Крылья свободы

— Помни, Анна: ты не одна. Мы рядом.

Я кивнула, чувствуя, как внутри крепнет решимость. Впервые за долгое время я действительно в это поверила. Тепло от их присутствия ещё долго оставалось со мной, даже когда дверь за ними закрылась. Я закрыла глаза, и на губах сама собой появилась улыбка — слабая, но настоящая.

Речь о маме не зашла — значит, папа ещё не рассказал ей о том, что я в больнице. Не хочу и её пугать. Да ещё она всех на уши поставит: обзвонит родственников, поднимет на ноги друзей, устроит целое расследование Лишняя огласка мне точно не нужна. От одной мысли об этом внутри всё сжималось. Я представила, как мама врывается сюда с тревожным взглядом, начинает расспрашивать врачей, требовать объяснений... Нет, пока лучше оставить всё как есть.

Стук в дверь привёл меня в реальность. Я выпрямилась на кровати, поправила одеяло и тихо произнесла:

— Войдите.

В палату вошёл доктор Темпелман. Он закрыл за собой дверь и подошёл к моей кровати с привычной доброжелательной улыбкой, но в глазах читалась настороженность — будто он пытался оценить моё состояние с первого взгляда.

— Как вы себя чувствуете, Анна? — спросил он, останавливаясь у изголовья.

Я пожала плечами:

— Лучше. Гораздо лучше, чем вчера. Спасибо вам... за всё.

Доктор слегка наклонил голову, изучающе посмотрел на меня:

— Вижу, визит дочери пошёл на пользу. Это очень важно — чувствовать поддержку близких.

Я невольно улыбнулась, вспоминая тёплые объятия Мии-Арии:

— Да, она... она чудо. Её присутствие словно стирает все тревоги.

Доктор кивнул, достал блокнот и ручку:

— Это хорошо. Эмоциональное состояние не менее важно, чем физическое. Расскажите подробнее: как спалось? Были ли тревожные мысли? Что ощущаете сейчас?

Я на мгновение задумалась. Говорить правду или смягчить? Но чтото в спокойном взгляде доктора подсказало: лучше быть честной.

— Спала неглубоко, — призналась я. — Всё время казалось, что вотвот чтото случится. Но после того, как пришли папа и Мия, стало легче. Сейчас... сейчас я чувствую надежду. Впервые за долгое время.

Доктор записал чтото в блокнот, затем поднял на меня глаза:

— Это отличный знак, Анна. Надежда — мощный ресурс. И поддержка семьи — тоже. Я рад, что у вас есть те, кто рядом.

Он сделал паузу, словно подбирая слова:

— Я понимаю, что вы не хотите лишней огласки. Можете рассчитывать на мою сдержанность. Ваша конфиденциальность — мой приоритет.

Моё сердце дрогнуло. Я почувствовала, как к глазам подступают слёзы, но сдержала их.

— Спасибо, доктор, — прошептала я. — Это... очень много для меня значит.

Доктор мягко улыбнулся:

— Отдыхайте. Через пару часов зайду снова. Если чтото понадобится раньше — не стесняйтесь нажать кнопку вызова. Договорились?

— Договорились, — я кивнула, и впервые за много дней ощутила нечто похожее на облегчение.

Он ещё раз ободряюще кивнул и направился к двери. Когда ручка повернулась, я не выдержала:

— Доктор...

Он обернулся.

— Спасибо, что не сказали Брэку правду, — выпалила я почти шёпотом.

Доктор на мгновение замер, затем спокойно ответил:

— Моя задача — помогать пациентам. А помощь бывает разной. Поправляйтесь, Анна.

Дверь закрылась за ним, а я откинулась на подушку. В груди разливалась непривычная лёгкость. Может быть, я действительно смогу это сделать. Смогу защитить себя и свою дочь. Шаг за шагом.

