Крылья свободы

— Проклятие! — театрально вздохнул Уилл. — План по саботажу романтической атмосферы провалился.

— Придётся терпеть, — вздохнул Лим. — Ради дружбы мы готовы на жертвы. Даже на чтение Спаркса без иронии. Почти.

Мы снова рассмеялись, и на мгновение мир стал светлее, а тревога — чуть дальше, за пределами этой минуты, полной смеха, тепла и настоящей дружбы.

Мы оживлённо болтали по пути в мою палату — шутили, перебивали друг друга, смеялись над какимито пустяками, которые в обычной ситуации не показались бы смешными. Но сейчас всё звучало иначе: легко, свободно, по-настоящему.

Дошли до палаты, и парни тут же принялись расставлять принесённые угощения на тумбочке, а Уилл торжественно водрузил стопку книг в центр импровизированного стола.

— Ну что, — он хлопнул в ладоши, — время начинать марафон Спаркса!

— Да, Анна, — подхватил Лим, устраиваясь в кресле у кровати, — читай нам начало «Дневника памяти». Прямо сейчас. Немедленно. Это приказ.

Я рассмеялась:

— Приказ? С каких пор вы оба стали моими начальниками?

— С тех пор, как принесли тебе книги и кофе, — невозмутимо ответил Уилл. — Это даёт нам право требовать исполнения культурных обязательств.

— И потом, — Лим поднял палец, — мы проделали такой путь, обошли все этажи, нашли тебя Мы заслужили награду.

— Награду? — я приподняла бровь. — А если я скажу, что хочу сначала выпить кофе и съесть круассан?

— Тогда мы будем сидеть тут и смотреть на тебя с укоризной, — заявил Уилл, картинно сложив руки на груди. — И молчать. Что гораздо страшнее.

— Угрожаете? — я улыбнулась.

— Демонстрируем последствия, — поправил Лим. — Молчание Уилла — это стихийное бедствие. Лучше не испытывай судьбу.

— Ладно, — я покачала головой, всё ещё улыбаясь, — уговорили. Но только начало. Потом я хочу прочитать сама, без свидетелей.

— Договорились, — хором ответили они.

Я открыла «Дневник памяти» и, сделав глубокий вдох, начала читать:

> «Кто я такой? И чем, хотелось бы знать, закончится моя история? >

> Солнце только что взошло, а я уже сижу у окна, и дыхание моей уходящей жизни туманит стекло. Ну и видок у меня, наверное: две рубахи, тёплые штаны, шея замотана шарфом, концы которого заправлены в тёплый свитер — тридцать лет назад его связала мне одна из дочерей. Термостат в комнате жарит на полную, и, однако, в ногах у меня стоит ещё один маленький обогреватель. Он пощёлкивает, рычит и плюётся горячим воздухом, словно миниатюрный сказочный дракон, а мне всё равно холодно...»

Голос звучал тихо, но уверенно. Я читала, а парни слушали, не перебивая. Уилл откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди, и смотрел кудато в сторону окна, будто видел там чтото своё. Лим же, напротив, не отрывал взгляда от меня, слегка склонив голову набок, — в его глазах читалось чтото тёплое, почти трогательное.

Закончив абзац, я подняла глаза:

— Ну как?

— Прекрасно, — тихо сказал Лим. — Звучит поособенному. Как будто это не просто слова, а чтото живое.

— Я уже готов заплакать, — драматично прошептал Уилл, прижимая руку к груди, — но сдерживаюсь ради имиджа.

Мы снова рассмеялись, и я почувствовала, как внутри разливается тепло. Не от книг, не от кофе — от их присутствия. От того, что они здесь. Со мной.

Нашу весёлую идиллию прервал неожиданный звонок. Мелодия резанула слух — слишком резкая, слишком знакомая. Я вздрогнула и машинально потянулась к телефону. На экране высвечивалось контактное имя «Брэк».

