Крылья свободы

Зейд тем временем взял с тумбы влажную тряпку и аккуратно протёр моё лицо. Лёгкие, бережные прикосновения отрезвляли, возвращали ощущение собственного тела. Откуда взялась эта тряпка? Я отчётливо помнила, что её не было там, когда я искала флакон с таблетками. Как давно Зейд находится в моей палате? Что он успел увидеть, пока я металась в кошмаре?

Эти вопросы роились в голове, смешиваясь с остатками страха. Я поймала его взгляд — он смотрел на меня с такой глубокой, почти отцовской заботой, что внутри чтото дрогнуло.

— Ты... давно здесь? — голос звучал хрипло, будто после долгого крика.

Он чуть помедлил с ответом, продолжая аккуратно промокать мои виски.

— Достаточно, чтобы понять: тебе было очень плохо, — произнёс он тихо, но твёрдо. — Я зашёл проверить, как ты, минут десять назад. Услышал... стоны. Ты металась, плакала во сне.

Я опустила глаза, стыд опалил щёки. Было невыносимо осознавать, что ктото видел меня такой — слабой, беспомощной, кричащей от ужасов, которые даже наяву не всегда удаётся сдержать.

— Прости, — прошептала я, сжимая стакан так, что пальцы побелели. — Не стоило тебе это видеть.

Зейд мягко, но настойчиво забрал у меня стакан, поставил на тумбочку и взял мои руки в свои. Его ладони были тёплыми, надёжными.

— Не извиняйся, — сказал он твёрдо, но без резкости. — Ты не должна стыдиться того, что с тобой происходит. Кошмары — это не слабость. Это следы того, через что ты прошла. И то, что ты проснулась, — уже победа.

Его слова упали кудато глубоко внутрь, где ещё пульсировала боль. Впервые за долгое время ктото не пытался обесценить мои переживания, не требовал «взять себя в руки», а просто был рядом — без осуждения, без требований.

Я глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь. Взгляд невольно скользнул к окну — за стеклом угасал день, небо окрашивалось в мягкие сиреневые тона. Мир за пределами палаты жил своей жизнью, а здесь, в этой комнате, я впервые за долгое время почувствовала, что не одна.

— Спасибо, — сказала я тихо, почти неслышно. — За то, что ты здесь. За то, что не ушёл.

Зейд слегка улыбнулся — не той дежурной улыбкой, которую люди надевают, чтобы успокоить, а искренней, тёплой. Он слегка сжал мои руки и отпустил.

— Я никуда не уйду, пока ты в этом нуждаешься, — произнёс он. — Отдыхай. А я посижу рядом. Просто на случай, если снова станет страшно.

Я откинулась на подушку, закрыла глаза. Дыхание постепенно выравнивалось. Гдето на краю сознания ещё шевелились обрывки кошмара, но теперь они отступали — под натиском тепла, заботы и тихого присутствия человека, который оказался рядом в самый нужный момент.

Дверь резко отворилась, и в проёме оказался Брэк.

Его фигура заполнила весь проход — высокая, широкая, с привычно надменным выражением лица. Он замер на мгновение, окинув взглядом комнату: меня, всё ещё бледную и дрожащую, с влажными от слёз щеками; Зейда, сидящего рядом со мной у кровати; стакан воды в его руке; влажную тряпку на тумбочке. Взгляд Брэка скользнул по этой картине, и я буквально почувствовала, как в воздухе сгущается напряжение — густое, тяжёлое, почти осязаемое.

Он злобно ухмыльнулся, быстрым шагом прошёл по палате и пригвоздил меня взглядом к стене. — Ах, вот так, маленькая потаскушка? — его голос сочился ядом, каждое слово било, как плеть. — Вот как ты проводишь время в больнице? А как же предписание полного покоя? Или твоя дочь пропала, а ты тут с мужиком шашни крутишь?

«Твоя дочь пропала».

Эти слова ударили, будто ножом в грудь. Они не сразу проникли в сознание — сначала я подумала, что ослышалась. Может, это эхо кошмара, остатки ночного ужаса, обман слуха?

«Твоя дочь пропала».

Снова. Теперь отчётливо. И его взгляд — не просто злобный, а хитрый, торжествующий, будто он ждал этого момента годами. В нём читалось чтото ещё: удовлетворение от нанесённой раны, наслаждение моей болью.

Мия. Моя Мия.

Мир вокруг вдруг потерял чёткость. Стены поплыли, свет лампы над головой замигал, словно собирался погаснуть. В груди образовалась ледяная пустота — такая огромная, что, казалось, она вотвот поглотит меня целиком.

Нет. Не может быть.

Это ошибка. Опечатка. Ложь. Очередная жестокая шутка. Но его глаза не лгали. В них не было ни тени сомнения — только холодная, расчётливая правда.

Я попыталась вдохнуть, но воздух застрял в горле. Руки похолодели, пальцы судорожно вцепились в одеяло. Мысли метались, как загнанные звери: «Где она? Когда пропала? Почему я не знаю? Почему мне никто не сказал?»

Зейд вскочил на ноги, сделал шаг вперёд, будто пытаясь заслонить меня от этих слов, от самого Брэка. Но я его не видела. Всё вокруг исчезло — осталась только эта фраза, вбитая в сознание, как гвоздь: «Твоя дочь пропала».

Не в состоянии вымолвить и слова, я почувствовала, как внутри чтото рвётся — глубоко, на уровне инстинкта, где нет места разуму. Из гортани вырвался вопль — не крик, а первобытный, животный звук отчаяния. Он прокатился по палате, отражаясь от стен, наполняя пространство чистой, незамутнённой болью.