Мысли направились к Зейду. Да, мы с ним ладили и даже сдружились — пусть и не по классическим канонам дружбы, а както поособенному: через шутки в неловких ситуациях, короткие кивки понимания без слов, случайные встречи в коридоре, которые почемуто всегда заканчивались разговором дольше, чем планировалось.

Но почему он так паниковал? Он не хотел этого мне показывать — старался держаться ровно, говорил спокойно, почти буднично. Но ято видела. Его глаза — в них мелькнуло чтото слишком яркое, слишком живое, чтобы это было просто дежурным беспокойством. Беспрестанно дёргались брови, чуть подрагивали уголки губ, будто он боролся с собой: сказать больше или промолчать, подойти ближе или остаться на расстоянии.

Я невольно поднесла руку к груди, словно пытаясь уловить отголосок того тепла, что исходило от него в тот момент. Переживал ли он за меня? Понастоящему, искренне? Не как коллега, не как знакомый, а как человек, которому не всё равно?

Эта мысль заставила сердце сжаться — то ли от тревоги, то ли от непривычного, почти забытого чувства благодарности. В последнее время я так привыкла к холоду, к расчёту, к словам, за которыми скрывались совсем иные намерения, что искренняя забота казалась чемто почти нереальным.

«Почему именно он?» — пронеслось в голове.

Почему не ктото из тех, кто должен был быть рядом по умолчанию? Почему не Брэк, который носит звание моего мужа? Почему не те, кто годами кивал мне с улыбкой, но отворачивался, стоило мне оступиться?

А Зейд... Он просто был. И переживал. И не скрывал этого до конца — как ни пытался.

Я закрыла глаза, вспоминая его взгляд. В нём не было жалости — только тревога и какаято твёрдая решимость. Будто он уже принял для себя какоето решение: «Я буду рядом. Что бы ни случилось».

И от этой мысли внутри чтото оттаивало. Медленно, осторожно, как первый росток под весенним солнцем.

Может, я всё ещё слишком уязвима, чтобы доверять таким ощущениям. Может, я просто хватаюсь за любую ниточку тепла в этом ледяном мире. Но сейчас, лёжа в этой тихой палате, я позволила себе поверить: есть люди, которые могут стать опорой. И, кажется, Зейд — один из них.

Я глубоко вздохнула, чувствуя, как напряжение, сковывавшее плечи, понемногу отпускает. Впервые за долгое время в голове не было страха. Только тихая, осторожная надежда — тонкая, хрупкая, но живая.

Так хотелось отвлечься, что я бы с огромной охотой слушала бы словесные перепалки Уилла и Лима — их вечные подколы, споры о том, кто лучше готовит кофе, и дискуссии о самых нелепых теориях вселенной. Стоило только представить, как Уилл в своей обычной манере закатывает глаза, а Лим с серьёзным видом выдвигает очередную абсурдную гипотезу, — и на губах сама собой появлялась улыбка.

В этот момент дверь тихо приоткрылась, и в палату вошла медсестра — молодая женщина с доброжелательной улыбкой и аккуратно собранными в пучок волосами. В руках у неё был мой смартфон, который настойчиво вибрировал и мигал экраном.

— Анна, вам звонок, — мягко сказала она, протягивая телефон. — Вы будете отвечать?

Моё сердце на мгновение замерло. Внутри всё сжалось: а вдруг это Брэк? Что, если он узнал чтото лишнее? Что скажет? Что потребует?

— Я... не уверена, — я нервно сглотнула, глядя на экран. — Кто это?

Медсестра взглянула на дисплей и улыбнулась чуть шире:

— Номер с пометкой «Уилл-шут». Похоже, ктото решил вас подбодрить.

Я выдохнула с облегчением и кивнула:

— Да, я отвечу. Спасибо.

Приняла телефон, и какова была моя радость, когда я увидела знакомое контактное имя! «Уилл-шут» — только он мог так себя назвать. Я сразу заулыбалась и нажала на кнопку видеовызова.