Всё хорошее, что сегодня было, потеряло смысл, исчезло напрочь. Улыбка, ещё секунду назад тёплая и живая, застыла и растаяла без следа. В груди будто чтото оборвалось, а ладони мгновенно стали влажными.

Уилл и Лим сразу заметили перемену в моём лице. Их весёлые улыбки тут же погасли.

— Анна? — Лим наклонился вперёд, внимательно вглядываясь в меня. — Всё хорошо?

— Да, да, всё в порядке, — я заставила себя улыбнуться, но получилось жалко, неубедительно.

— Просто... это мой муж. Нужно ответить.

— Может, не сейчас? — осторожно предложил Уилл. — Скажи, что перезвонишь позже.

— Он не отстанет, — тихо ответила я, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Лучше сразу разобраться.

Я глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь в руках.

— Идите, — я кивнула в сторону двери. — Спасибо за всё. Правда, спасибо. Но сейчас мне нужно поговорить с ним наедине.

Лим помедлил, будто хотел чтото сказать, но лишь кивнул и поднялся. Уилл тоже встал, бросил на меня ещё один обеспокоенный взгляд.

— Мы будем недалеко, — тихо сказал он. — Если что — звони.

— Хорошо, — я выдавила улыбку, уже глядя в сторону, на экран телефона, где всё ещё горел контакт «Брэк».

Парни вышли, аккуратно прикрыв за собой дверь. В палате стало слишком тихо — так бывает, когда уходит смех и остаётся только напряжение.

Я посмотрела на телефон — вызов всё ещё шёл. Несколько неотвеченных до этого. Глубоко вдохнула, нажала «ответить» и поднесла трубку к уху.

— Алло, — мой голос прозвучал ровно, почти бесстрастно. Слишком ровно.

— Наконецто! — голос Брэка взорвался в трубке, резкий, грубый, пропитанный раздражением. — Сколько можно не отвечать?! Ты что, оглохла?

— Я была занята, — коротко ответила я, стараясь не выдать эмоций.

— Занята? — он рассмеялся жёстко, без тени веселья. — Чем? Лежишь и смотришь в потолок? Не строй из себя святую, Анна. Ты прекрасно знаешь, о чём я.

Я закрыла глаза, пытаясь сдержать дрожь.

— О чём ты, Брэк? — тихо спросила я.

— Ты забыла, о чём мы договаривались? — его голос стал тише, но от этого звучал ещё страшнее. — Если хоть слово комунибудь проболтаешься... про то, что было... про наркотики... Ты поняла меня, Анна?

Я замерла. Воздух будто сгустился, стал тяжёлым, почти ядовитым.

— Я... я ничего не говорила, — прошептала я.

— Лучше бы тебе не врать, — прошипел он. — Потому что если я узнаю, что ты открыла свой рот... Ты пожалеешь. Очень пожалеешь. Ты меня знаешь.

В трубке раздались гудки — он бросил трубку, не дожидаясь ответа.

Я медленно опустила телефон, чувствуя, как по щекам катятся слёзы. Руки дрожали, дыхание сбилось. Всё тепло, которое подарили мне друзья, растаяло в одно мгновение, сменившись ледяным страхом.

Оглянулась на дверь — она оставалась закрытой. Уилл и Лим не вернулись. Они сдержали слово: дали мне пространство, не стали давить, не пытались вытянуть признания. И от этого на душе стало ещё тяжелее — я осознала, что осталась один на один со своими страхами.

Сжала телефон в ладони, потом положила его на тумбочку рядом с книгами Спаркса. Контраст получился резкий: с одной стороны — истории о любви и надежде, с другой — реальность, пропитанная страхом и угрозами.

Взгляд упал на «Дневник памяти». Я провела пальцем по обложке, словно ища в ней опору. В голове крутились слова Брэка — холодные, жёсткие, безжалостные. Но гдето на краю сознания зашевелилась мысль: а что, если не молчать? Что, если рассказать хотя бы Уиллу и Лиму? Они ведь уже чтото заподозрили...

