будто меня здесь нет.

Дверь я открыла плечом. За столом сидел Торин Ирт, в сером, как стена, с серебряной цепью на шее. Напротив него стоял Гордей Вяз, сухой, с жидкой бородкой, и перебирал бумаги, как карты в колоде.

— Постучись, — сказал Торин, не поднимая головы.

— Я не горничная, — ответила я и прошла к столу. — Я пришла подписать. Где условия?

Вяз посмотрел на меня оценивающе, как смотрят на товар, который уже подан на лоток. Потом положил передо мной лист с гербовой печатью, где чернилами были вписаны мои имя и фамилия, но в скобках стояло «бывшая», и я почувствовала, как у меня дернулась щека.

Я села, положила саквояж на колени, раскрыла застежку. Там, под бинтами и мешочком с полынью, лежала моя печать, маленькая, медная, с вензелем рода Роговых. Я достала ее и поставила рядом с листом.

— Три луны ношения браслетов, — прочитала я вслух. — Ночевки под одной крышей. Право голоса в хозяйстве. Утренний ключ от архива на время срока. Обязанность являться на ритуал круга каждую ночь.

— Подпись внизу, — сказал Вяз. — Кровью или чернилами, по выбору.

— Чернилами, — сказала я. — У меня уже и так достаточно крови в этой истории.

Торин впервые посмотрел мне в глаза. У него были блеклые, выцветшие глаза, как у рыбы, которую долго держали на льду.

— Ключ от архива, — сказал он, — передается утром и возвращается вечером. Без браслета ключ не открывает дверь. Это условие совета, не мое.

— Я поняла, — сказала я. — Без браслета камин в спальне не горит, горячей воды нет, ключ не работает. Варден уже объяснил.

— Объяснил, — повторил Торин, и в его голосе мелькнула та старая мягкость, которой он давил сильнее, чем любой крик. — Он вам многое объясняет, Марьяна. Иногда слишком многое.

Я взяла перо. Оно было чужим, с засохшим пухом на кончике, и я подумала о том, что этим пером до меня подписывали чужие жизни, и от этого стало не страшно, а только очень ясно.

Подпись я поставила ровно. «Рогова М.». Без «жена Ирт», без «бывшая», без «разлучница». Просто моя фамилия и моя буква, и чернила легли как должны.

Вяз смахнул лист в папку. Торин поднялся.

— Ключ будет у казначея, — сказал он. — Утром, с первым колоколом.

— Я знаю, — сказала я. — Я уже была замужем в этом доме. Только тогда мне не давали ключа.

Торин чуть дрогнул ртом, но не ответил. Они вышли, и дверь за ними закрылась с тяжелым, сырым звуком, и я осталась одна в малой приемной, где пахло старой бумагой и чужим табаком.

Я сидела и смотрела на свой саквояж. В нем лежали бинты, мешочек с полынью, флакон с мазью от ожогов, который я варила для кухарки, и письмо Вардена, спрятанное под обложкой молитвенника. Я вытащила письмо, развернула, прочитала первую строку. «Марьяна». Просто имя. Без «жена», без «бывшая», без «та женщина». Он впервые написал его сам, и от этой ровной, твердой буквы у меня защипало в носу, и я зло сложила письмо обратно.

В коридоре послышались шаги. Тяжелые, мужские. Я узнала бы эти шаги из тысячи — Варден ходил так, будто каждый шаг стоил ему решения, и это было слышно по камню. Я спрятала письмо, закрыла саквояж, поднялась и пошла к двери.

Мы столкнулись у порога. Он был уже в камзоле, с перевязанной ладонью, с ключом от кухни на поясе, который блестел тускло, как чужое серебро. От него пахло дождем и его собственной кровью, и я невольно сглотнула.

— Подписала? — спросил он.

— Подписала. Ключ от кухни давай.

Он снял ключ с пояса и положил мне в руку. Его пальцы были холодные, и я почувствовала повязку под подушечкой большого пальца, и от этого моя рука дернулась, и я отступила на шаг.

— Завтра, — сказал он, — первая ночь круга. Свеча на столе. Не гаси до полуночи.

— Я умею держать свечу, — сказала я. — Я не умею только одно — верить тебе.

Он не ответил. Он смотрел на мою шею, туда, где под воротом платья не было маминого браслета, потому что браслет лежал у меня в кармане, холодный и тяжелый, и я поняла, что он ищет его глазами, и не находит, и это меняет в его лице что-то, чего я еще не умела читать.