На экране тут же появились лица Уилла и Лима. Они сидели гдето в кафе: на столе перед ними дымились кружки, а на заднем плане виднелись полки с книгами.

— Ну наконецто! Мы уже думали, ты решила устроить марафон сна на неделю. Как ты, спящая красавица?

— Почти. Но, кажется, вы меня разбудили раньше.

— Разбудили? Мы тебя спасли от скуки! Без нас ты бы уже начала считать трещины на потолке.

— И составила бы их каталог. Анна-Стейси Дженнер— исследователь трещин больничных потолков. Звучит как тема диссертации.

— А вы бы стали моими научными руководителями?

— Конечно. Я бы отвечал за теоретическую часть: «Классификация трещин по степени унылости».

— А я — за практическую: «Как превратить трещину в произведение искусства с помощью скотча и фантазии».

— Звучит многообещающе. Но пока я не готова к такому уровню творчества.

— Значит, будем тренировать воображение. Анна, представь: ты в тропическом лесу, вокруг бабочки, пахнет орхидеями

— ...а рядом бегает Лим в костюме бабочки и пытается поймать одну из них сачком.

— Это была медитативная визуализация, Уилл! А ты всё испортил.

— Но стало веселее. Спасибо вам. Честно, я так рада вас видеть.

— Мы тоже рады, Анна. И хотим, чтобы ты знала: мы рядом. Даже если не физически. И даже если Лим решит провести эксперимент по превращению больничной палаты в тропический рай.

— Эксперимент уже в разработке. Завтра пришлю план: орхидеи, бабочки, сачок и, возможно, небольшой фонтан.

— Только без фонтанов, пожалуйста. А то медсестра меня выгонит.

— Ладно, без фонтанов. Но обещаем ещё много видеозвонков. И словесных перепалок, разумеется.

— Исключительно высокого качества!

Мы ещё немного поболтали, смеялись, строили нелепые планы на будущее — и с каждой минутой мне становилось легче. Тревога отступала, а на её место приходило ощущение тепла и поддержки.

Когда разговор подошёл к концу, я отключила звонок и откинулась на подушку. В груди разливалась непривычная лёгкость. Может, всё и не так безнадёжно, если рядом есть такие люди?

Ох уж эти парни — они дополняют друг друга великолепно. Уилл с его острым, чуть саркастичным юмором, который всегда разряжает обстановку, и Лим с его нарочитой серьёзностью и абсурдными идеями, которые почемуто кажутся ещё смешнее именно изза этого контраста.

Я смотрела на погасший экран телефона и невольно улыбалась, вспоминая их лица, интонации, жесты. Как Уилл закатывал глаза на очередную «научную теорию» Лима, а тот, не замечая иронии, с важным видом развивал свою мысль. Как они перебрасывались фразами, будто играли в теннис — быстро, ловко, без пауз. И как оба, несмотря на всю эту шутовскую игру, смотрели на меня с неподдельной заботой.

«И что бы я без них делала?» — подумала я, и в груди разливалась тёплая волна благодарности.

В последнее время я так привыкла быть одна в своих проблемах, прятать тревогу за вежливой улыбкой, делать вид, что всё под контролем А они просто взяли и ворвались в эту тишину своими звонками, шутками, нелепыми планами. Не спрашивали разрешения — просто пришли и сказали: «Мы здесь. Ты не одна».

Я откинулась на подушку, закрыла глаза и снова прокрутила в голове наш разговор. Их голоса звучали так живо, будто они всё ещё были рядом. И впервые за долгое время я почувствовала не просто поддержку — а настоящую, искреннюю дружбу. Без условий, без скрытых мотивов, без ожидания чегото взамен.