Но тут же внутри поднялся ледяной ком страха. Нет. Пока рано. Брэк опасен. Он выполнит свои угрозы. Нужно время — время подумать, решить, как действовать дальше.

Я откинулась на подушку, закрыла глаза. В ушах всё ещё звучал его голос. Но теперь к нему примешивался другой звук — тихий, но настойчивый: это билась во мне решимость. Не сейчас. Но скоро. Обязательно скоро.

Все же меня посещали разные мысли: что будет, если я открою рот? Меня бросило в дрожь. Воображение услужливо подкидывало картины — одна страшнее другой. Я отчётливо представила, как Брэк выходит из себя, как его лицо искажается от ярости, как он делает то, о чём только что угрожал. От осознания того, что он на самом деле может сделать, меня охватила паника.

Грудь сдавило, стало трудно дышать. Казалось, воздух в палате вдруг стал густым и вязким — я хватала его ртом, но он не наполнял лёгкие. Перед глазами замелькали тёмные пятна, в ушах зазвенело. Одними словами Брэк приводил меня в такое состояние — что будет, если он начнёт действовать?

Мир поплыл перед глазами, всё пошло кругом. Паника накрывала волнами, каждая следующая — сильнее предыдущей. Я вцепилась в край кровати, пытаясь удержаться в реальности, но тело не слушалось.

Еле нащупала кнопку вызова врача — пальцы скользили, не хотели подчиняться. Нажала её несколько раз подряд, надеясь, что сигнал пройдёт. Потом откинулась на подушку, закрыла глаза и сосредоточилась на дыхании: вдох... выдох... вдох... выдох...

Гдето вдалеке послышались шаги. Ктото вошёл в палату.

— Анна, что случилось? — раздался встревоженный голос медсестры.

Я открыла глаза, попыталась чтото сказать, но голос пропал. Только кивнула в ответ, чувствуя, как накатывает волна облегчения: помощь пришла вовремя.

Глава 6

Анна

Я чувствую, как прихожу в себя. Сознание возвращается рывками — будто ктото дёргает рубильник: то темнота и невесомость, то проблески ощущений.

Слышу далёкий, но очень знакомый и тёплый голос:

— Почему же ты не хочешь признаться? От чего ты так боишься? Я бы помог тебе, я бы спас тебя... Почему ты себя губишь?

Кажется, это голос Зейда. В нём столько искренней боли и тревоги, что сердце сжимается даже сквозь пелену беспамятства.

Пытаюсь открыть глаза — но вокруг всё та же вязкая, густая темнота. Она не пропускает свет, не даёт сориентироваться. Где я? Что со мной?

Пробую пошевелить руками — и понимаю, что они будто в тисках. Не могу ни поднять их, ни согнуть пальцы. Паника подступает к горлу, но я заставляю себя дышать ровно. Вдох. Выдох. Ещё раз.

— Зейд... — пытаюсь произнести я, но вместо слов вырывается лишь хриплый шёпот.

— Тише, тише, — его голос становится ближе, будто он наклоняется ко мне. — Не трать силы. Ты в безопасности. Ты в больнице. У тебя был сильный приступ.

Больница. Приступ. Слова медленно укладываются в голове, складываясь в картину. Звонок Брэка. Страх. Паника. Кнопка вызова врача... Всё возвращается.

— Открой глаза, Анна, — мягко просит Зейд. — Ты можешь. Я здесь.

Я сосредотачиваюсь, собираю все силы и наконец заставляю веки подняться. Сначала вижу только размытые пятна света, но постепенно очертания становятся чётче.

Передо мной — лицо Зейда. Он сидит рядом с кроватью, склонившись надо мной. В его глазах — тревога, но он улыбается. Улыбка выходит немного дрожащей, но от этого она кажется ещё более настоящей.

— Привет, — шепчу я.

— Привет, — он берёт мою руку, осторожно, будто боится сломать. — Ты напугала нас всех.

Я пытаюсь вспомнить, что было после того, как нажала кнопку вызова.