Я развернулась и пошла по коридору. Ключ от кухни лежал у меня в кулаке, и металл жег ладонь, и я сжимала его так, будто от этого ключа зависело, останусь ли я в этом доме человеком или снова стану вещью, которую можно вынести на заднее крыльцо и забыть у двери.

Ключ от кухни жег мне ладонь всю дорогу через нижний коридор, мимо кладовки с прогорклым маслом, мимо людской, где кто-то из служанок Каэлисы фальшиво охнул мне вслед — «разлучница», — и я не обернулась, потому что оборачиваться значило признать, что меня это ранило, а раненой я сегодня быть не имела права.

Кухня встретила меня паром и запахом подгоревшей каши. Огромный котел стоял на плите, рядом — медный таз с грязной марлей, и я сразу поняла, что лечебница при кухне жива только на бумаге. Я положила саквояж на стол, раскрыла его, достала свой флакон с мазью и свой нож, и пошла вдоль полок, считая банки. Двенадцать. Три пустые. Две с этикетками, но внутри пахло не тем, что было написано.

Я сняла крышку с ближней банки, понюхала, попробовала каплю на запястье. Не мать-и-мачеха, а полынь с дешевой миррой. Для пореза такая мазь сожжет рану за сутки. Я отставила банку, достала из саквояжа свою, плотно замотанную в воск, и поставила на видное место. Пусть видят, что у хозяйки теперь есть свое.

Кухарка, та самая, с обожженной рукой, подошла неслышно, вытирая фартук. У нее были красные, воспаленные пальцы и страх в глазах, и я молча показала ей на лавку. Она села. Я размотала ее повязку, понюхала рану — пахло дегтем и старой кровью, — и от этого меня замутило, но я не отвернулась. Я выдавила мазь из своего флакона, нанесла тонким слоем, перевязала чистым бинтом, который тоже достала из саквояжа.

— Утром и вечером, — сказала я. — Своей мазью. Ту, прежнюю, выброси.

— Барыня Каэлиса привезла, — пробормотала кухарка. — Ее мазь.

— Каэлиса не лекарь, — ответила я. — Каэлиса умеет вышивать гербы. Если хочешь руку — слушай меня. Если хочешь слушать Каэлису — перевязывай сама.

Она кивнула. Я заметила, что у нее на запястье след от веревки, и от этого у меня сжалось горло, и я спрятала лицо за тем, что стала пересчитывать травы на верхней полке. В углу, под мешковиной, стояла корзинка, в которой я сначала увидела пожелтевшее белье — рубашку, слишком маленькую для взрослого, с вышитым по вороту знаком. Я достала ее, повернула к свету, и у меня остановилось дыхание. Герб был мой. Мамин. Дом Роговых, ветка старшей сестры моей матери, та, о которой мне рассказывали только как о легенде.

Я сунула рубашку в карман, не глядя, потому что за окном, в глубине двора, я почувствовала взгляд. Окно было низким, кухонным, и за ним, в тени навеса, стоял Варден. Не прятался. Стоял, как стоит хозяин, который проверяет свою территорию, и смотрел на мои руки, в которых больше не было рубашки, и я поняла, что он видел.

Я не отвела глаз. Я вытерла руки о фартук, подошла к двери, вышла на крыльцо и встала напротив него. Между нами было четыре шага мокрого камня и его собственный запах — дождь, лошадь, та же кровь на повязке.

— Ты следишь за мной в собственном доме, — сказала я. — Или проверяешь, хорошо ли я хозяйничаю?

— Проверяю, — ответил он, — хорошо ли ты помнишь, чья это кухня.

— Я помню, — сказала я. — Твоя. А теперь моя. До конца срока. Так написано в договоре.

Он чуть двинул челюстью, и в этом движении я увидела то, что не умела читать раньше: он не злился на меня, он злился на то, что я была ему нужна именно в этой кухне, в этой рубашке, в этом прахе моей матери, которую он сам когда-то вычеркнул из своей родовой книги.

— На ужин, — сказал он, не отводя глаз, — я пришлю за тобой.

— Я приду сама, — ответила я. — И сяду не там, где сидела Каэлиса. Я сяду там, где сидела твоя жена. Потому что я теперь и есть твоя жена, по договору, и мы оба это знаем.

Он отвернулся первым. У меня в кармане лежала детская рубашка с моим гербом, в кулаке еще горел ключ от кухни, и я стояла на крыльце, на своем крыльце, в чужом доме, где меня только что назвали хозяйкой вслух, и впервые за весь день у меня перестали дрожать пальцы.