Вспомнилось, как пару месяцев назад, когда всё только начало рушиться, я случайно встретила Уилла в коридоре офиса. Он тогда не стал задавать вопросов, не начал утешать банальными фразами. Просто предложил: «Пойдём выпьем кофе. И не тот бурду из автомата, а нормальный — я знаю одно место». И мы ушли, оставив позади все эти напряжённые взгляды и перешёптывания. А потом Лим присоединился к нам, начал рассказывать какуюто историю про эксперимент с выращиванием кактуса в банке изпод газировки — и я вдруг поймала себя на том, что смеюсь. По-настоящему.

Теперь я понимала: это не просто случайные встречи и весёлые разговоры. Это опора. Они стали той тихой гаванью, куда можно причалить, когда штормит. Где не будут осуждать, не станут давить, а просто примут такой, какая я есть — уставшей, напуганной, потерянной, но всё ещё живой.

Я глубоко вздохнула, ощущая, как напряжение, годами копившееся внутри, понемногу отпускает. В голове сами собой складывались слова — не вслух, а гдето глубоко внутри, как клятва:

«Спасибо вам. За то, что вы есть. За то, что не дали мне утонуть в этом одиночестве. За то, что научили снова улыбаться — даже тогда, когда казалось, что уже не получится».

За окном шелестели листья, в коридоре слышались приглушённые шаги медперсонала, а я лежала и чувствовала, как во мне крепнет новая решимость. Я больше не буду прятаться. Я буду бороться — за себя, за Мию, за своё право на спокойную жизнь. И теперь я знаю: если станет тяжело, я смогу поднять трубку и набрать номер с пометкой «Уиллшут». Потому что они — моя команда. Мои друзья. И с ними я справлюсь.

От мыслей меня отрывает человек, появившийся в дверном проёме, — Зейд. Он смотрелт на меня, в руках у него был букет полевых цветов — не пафосных роз, а простых, нежных, с тонкими стеблями и яркими лепестками, — и пакет, видимо, с фруктами.

Я замерла на мгновение, застигнутая врасплох этим неожиданным, но таким тёплым зрелищем. В груди чтото дрогнуло, расправилось, словно сжатая пружина, и на смену привычному напряжению пришло яркое чувство радости — настолько сильное, что описать его было почти невозможно.

Моя широкая и искренняя улыбка, наверное, сказала ему больше, чем любые слова: он желанный гость, его присутствие здесь — как глоток свежего воздуха. Зейд улыбнулся в ответ, и в этой улыбке было что-то такое... настоящее, без масок и ролей.

Он прошёл ко мне, поставил цветы в вазу — те сразу наполнили палату лёгким, едва уловимым ароматом лета, — а пакет аккуратно положил рядом. Затем подошёл ближе, слегка наклонился и поцеловал меня в лоб, одновременно приобнимая за плечо.

Как тепло. Как приятно. Неожиданно.

В этом жесте не было ни намёка на чтото большее — только забота, простая и чистая, от которой на глаза чуть не навернулись слёзы. Я вдруг осознала, как давно никто не прикасался ко мне вот так — не с требованием, не с упрёком, а просто чтобы поддержать, показать: «Я рядом».

Зейд отстранился, но не отошёл, а остался стоять рядом, внимательно осматривая моё лицо, будто сверяясь с какойто внутренней картой моего состояния.

— Хорошо выглядишь, — сказал он тихо. — Я рад.

— Спасибо, — ответила я, стараясь унять дрожь в голосе.

— Положительные эмоции? — переспросил он, чуть склонив голову.

— Да, — я невольно улыбнулась шире. — Наши «клоунчики» звонили только что, подняли настроение как следует. Уилл и Лим устроили целый спектакль по видеосвязи.

— О, это в их духе, — Зейд усмехнулся, и его глаза на мгновение засветились теплом. — Готов поспорить, Лим выдвигал какуюто безумную теорию, а Уилл изо всех сил пытался её высмеять, но всё равно слушал с интересом.