— Сколько... сколько я была без сознания?

— Всего несколько минут, — успокаивает он.— Но этого хватило, чтобы перепугать медсестру, а она, в свою очередь, позвонила мне. Точнее, сначала я ей позвонил.

Я хмурюсь, пытаясь уловить суть.

— Ты позвонил? Но откуда ты...

Зейд чуть смущённо пожимает плечами:

— Я попросил медсестру сообщать мне обо всём необычном. Подкупил её небольшим бонусом — парой билетов на концерт её любимой группы и коробкой конфет. Она согласилась: мол, если чтото пойдёт не так, сразу даст знать. И вот... она позвонила, как только увидела, что у тебя сбилось дыхание и подскочило давление.

Я молча смотрю на него. В груди чтото теплеет. Он не просто оказался здесь случайно — он организовал систему, чтобы быть в курсе моего состояния. Чтобы успеть прийти на помощь.

— Ты... ты всё это устроил ради меня? — тихо спрашиваю я. — Конечно, — просто отвечает Зейд. — Я же обещал, что буду рядом. И я держу обещания.

Тело всё ещё слабое, но паника окончательно отступает. Рядом Зейд — человек, который не просто пришёл, а заранее позаботился о том, чтобы оказаться рядом в нужный момент.

— Ты сказал... что мог бы мне помочь, — вспоминаю я его слова из полузабытья. — Почему ты так уверен?

Зейд смотрит на меня долго и серьёзно.

— Потому что ты не одна, Анна, — говорит он. — И никогда не была. Пора перестать всё держать в себе. Давай начнём с самого начала. Расскажи мне всё. Без утайки.

Я закрываю глаза на мгновение, собираясь с духом. Страх всё ещё гдето рядом, шепчет о последствиях, о гневе Брэка Но теперь рядом есть ктото, кто готов выслушать. Ктото, кому, кажется, можно довериться.

Я решила рассказать ему всё. Всё до последней капли. Его присутствие вселило в меня уверенность, и я была уверена, что он мне поможет.

— Хорошо, — выдохнула я, сжимая пальцами край одеяла. — Я начну с самого начала...

Зейд молча кивнул, подвинул стул ближе к кровати и взял мою руку. Его ладонь была тёплой и твёрдой — в ней чувствовалась опора, которой мне так не хватало все эти месяцы.

— Брэк впервые предложил мне это под видом успокоительного, — начала я тихо. — В тот период я сильно депрессировала: положение в семье было невыносимым, постоянная нехватка денег, порой даже еды не хватало. Я была измотана, разбита И он сказал, что это поможет мне расслабиться, забыть обо всём хотя бы на пару часов.

Голос дрожал, но я заставила себя продолжать. Зейд не перебивал — только чуть сильнее сжал мою руку, словно говоря: «Я здесь. Я слушаю».

— Сначала было всего пару раз Потом я пыталась уйти. Ушла даже — на неделю, может, чуть больше. Но он нашёл меня, уговорил вернуться. Сказал, что изменится, что всё будет подругому. И я поверила. Наивная...

Я закрыла глаза, вспоминая тот момент — как уговаривала себя, что теперь всё наладится. Как пыталась найти оправдания его поступкам.

— Дальше стало только хуже, — продолжила я. — Когда я отказывалась в близости, он предлагал эту гадость. Если я отказывалась и от неё — он бил. А я обманывала себя тем, что теперь я независимая, что решаю сама. Но это совсем не так. Ничто не было моим решением. Ничто.

Слеза скатилась по щеке, но я не стала её вытирать. Впервые за долгое время я говорила правду — вслух, комуто, кто был готов её услышать.

— Последние дни всё только усилилось, — голос стал совсем тихим. — Он стал ещё жёстче, ещё требовательнее. Требовал полного подчинения. Угрожал, что если я хоть комуто скажу хоть слово — он сделает так, что я пожалею. И я верила. Потому что видела, на что он способен.