Ключ от кухни все еще жег мне ладонь, когда я вошла обратно, потому что уходить из своего первого угла в этом доме я не собиралась. Кухарка, та самая, с обожженной рукой, уже сидела на лавке, и я заметила, что она не сняла мою повязку, а только подвернула рукав, чтобы не испачкать тесто. Это была маленькая победа, и от нее у меня потеплело в груди.

Я выложила из саквояжа на стол три мотка чистого бинта, банку с гусиным жиром и свой нож. Потом подошла к полке, сняла вторую банку с поддельной мазью, вынесла ее во двор и выбросила в канаву. Вернулась — кухарка смотрела на меня так, будто я только что сожгла чужой герб.

— Если придет кто от Каэлисы, — сказала я, — скажешь, что банка разбилась. Я дам тебе свою, она не сожжет руку. Мне нужно, чтобы ты кормила мой дом, а не лежала в моей же лечебнице.

Она кивнула. Я села напротив нее, достала из саквояжа клочок бумаги, огрызок карандаша и начала писать. Список. Короткий, как пост: мука, соль, масло, чистая марля, уголь, две новые банки, воск, печь для сушки трав. Последний пункт я подчеркнула дважды. Потом добавила четвертый: купить нормальный чай. Если уж спасать проклятый драконий род, то хотя бы не на этой горькой бурде.

Ступени скрипнули. Я узнала бы этот скрип из тысячи — Варден ступал тяжело, не скрываясь, и от этого скрипа у меня сжималось горло, потому что так ступают хозяева, которые не сомневаются, что их пропустят. Он вошел в кухню, и кухарка вскочила, и я осталась сидеть, и это было мое первое маленькое преступление против его дома.

— На ужин, — сказал он, — за тобой придут.

— Я приду сама, — ответила я, не поднимая глаз от списка. — И сяду не там, где сидела Каэлиса. Я сяду там, где сидела твоя жена. Потому что я теперь и есть твоя жена, по договору, и мы оба это знаем.

Он чуть двинул челюстью, и я почувствовала, как воздух в кухне стал плотнее. Варден сделал шаг к столу, я подняла голову и встретила его взгляд. У него на щеке, у самой скулы, я заметила царапину — свежую, тонкую, будто кто-то из служанок зацепил его ногтем, когда он проходил мимо, или он сам зацепился за гвоздь. Эта царапина сделала его лицо моложе, и я невольно сглотнула.

— Ты в моем доме, — сказал он тихо, и от этой тихости у меня заныли зубы, — моя власть выше твоего списка.

— Моя власть — в этой кухне, — ответила я, — и в этой лечебнице. По договору. Не выше тебя, не ниже. Рядом. Привыкай.

Я развернула медную ступку, ссыпала в нее сухие листья и начала мять, и ступка отдавала в ладонь ровное тепло, будто тоже хотела работать. На столе рядом лежал мой список, и я знала, что до ужина мне нужно сделать три вещи: сварить чистую мазь, переписать банки в книгу расходов и пришить к фартуку второй карман. Третье было моим капризом, потому что в первом кармане уже лежала детская рубашка с моим гербом, и я не хотела, чтобы она терлась о банку.

Дверь скрипнула. Я не подняла головы. Кухарка так не ходит, кухарка ступает мягко, носком, чтобы не мешать тесту, а этот шаг был тяжелым, мужским, и пахло от него не дождем, а воском и бумагой. Я узнала этот запах раньше, чем увидела вошедшего.

— Ты забыл сказать, — произнесла я, продолжая мять, — за каким столом мне сидеть.

Варден остановился у порога. Он сменил повязку, и теперь его правая ладонь была обмотана чистым бинтом, белым, почти неприличным в этой кухне, где все было в муке и жире. У него в руках был поднос, и на подносе стояла глиняная миска, накрытая полотном, и от нее пахло горячим хлебом и чем-то мясным, и у меня свело желудок, потому что я не ела с утра.

— Я подумал, — сказал он, и голос у него был непривычно ровный, без привычного приказа, — ты не спустишься. И я поднялся.

Я подняла голову. На щеке у него царапина уже подсохла, и рядом, у самой скулы, я увидела тонкую белую полоску старого шрама, которую раньше не замечала, потому что в доме всегда горел свет не с той стороны. Шрам был давний, и от него его лицо делалось чужим, и я невольно отвела глаза.

Он поставил поднос на стол, рядом с моей ступкой, и это было нарушение всех правил его дома, потому что в этой кухне не ели, в ней работали, и он это знал, и я это знала, и мы оба сделали вид, что не заметили.

— За каким столом, — повторила я.

— За хозяйским, — ответил он. — Слева от меня. Не там, где сидела Каэлиса. Она сидела справа, и это была ее ошибка.