Я рассмеялась:

— В точку. Лим всерьёз предлагал превратить мою палату в тропический рай с орхидеями и бабочками, а Уилл тут же начал обсуждать, как замаскировать сачок для бабочек под элемент декора.

— Классика, — Зейд покачал головой, но улыбка не сходила с его лица. — Они знают, как тебя развеселить.

На мгновение повисла пауза — не неловкая, а уютная, наполненная тем особым пониманием, которое возникает между людьми, когда слова уже не нужны.

— Знаешь, — тихо сказала я, глядя ему в глаза, — спасибо. Не только за цветы и фрукты. За то, что ты... просто есть. Что не боишься прийти, не ждёшь от меня чегото, а просто... поддерживаешь.

Зейд на секунду замер, потом мягко сжал моё плечо:

— Анна, ты заслуживаешь того, чтобы рядом были люди, которым не всё равно. И я рад быть одним из них.

Его слова прозвучали так просто и в то же время так весомо, что внутри чтото окончательно отпустило. Впервые за долгое время я почувствовала не просто поддержку — а настоящую человеческую связь. Ту, что даёт силы вставать по утрам, улыбаться вопреки всему и верить, что впереди может быть что-то хорошее.

— Я... — я запнулась, пытаясь подобрать слова, но в итоге просто сказала: — Я очень ценю это. Правда.

Зейд кивнул, и в его взгляде мелькнуло чтото тёплое, почти отеческое. Он сел на стул рядом с кроватью, и мы ещё долго говорили — ни о чём и обо всём сразу: о пустяках, о детстве, о том, как пахнут первые весенние цветы, о том, что даже в самой тёмной ночи есть место для звёзд.

И с каждым словом, с каждой улыбкой я чувствовала, как во мне крепнет новая сила. Сила не одиночества, а связи. Сила не страха, а надежды.

Но тут взгляд Зейда стал суровым. Он помолчал, словно взвешивая каждое слово, провёл рукой по волосам — жест, выдававший его беспокойство, — и, немного поразмыслив, сказал:

— Анна, это переутомление — физическое и эмоциональное. Может, тебе нужна помощь какогото психолога или психотерапевта? Мы найдём знающего толк в этом деле. Ты только скажи.

Я резко ответила ему отказом, стараясь говорить уверенно, почти небрежно:

— Нет, Зейд, не нужно. Правда, всё в порядке. Просто немного устала, вот и всё.

По мне пробежалась дрожь — едва заметная, но предательская. Я была в ужасе от того, что Зейд может узнать хоть долю правды. Этого я не хотела ни в коем случае. Он не должен знать. Это лишнее. Слишком личное. Слишком опасное.

В голове вихрем пронеслись мысли: «А если он начнёт задавать вопросы? А если догадается, что дело не в усталости? Что тогда? Он перестанет видеть во мне сильную женщину — увидит лишь сломанную, испуганную, неспособную справиться с собственной жизнью».

— Ты уверена? — Зейд не сводил с меня внимательного взгляда, и в его глазах читалось не просто беспокойство — там была насторожённость. Он чтото подозревал. Или догадывался больше, чем показывал.

— Абсолютно, — я заставила себя улыбнуться, хотя губы чуть дрожали. — Просто нужно отдохнуть, выспаться. И всё наладится.

Зейд медленно кивнул, но я видела — он не до конца поверил. Его пальцы слегка постукивали по спинке стула, выдавая внутреннюю борьбу: настаивать или дать мне пространство.

— Знаешь, — тихо сказал он, — иногда признать, что тебе нужна помощь, — это не слабость. Это смелость.

Его слова ударили в самое сердце. Я сглотнула, стараясь удержать эмоции под контролем.

— Я понимаю, что ты хочешь как лучше, — мой голос чуть дрогнул, но я тут же взяла себя в руки.

— Но сейчас мне не нужен психолог. Мне нужны... друзья. Твои поддержка и присутствие — вот что действительно помогает.