Зейд молчал долго. Его лицо стало жёстким, в глазах вспыхнул холодный огонь — не гнева, а решимости. Он отпустил мою руку лишь на мгновение, чтобы достать платок и аккуратно вытереть слёзы с моих щёк.

— Прости, что не вмешался раньше, — произнёс он глухо. — Прости, что позволил этому зайти так далеко.

— Ты не мог знать, — я покачала головой. — Я никому не говорила. Прятала синяки, придумывала истории про случайные падения...

— Больше не нужно, — перебил он твёрдо. — Больше никаких историй, никакого страха. Мы чтонибудь придумаем. Я не позволю ему и дальше тебя мучить.

Он встал, наклонился и осторожно, почти невесомо, коснулся губами моего лба.

— Отдыхай сейчас, — сказал он мягче. — Восстанавливайся. А я займусь делом. Договорились?

Я кивнула, чувствуя, как тяжесть, давившая на плечи годами, понемногу начинает отпускать. Впервые за долгое время я не чувствовала себя одинокой.

— Спасибо, — прошептала я.

— Не за что, — улыбнулся он. — Спи. Я буду рядом.

И впервые за много месяцев я уснула спокойно — зная, что ктото охраняет мой сон.

Между мной и Зейдом повисла тишина на несколько секунд. Потом в палату прошёл доктор Темпелман. При его виде стало тепло — я вспомнила, как он не выдал меня Брэку после того, как я ему всё рассказала. Он смотрел на меня, потом на Зейда, потом на стаканчик кофе, который принесли парни.

— Кому было велено не принимать кофеин, или, Анна, вы захотели тут задержаться надолго? — говорил он с долей шутки.

Я попыталась объяснить ему, что это от парней, но я не успела притронуться.

Зейд наблюдал за нами и молчал. Доктор достал фонендоскоп, проверил сердцебиение, потом пульс. Движения его были уверенными, отточенными — будто он делал это тысячу раз.

После он достал пузырёк с таблетками, сказал, что это несильное успокоительное, и что мне стоит его сразу же принять. Я машинально взяла пузырёк, пальцы слегка дрожали.

Немного погодя доктор посмотрел на Зейда со спрашивающим взглядом. Я метнула взгляд к Зейду — и он кивнул. Я не могла понять, что происходит. Воздух в палате будто сгустился, стал тяжелее.

И потом мистер Темпелман заговорил:

— Анна, Зейд знает всё. Я его уведомил об этом в тот же день, когда вас привезли.

Мир на мгновение замер. Звук собственного дыхания, тиканье часов на стене, даже биение сердца — всё будто отключилось.

Зейд всё знал.

А я-то думала, что нашла в себе силы открыться хоть комуто. Думала, что делаю шаг навстречу доверию, что наконец решаюсь рассказать правду — и это будет *мой* выбор. А вышло, что он всё знал.

Всё это время. Мною овладели одновременно стыд и злость. Стыд — потому что обо мне говорили за спиной, обсуждали мою боль, мои слабости, как будто я — тема для беседы, а не живой человек. Злость — потому что меня лишили права самой решать, кому и когда открывать душу.

Я подняла глаза на Зейда. Он сделал шаг ко мне, открыл рот, будто хотел чтото сказать, но я отвернулась. В груди клокотало: обида, разочарование, ощущение предательства. Как он мог? Почему не сказал? Почему смотрел на меня с этой своей понимающей улыбкой, будто ничего не изменилось?

Доктор Темпелман, заметив мою реакцию, мягко положил руку мне на плечо:

— Анна, послушайте... Он молчал не изза равнодушия. Он молчал, потому что ждал, когда *вы* будете готовы говорить. Это было ваше право — рассказать тогда, когда почувствуете, что можете. И он уважал это право.

Я сжала край одеяла, пытаясь унять дрожь в руках. Слова доктора доносились будто издалека. Внутри всё ещё бушевало, но гдето на краю сознания зарождалась мысль: а что, если он прав? Что, если Зейд действительно ждал — терпеливо, молча, — пока я сама решусь?