Я отложила ступку. Мои пальцы пахли мать-и-мачехой, и я знала, что от этого запаха ему будет трудно дышать, потому что этот запах он терпеть не мог, я помнила это еще по тому браку, который мы оба предпочли забыть. Я поднялась, вытерла руки о фартук и впервые за день посмотрела на него прямо, не из-под ресниц.

— Ты ужинаешь со мной? — спросила я. — В этой кухне?

— Здесь, — сказал он. — Здесь пахнет правильно.

Я села на лавку. Он сел напротив, и между нами была ступка, и хлеб, и моя банка с гусиным жиром, и его перевязанная ладонь, которую он положил на край стола ладонью вверх, и я увидела, что бинт уже чуть розовый по краям, и это значило, что рана открылась снова.

Я молча достала из саквояжа чистую полосу, обмакнула в мазь, которую только что начала мять, и протянула ему через стол.

— Дай руку, — сказала я.

Он посмотрел на мою ладонь, на мазь, на меня, и я видела, как у него дернулась щека. Я знала, что он не даст. Я знала, что он встанет, уйдет, и ужин будет подан в его кабинет, и я снова буду есть одна, потому что так устроен этот дом, и так устроен он сам. Я уже подобрала полосу, чтобы убрать обратно.

Он протянул руку.

Я размотала бинт. Под ним был порез, длинный, ровный, от указательного пальца до самого запястья, и он был свежий, и края его были красные, и я поняла, что он резал что-то сегодня, и не сказал мне. Я наложила мазь, перевязала чистой полосой, затянула узел, и все это время он молчал, и я молчала, и в кухне пахло хлебом и травами, и за окном кто-то из служанок бросил в канаву пустое ведро, и оно грохнуло, и мы оба вздрогнули.

— Спасибо, — сказал он.

Я не ответила. Я налила ему воды из кувшина, налила себе, и мы поужинали молча, и хлеб был горячий, и мясо было жесткое, и я доела все, потому что я не из тех женщин, которые оставляют еду, когда им делают первый за день подарок.

Он смотрел на меня, и я видела, как у него дрогнули пальцы правой руки, той, что была перевязана, и я поняла, что он хочет сказать что-то важное, и не скажет, и от этого его молчание стало почти осязаемым. Потом он развернулся и вышел, и дверь за ним закрылась не хлопком, а тяжелым, ровным ударом, будто он ее придержал.

Я осталась одна. Кухарка неслышно вышла, и я слышала, как она в сенях шепчет что-то прислуге, и я знала, что к ужину весь дом будет знать, что я сидела, когда он вошел. Это была моя вторая маленькая победа, и я записала ее в тот же список, только карандашом, в самом низу, и зачеркнула, чтобы никто не прочел.

За окном начало темнеть. До ужина оставалось два часа, и у меня было ровно столько, чтобы пересчитать все банки, сварить чистую мазь и написать в книге расходов первый свой хозяйственный долг. Я развернула саквояж, достала медную ступку и начала мять сухую мать-и-мачеху, и запах пошел по кухне горький, лечебный, и я вдохнула его, и впервые за весь день у меня перестали дрожать пальцы.

Глава 3. Ключ у двери

Дверь в бухгалтерскую я открыла сама. Тяжелая, дубовая, с коваными петлями, она поддавалась только на три пальца и требовала ровно столько силы, чтобы стражник у ворот не слышал. Замок на ней был без ключа, просто засов, и это меня насторожило больше, чем любые печати.

Внутри пахло слежавшейся пылью, мышиным пометом и тем кисло-сладким запахом, какой бывает у счетных книг, которые трогали мокрыми руками. Я зажгла свою свечу, поставила ее в глиняный подсвечник на пол и присела у нижней полки, где обычно держат расходные реестры. Если совет дома собрался выставлять мне счет за три луны, пусть сначала ответит, кому он три луны платил до меня.

Книга долгов лежала третья слева. Переплет из телячьей кожи, углы стерты, страницы разной высоты, будто их впихивали силой. Я открыла первую запись, потом вторую, третью, и у меня начало неприятно сосать под ложечкой. Не от страха. От той тихой, тупой злости, которая приходит, когда ты видишь, что тебя обобрали на бумаге.

В графе "жена лорда" два года стояли розы и вино, серебряные ленты и новые чехлы для кресел в спальню, в которой я ночевала на кровати с прожженным углом. В графе "невеста Ирт" — за три месяца до меня — ушло втрое меньше, зато там была строчка "ткани для свадебного платья, мануфактура Роговых". Я перечитала фамилию трижды. Роговы. Мой род, мамина линия. Кто-то шил себе свадебное платье из нашей ткани, а потом исчез из книги, как исчезает страница.