Зейд помолчал, потом слегка вздохнул и мягко произнёс:

— Прости. Кажется, я перегнул палку. Не хотел давить. Просто... переживаю за тебя.

Он выпрямился, слегка провёл рукой по затылку, будто сбрасывая напряжение.

— У меня сейчас срочный звонок по работе, нужно отойти. Но я вернусь позже, хорошо? Если чтото понадобится — сразу звони. Без раздумий.

— Хорошо, — я кивнула, чувствуя, как внутри смешиваются стыд и благодарность. Стыд — за то, что скрываю правду. Благодарность — за то, что он готов принять мой отказ и всё равно остаться рядом.

— Спасибо, Зейд.

— Не за что, — он улыбнулся чуть виновато, собрал какието бумаги со стола, бросил последний взгляд на меня — внимательный, заботливый, но уже без прежней настойчивости. — Отдыхай. Я скоро.

Он вышел, аккуратно притворив за собой дверь. Я откинулась на подушку, закрыла глаза и глубоко вздохнула. Тишина палаты снова окутала меня, но теперь она не казалась такой одинокой.

Может, он и не знал всей правды. Но его забота, его готовность отступить, когда я сказала «нет», — это уже было знаком настоящего уважения и поддержки. И в этом было чтото гораздо более ценное, чем любые советы или диагнозы.

Я решила подняться и прогуляться по коридорам — развеяться, изучить «трещины на потолках», — забавляясь, вспоминала разговор с парнями. Улыбка всё ещё играла на губах: перед глазами стояли лица Уилла и Лима, их шутливые перепалки, нарочитая серьёзность Лима и ироничные комментарии Уилла.

Выйдя в коридор, я огляделась по сторонам. Пространство оказалось неожиданно просторным — широкие проходы, высокие потолки, много воздуха. Больница в Альберте, судя по всему, недавно прошла реконструкцию: всё выглядело современно, но без холодной стерильности.

Стены выкрашены в мягкий сероголубой оттенок — не больничный белый, а успокаивающий, почти морской. Вдоль них шли широкие панели из светлого дерева, придававшие помещению тёплый, почти домашний вид. На стенах висели картины: пейзажи Канадских Скалистых гор, виды озера Луиза, заснеженные вершины в лучах рассвета. Каждая работа была подписана — видимо, местные художники дарили больнице свои полотна.

Пол выложен крупной плиткой цвета светлого песчаника, с едва заметным узором, имитирующим естественные разводы камня. Она не блестела, как пластик, а мягко рассеивала свет, создавая ощущение уюта.

Освещение здесь было продуманным: вдоль потолка шли длинные матовые светильники, дающие ровный, нерезкий свет, а в нишах у стен стояли торшеры с кремовыми абажурами — вечером они наверняка создавали мягкое, приглушённое освещение.

Воздух пахнул смесью привычных больничных запахов — антисептиков, свежего белья — но сквозь них пробивался и другой аромат: гдето недалеко, видимо в зоне отдыха, варили кофе. Лёгкий, чуть горьковатый запах обволакивал и успокаивал.

Коридор тянулся вперёд, разветвляясь на несколько ответвлений. Вдоль него стояли удобные кресла и небольшие столики с журналами, а у окон — длинные скамьи с подушками. За стёклами открывался вид на парк: клёны с молодой листвой, аккуратные дорожки, несколько скамеек под деревьями.

Я повернула направо, к большому зеркалу во всю стену. Оно было обрамлено тонкой деревянной рамой, почти незаметной, и отражало не только меня, но и часть коридора — картину с горным пейзажем, кашпо с пышным папоротником, проходящую мимо медсестру в бирюзовых брюках и светлой блузке.

Остановившись перед зеркалом, я всмотрелась в своё отражение. Лицо всё ещё выглядело уставшим, под глазами залегли тени, но в глазах появилось чтото новое — не отчаяние, а проблеск надежды. Лёгкая улыбка всё ещё держалась на губах, словно эхо разговора с Уиллом и Лимом.

