Чужая жена для дракона. Исправление

Я перешагнула порог. В коридоре было холодно, и каменный пол под подошвами холодил так, будто в замке никогда не топили. Ключ от архива я держала в левой руке, обрывок страницы — в правой. Я прошла мимо портрета первой жены лорда Ирта и не подняла глаз. Мне было не до мертвых. Мне было до живых — до моей матери, до ребенка с чужим гербом, до меня самой в этом доме, который не мой и в котором я все равно стояла на своем.

Я вышла из архива, не оглядываясь. Коридор вниз был узким, сырым, и на третьей ступеньке каблук у меня подломился — старый, стоптанный, тот, что я чинила сама три раза и который все равно не хотел держать форму. Я стиснула зубы, чтобы не выругаться вслух, и оперлась свободной рукой о стену. Под пальцами была прохладная штукатурка, и крошка от нее осталась на браслете-улике.

Обрывок страницы жег мне ладонь. Я не стала его разворачивать здесь, в коридоре, где каждый слуга мог вынырнуть из-за поворота с кувшином или с подслушиванием. Я прошла до низкого окна, за которым был виден только кусок задней стены и мокрая от вчерашнего дождя брусчатка, и там, в нише, где когда-то стояла забытая кем-то ваза, я раскрыла ладонь.

Это была не страница. Это был клочок, оторванный неровно, с бахромой на месте, где когда-то была строчка. Чернила на нем выцвели, но фамилия читалась, и дата читалась, и я сама, с моей девичьей фамилией, читалась. Рогова. И рядом — Рогова. Женская рука, мужское имя матери, дата, совпадающая с моей. Под датой кто-то поставил знак вопроса и стер, но знак проступал, как след от вытащенного гвоздя.

Я перечитала трижды. Потом еще раз. В конце клочка было слово «выдана». Остальное было оторвано.

Кухарка вышла из кухни с ведром помоев, увидела меня, замялась и пошла обратно. Я спрятала клочок в карман передника, под ключ от архива и под свой собственный медный знак травницы. В нише стало тесно.

Мне нужна была копия. Не этого клочка — мне нужен был оригинал, или хотя бы запись, где можно прочесть, кому и зачем выдана грамота о моей матери. Я не знала, выдана — это в смысле «выдана замуж», или «выдана из дома», или «выдана на руки». У нас в лавке слово «выдана» чаще всего означало третье: траву выдают покупателю под расписку и под честное слово.

Я вернулась к лестнице и поднялась наверх, в кухню. Кухарка уже стояла у стола и резала хлеб, и при виде меня она не перестала резать, но нож замедлился. Я положила ключ от архива на полку рядом с мешком крупы, там, где казначей его обычно находил по утрам.

— Ложись, — сказала я кухарке. — Я тебя еще не долечила.

Она замотала головой. У нее был такой же упрямый вид, как у меня, когда мне в храме говорили «не лезь в чужую родовую книгу».

— Я не лягу, хозяйка. У меня тесто.

— Тесто подождет. Ожог — нет. Если ты завтра не сможешь держать сковороду, мне придется искать другого повара, а у меня нет денег тебе платить.

Она фыркнула, но пошла за мной к лечебному углу. Я велела ей сесть на низкую табуретку, размотала повязку, осмотрела ожог. Кожа под ней порозовела, опухоль спала, но края все еще были стянуты, и я знала, что без мази с календулой и живицей это заживет неделю, а с мазью — три дня. Я достала из своего узелка баночку с густой желтой мазью, от которой пахло пчелиным воском и немного дымом, и начала накладывать компресс.

— Ты что-то нашла, — сказала кухарка, не поднимая глаз.

Я не ответила. Она усмехнулась:

— У тебя карман оттопырен. И руки пахнут старой пылью, как из верхних комнат, куда нас с самого начала не пускают.

Я перестала размазывать мазь. Посмотрела на нее. Кухарка была из тех, кто не выдаст чужой тайны, если тайна касается ребенка или больного, но выдаст все, что касается хозяйских денег и хозяйского постельного белья. Мне нужно было понять, к какой категории она отнесет мою находку.

— Я нашла клочок, — сказала я. — С моей фамилией и датой. Кто-то вырвал страницу из родовой книги замка.

Она перестала улыбаться.

— Из родовой? — переспросила она. — У нас в роду не рожали чужих.

— У нас, — повторила я. — Не в вашем роду. В моем. Кто-то из моего рода рожал в этом замке, задолго до меня. У него спрашивали, выдана ли ему грамота, и ответили «выдана». Дальше запись оборвана.

Кухарка задумалась. Я знала, что она думает: кому это выгодно, чтобы страница пропала, и кто мог ее вырвать. В этом доме подозревать стоило в первую очередь Торина, во вторую — казначея, в третью — любую женщину, которой было выгодно, чтобы моя фамилия в родовой книге не значилась.

— Никому не говори, — сказала я. — Ни Вардену, ни совету, ни этой Инессе, если она тут появится.

— Инесса здесь, — сказала кухарка тихо. — С утра в малой приемной, с подарками. У нее в корзине пеленки для ребенка и фамильный браслет дома Даль. Я видела, когда несла ей воду.

Я перестала дышать на секунду. Инесса здесь, в замке, с пеленками и с фамильным браслетом, и фамильный браслет — это заявка. Это публичное объявление, что она в этом доме не гостья, а будущая жена.

Я замотала кухарке ожог, велела не снимать повязку до вечера и пошла к себе в лечебный угол. Мне нужно было переписать клочок, пока буквы не стерлись от пота и ткани. Я достала из-под лавки чистый лист, огрызок карандаша, и переписала слово в слово: «Рогова», «выдана», «знак вопроса стерт», «дата совпадает». Под датой я добавила: «запись уничтожена». Перечитала, подумала и добавила: «спросить у казначея, кому выдаются грамоты о браке и о выдаче из дома».

Я спрятала переписанный лист под обложку молитвенника, который нашла тут же, на полке, с засушенной лавандой между страниц. Клочок я убрала обратно в карман передника, к ключу.

На пороге лечебницы стоял Варден. Он не вошел, он ждал. У него в руке была тарелка с кашей и кусок хлеба, и от еды шел пар, и я поняла, что он нес мне завтрак. Он смотрел на меня так, как смотрит человек, который знает, что я что-то нашла, и не хочет спрашивать, потому что тогда придется решать, что с этим делать.