Зейд тихо подошёл ближе и тихо, но твёрдо произнёс:

— Я ждал. И буду ждать столько, сколько нужно. Но теперь я здесь — и я не уйду.

Я закрыла глаза, сделала глубокий вдох. Эмоции всё ещё рвались наружу, но в его голосе было чтото такое, что заставило меня хотя бы на секунду остановиться и прислушаться — не к словам, а к тому, что за ними.

Всё же поддалась эмоциям и резко предъявила:

— Я хочу побыть одна, а дальше — поспать. Поговорим об этом потом.

В голосе прозвучала такая твёрдость, что даже меня это удивило. Но за этой твёрдостью пряталось другое — хрупкость, уязвимость, страх потерять контроль. Сейчас от меня можно было ожидать всего что угодно: слёз, криков, истерики — и я не хотела этого показывать ни доктору, ни Зейду.

Доктор Темпелман замер на мгновение, внимательно всмотрелся в моё лицо — будто пытался прочесть то, что я пыталась скрыть. Его взгляд смягчился. Он слегка кивнул, будто понял без слов.

— Хорошо, Анна, — тихо произнёс он. — Отдых сейчас — самое важное. Мы вернёмся позже.

Он бросил короткий взгляд на Зейда, едва заметно качнул головой — тот понял без слов.

Зейд сделал шаг ко мне, словно хотел чтото сказать, протянуть руку, успокоить. Но остановился. В его глазах мелькнуло чтото болезненное — сожаление, вина, может быть, даже страх. Он сжал губы, кивнул и отступил.

— Мы будем рядом, если понадобится, — тихо сказал он. — Просто позови. К моему удивлению, они, немного поразмыслив, удалились. Доктор вышел первым, чуть придержав дверь для Зейда. Тот обернулся на пороге, задержал взгляд на мне ещё на секунду — долгий, тяжёлый взгляд, полный невысказанных слов, — и вышел следом. Дверь тихо щёлкнула замком.

Я осталась одна.

Тишина накрыла комнату, как тяжёлое одеяло. Я откинулась на подушку, закрыла глаза и глубоко вздохнула. Грудь всё ещё сжимало от обиды, в горле стоял ком, но теперь, когда я была одна, эмоции начали понемногу утихать.

Медленно, осторожно я провела рукой по лицу — щека оказалась влажной. Одна слеза всётаки скатилась, пока я старалась держать себя в руках. Я вытерла её, вздохнула ещё раз и подтянула одеяло повыше.

«Они знали, — мысленно повторила я. — Зейд знал всё это время».

Мысль больше не жгла, как в первые секунды, а пульсировала гдето внутри — не так остро, но настойчиво. Но сейчас не было сил разбираться в этом. Не было сил злиться, обижаться, думать.

Я повернулась на бок, свернулась калачиком и закрыла глаза. Дыхание постепенно выравнивалось. Гдето далеко, за стенами палаты, слышались шаги, приглушённые голоса, писк приборов — но всё это отдалялось, становилось нереальным.

Сон подкрадывался незаметно, обволакивал, дарил передышку. И впервые за долгое время я позволила себе отпустить всё — просто отключиться, раствориться в темноте и тишине.

Я не помню, как провалилась в сон.

Утром меня разбудил визит моего отца и Мии. Сквозь полудрёму я услышала знакомый звонкий голос, потом ощутила, как ктото осторожно, но настойчиво теребит меня за руку.

— Мама! Мама, просыпайся! — Мия уже взобралась на кровать и обняла меня, прижавшись всем телом. Её тёплые маленькие руки обхватили мою шею, а светлые волосы щекотали щёку. — Ты наконец проснулась! Я так скучала!

Я приоткрыла глаза и улыбнулась, несмотря на тяжесть в голове после беспокойного сна. Прижала дочку к себе, вдохнула знакомый запах её волос — ванили и детского шампуня.