Я поправила халат, провела рукой по волосам и глубоко вздохнула. Впервые за долгое время я не чувствовала себя запертой. Просторная больница, свежий воздух за окнами, заботливо подобранные детали интерьера — всё это создавало ощущение не заключения, а временного убежища. Места, где можно набраться сил.

Медсестра, которую я заметила в отражении, улыбнулась мне и кивнула. Я ответила тем же и медленно пошла дальше по коридору, наслаждаясь ощущением движения, тишиной и покоем этого места.

Позади я услышала знакомые голоса — может, мне показалось? С огромной надеждой и улыбкой я обернулась — и не ошиблась: это были они, наши офисные шуты.

Уилл держал в руках стопку книг, а Лим — бумажный стаканчик с кофе и пакет с чемто, от чего аппетитно пахло выпечкой.

— Ну наконецто! — воскликнул Уилл, широко улыбаясь. — Мы обошли все этажи, пока нашли твою палату. Лим утверждал, что ты в отделении травматологии.

— Потому что там веселее, — невозмутимо парировал Лим. — Больше экшена, меньше скуки. Но я быстро понял, что без тебя и там тоска.

Я рассмеялась и шагнула к ним:

— Вы просто волшебники. Как вы вообще меня нашли?

— Элементарно, — Уилл торжественно протянул мне книги. — Мы применили дедуктивный метод: спросили у первой же медсестры, где лежит самая упрямая пациентка с ангельской улыбкой.

Лим протянул кофе и пакет:

— Вот, горячий кофе и круассаны с шоколадом. Потому что книги — это хорошо, но без топлива мозг отказывается воспринимать романтическую драму.

Я взглянула на обложки: «Дневник памяти», «Дорогой Джон», «Последняя песня» Николаса Спаркса.

— О, вы решили меня добить слезами? — я рассмеялась. — Это что, план по превращению палаты в филиал кинотеатра?

— Именно, — Уилл подмигнул. — Этап первый: книги. Этап второй: фильмы. Этап третий: мы устраиваем марафон Спаркса с попкорном и пледом. И ты не имеешь права отказаться.

— Но с одним условием, — Лим поднял палец, принимая серьёзный вид. — Ты должна пообещать, что будешь плакать только в меру. Не больше двух слёз за главу. Мы не хотим, чтобы палата превратилась в бассейн.

— И если вдруг станет слишком грустно, — подхватил Уилл, — просто звони нам. Мы примчимся с пиццей и комедией про говорящих белок. Гарантированно лечит любую драму.

— Говорящих белок? — я не смогла сдержать смех. — Это какойто новый вид психотерапии?

— Самый эффективный, — кивнул Лим. — Научно доказано: три минуты видео с белками, жмущимися в объятиях, повышают уровень эндорфинов на 200%.

— А если не поможет, — добавил Уилл, — у нас есть план Б: видео с котами, падающими в коробки. Беспроигрышный вариант.

Я покачала головой, всё ещё смеясь:

— Вы невозможные. Но спасибо. Правда, спасибо. Эти книги и вы это именно то, что мне сейчас нужно.

— Мы знаем, — Лим слегка толкнул Уилла локтем. — Потому что мы не просто друзья. Мы — официальная служба спасения от скуки и грусти.

— С круглосуточным режимом работы, — подтвердил Уилл. — И без выходных.

— Даже в праздники? — уточнила я с улыбкой.

— Особенно в праздники, — хором ответили они, и мы все трое рассмеялись.

Я прижала книги к груди, чувствуя, как внутри разливается тепло. Не от кофе и не от круассанов — от их присутствия, их шуток, их готовности быть рядом.

— Ладно, — я сделала вид, что строго смотрю на них. — Раз уж вы так настаиваете на марафоне Спаркса, то будете читать вслух по очереди. И без ваших комментариев во время самых трогательных сцен!