Свеча трещала. Я перевернула еще семь листов и увидела, что после записи о "невесте" идут чистые страницы, а потом — сразу мое имя, вписанное другой рукой, с размашистым росчерком казначея, которого я еще не видела. Под моим именем — свадебный обряд, браслеты, ужин для сорока человек, подарки совету, "содержание дома согласно уставу", но ни одного пункта о том, кто платит за мою одежду, комнату и лечебницу, в которую я еще не вошла.

Я выпрямилась, вытерла пальцы о фартук и пошла искать казначея. По дороге заглянула в окно, выходившее во двор. Там стояла служанка Каэлисы — та самая, с ворот — и громко смеялась, показывая кому-то мой браслет-улику, который я утром оставила Ладе в лавке. Значит, они уже знали, как он выглядит. Значит, кто-то его описал. Я сделала себе зарубку в голове: вернуть браслет, зашить в подол, никому не показывать.

Казначей нашелся в винном погребе. Невысокий, сухой, в очках с треснувшей левой линзой, он перебирал бочки и делал вид, что меня не слышит.

— Семь пунктов по моему содержанию, — я положила перед ним раскрытую книгу, — и ни одного расхода на лечебницу, прачечную или мою комнату. Где остальное?

Он поднял голову, снял очки, протер их подолом.

— Все расходы жены лорда проходят через печать дома. Печать у советника Торина Ирт.

— Тогда где печать?

— В кабинете лорда, — он сказал это слишком быстро и снова надел очки. — Я не имею права выдать копию без подписи главы дома.

Я закрыла книгу, прижала ее к груди и пошла в кабинет Вардена. Не потому что верила, что он там, а потому что хотела посмотреть, заперта ли дверь. Дверь была не заперта. Внутри пахло его одеколоном, тем самым, который я когда-то выбирала ему сама — кедр, кожа, горький апельсин. На столе лежал браслет, его парный, с засохшей кровью на застежке, и счет из мануфактуры Роговых за ткань, которой не было ни в одном шкафу дома.

Я взяла браслет. Застежка была вскрыта криво, лезвие соскочило и прорезало кожу. Он сам резал. Не казначей, не советник Торин — он сам взял нож и вскрыл застежку, чтобы ритуал начался. Это меняло все. Это значило, что ему нужно было, чтобы печать сработала, и он не мог попросить об этом ни у кого.

Я положила браслет обратно, аккуратно, застежкой к стене, и вышла, прижимая книгу к себе, как щит. У двери в коридоре стоял Варден, молча, с полотенцем на плече и ссадиной на скуле, от которой тянуло железом и дождем. Мы посмотрели друг на друга, и я впервые за день не отвела взгляд.

Мокрое полотенце на его плече пахло дождем и его кровью, и это раздражало сильнее, чем весь совет дома вместе взятый. Он стоял у двери в кабинет, как будто ждал меня, хотя я знала, что нет. Варден никогда не ждет. Он появляется.

Книга долгов лежала у меня на груди, тяжелая и теплая от моих рук. Я перехватила ее поудобнее, чтобы он видел, что я не собираюсь уступать ему коридор.

— Ты сам резал застежку, — сказала я. Не спросила, сказала. У меня не было сил спрашивать.

Он посмотрел на меня так, словно я ударила его в солнечное сплетение, а потом отвел взгляд к окну, где дождь бил по стеклу мелкой дрожью.

— Было туго.

— У казначея есть ножи. У советника Торина есть перчатки.

— У меня тоже есть ножи.

Это была правда, и именно она делала разговор невыносимым. Он не мог попросить никого. Он не мог признаться совету, что ритуал нужен ему, а не печати. Значит, три луны на моей руке и его кровь на застежке — это его добровольный выбор, за который он собирается заплатить моей жизнью в его доме.

Коридор пах старой известью и мокрой шерстью. Где-то внизу, под лестницей, слышались голоса служанок, и я снова вспомнила ту, с воротами, которая показывала мой браслет-улику во дворе. Лада не отдала бы его чужим. Значит, его описали, а она подтвердила. Это нужно было проверить, но сначала — кабинет.

— Печать твоего дома, — я кивнула на дверь, — на каких условиях проходит содержание жены?

Варден вытащил из кармана смятый лист, протянул мне. Это был не счет, а выписка из устава рода, мелким почерком, с моим именем на полях. Я пробежала глазами: "содержание, одежда, лечение, комната — по печати главы дома. Печать — у советника Торина Ирт. Доступ к печати — через личное разрешение лорда либо через решение совета".