— Мия... — голос прозвучал хрипло, но я постаралась добавить в него как можно больше тепла. — Моя маленькая принцесса.Как же я рада тебя видеть.

Она отстранилась, чтобы посмотреть мне в лицо, и я впервые за долгое время внимательно вгляделась в её глаза. Один — яркоголубой, словно весеннее небо, второй — изумруднозелёный, как первые листочки на деревьях. Эта необычная смесь всегда напоминала мне о чёмто волшебном, будто сама природа решила отметить её как особенную.

— Ты выглядишь уставшей, — серьёзно сказала она. — Но ничего, я принесла тебе рисунок! Смотри!

Она порылась в своём маленьком рюкзачке, вытащила сложенный вдвое лист бумаги и торжественно развернула его передо мной. На рисунке были мы втроём — я, она и папа — на фоне огромного солнца и зелёной травы. Все улыбались, а над нами летали разноцветные птицы.

— Это мы на пикнике, — пояснила Мия. — Я нарисовала, чтобы ты быстрее поправилась. Папа сказал, что ты просто отдыхаешь, но я знаю — ты болела. И я молилась, чтобы ты была здорова.

Её искренность ударила прямо в сердце. Я сглотнула комок в горле, разгладила рисунок и поцеловала её в лоб.

— Спасибо, солнышко. Это самый красивый рисунок на свете. Он уже помогает мне чувствовать себя лучше.

Мия просияла и снова обняла меня, на этот раз крепче. Её глаза — один голубой, другой зелёный — сверкнули радостью, и в этот момент они показались мне двумя окнами в какойто добрый, чистый мир, где нет места боли и страху.

— Правдаправда? — переспросила она, чуть отстранившись, чтобы убедиться, что я не просто утешаю её. — Ты точно чувствуешь себя лучше?

— Точно, — я улыбнулась, стараясь, чтобы улыбка получилась как можно более уверенной. — С тобой рядом я выздоравливаю в два раза быстрее.

— Тогда я буду сидеть тут всегда! — заявила Мия с детской непосредственностью и устроилась рядом, прижимаясь щекой к моему плечу.

Я посмотрела на отца — он стоял у изголовья кровати, слегка запыхавшийся, наверное, пытался угнаться за Мией. Его лицо, обычно строгое и сдержанное, сейчас выражало облегчение. Он неловко переминался с ноги на ногу, потом подошёл ближе.

— Ну, вижу, худшее позади, — произнёс он хрипловатым голосом. — Доктор Темпелман звонил, сказал, что состояние стабилизировалось. Но предупредил — никаких волнений.

— Пап, — я поймала его взгляд, — спасибо, что привёз Мию. Это... это действительно помогает.

Он кивнул, чуть улыбнулся и положил руку на плечо внучки.

— Она не давала мне покоя, пока не согласились приехать, — сказал он. — «Мама ждёт, мама скучает», — передразнил он её тон, и Мия звонко рассмеялась.

— Конечно, ждёт! — она повернулась к дедушке. — Мама всегда меня ждёт, даже когда болеет. Правда, мама?

Я притянула её к себе и прошептала на ухо:

— Конечно, правда. Я всегда тебя жду, моя хорошая. Всегда.

Мия довольно вздохнула, устроилась рядом со мной и потянула свой рисунок, чтобы показать ещё какието детали. А я закрыла глаза на мгновение, чувствуя, как внутри чтото оттаивает. Рядом с ней тревога и обида отступали, оставляя место простому, чистому счастью.

Отец молча наблюдал за нами, потом тихо кашлянул.

— Мы не будем тебя утомлять, — сказал он. — Посидим немного, поболтаем о пустяках, да, Мия?

— Да! — радостно согласилась она. — Я расскажу маме, как мы с дедушкой кормили уток в парке!

И она начала свой рассказ — сбивчиво, с восторженными паузами и жестикуляцией, а я слушала, гладила её по волосам и впервые за долгое время чувствовала себя... целой.