Слезы хлынули потоком, обжигая щёки. Я схватилась за грудь, будто это могло удержать сердце, готовое вырваться из груди. Перед глазами мелькнули образы: Мия смеётся, Мия тянет ко мне ручки, Мия шепчет «мама» и обнимает меня своими маленькими тёплыми руками...

— Нет! — наконец вырвалось у меня хрипло, надломленно. — Нет, это неправда! Ты лжёшь! Скажи, что ты лжёшь!

Голос сорвался на всхлип. Я покачнулась, но Зейд успел подхватить меня под локоть. Его прикосновение было тёплым, реальным — единственное, что ещё связывало меня с этим миром.

— Анна, — тихо произнёс он, — давай разберёмся. Спокойно. Мы найдём её. Мы обязательно её найдём.

Но я едва слышала его. Всё, что я могла — повторять про себя, снова и снова, как молитву: «Мия Мия... Где ты?»

В этот момент мир раскололся надвое: до и после этих слов. И я знала, что уже никогда не стану прежней.

Я не помню, как я встала с кровати — будто тело действовало само, повинуясь какомуто первобытному инстинкту. В ушах шумело, перед глазами плыли тёмные пятна, но я была на ногах. Зейд пытался меня удержать, его руки мягко, но настойчиво обхватили за плечи — но это уже не имело значения.

«Нет, это не может так идти!» — мысль вспыхнула огненной искрой, и я рванулась из рук Зейда с неожиданной, отчаянной силой. В тот миг во мне не осталось ни слабости, ни страха — только всепоглощающая, обжигающая ярость.

Я набросилась на Брэка, вцепившись в его рубашку, тряся его с такой силой, что сама удивлялась себе:

— Где моя дочь?! Ты гнида, сволочь! Куда ты дел мою дочь?! Пока она была с моим отцом, всё было хорошо! Где моя дочь?!

Голос срывался на крик, слова вырывались хрипло, надрывно, будто из самой глубины разорванной души.

И тут — пощёчина.

Моя щека взорвалась болью — резкой, жгучей, словно раскалённый металл коснулся кожи. Волна жара прокатилась по лицу, отдаваясь пульсацией в висках. Но вместо того, чтобы сломить меня, этот удар только поджёг внутри чтото дикое, неукротимое. Гнев вспыхнул с новой силой, заполнив каждую клетку тела.

Я замахнулась в ответ, уже готовая ударить — но в этот миг между нами встал Зейд. Его рука резко метнулась вперёд, и он ударил Брэка — сильно, точно, в челюсть. Звук удара эхом отозвался в тишине палаты.

Между ними завязалась бы драка — я видела, как Брэк сжал кулаки, как его лицо исказилось от ярости, — но в тот же миг в палате появились доктор Темпелман и двое охранников. Их появление словно разорвало клубок напряжения, остановило мгновение перед взрывом.

— Достаточно! — голос доктора прозвучал твёрдо, властно. — Немедленно прекратите!

Но я уже не хотела видеть эту сцену. Не могла. Всё внутри кричало: «Найди её! Найди Мию!»

Я вырвалась из чьихто рук — не разбирая, чьи они, — и побежала. Куда глаза глядят. Коридор поплыл перед глазами, стены покачивались, будто я шла по палубе корабля в шторм.

Теперь я понимала, что схожу с ума. Разум растворялся в панике, уступая место животному ужасу. Я дёргала ручки каждой палаты, распахивала двери, не разбирая, куда бегу: — Мия! МияМария! Мия, девочка, выходи! Мия, где ты?!

Я не чувствовала пола под ногами — казалось, я лечу, несусь по какомуто бесконечному лабиринту, где нет выхода. От моих криков вздрагивали пациенты, ктото испуганно отходил в сторону, ктото шептал чтото вслед. Но я не замечала их.

Я билась об каждую дверь, толкала, дёргала, заглядывала внутрь — пустые койки, незнакомые лица, тишина. Нигде её не было. Нигде.

Паника разрасталась, заполняя меня целиком. В груди чтото рвалось, горло сжималось, а перед глазами стояла только одна картина: Мия, её глаза — один голубой, другой зелёный, — её улыбка, её голос...

«Где ты, моя девочка? Где?!»

Я выбежала в холл, потом на лестничную клетку, спустилась на первый этаж — всё так же, не разбирая дороги. Ноги подкашивались, дыхание сбилось, но я продолжала звать:

— Мия! Мия! Ответь маме!

Наконец силы оставили меня. Я рухнула на пол, прислонившись к стене. Мир вокруг закружился, голоса, шаги, свет — всё слилось в один неразборчивый гул.

И тогда мой слух пронзил мой собственный крик — отчаянный, надрывный, полный такой боли, что он, казалось, разорвал меня изнутри. Он вырвался из груди, как последний вздох, как мольба, как проклятие.

Я обхватила себя руками, сжалась в комок, уткнулась лицом в колени. Слезы текли по щекам, смешиваясь с болью от пощёчины, с ужасом от мысли, что я могу никогда больше не увидеть свою дочь.

«Мия... — мысленно повторяла я снова и снова. — Где ты? Пожалуйста, вернись. Пожалуйста...»

Тишина вокруг не отвечала. Только эхо моего крика ещё долго звучало гдето внутри — как напоминание о том, что мир может рухнуть в одно мгновение. И теперь всё, что мне оставалось, — искать. Искать, пока не найду. Пока не увижу её снова.

Дальше — пустота. Абсолютная, бездонная, словно меня выдернули из реальности и швырнули в чёрную бездну, где нет ни времени, ни ощущений. Я ничего не помню. Ни как оказалась здесь, ни сколько часов или минут прошло с того момента, когда мир раскололся на «до» и «после».

Единственное, что я увидела, открыв глаза, — потолок. Знакомый, с едва заметной трещиной у карниза, — потолок нашей с Брэком спальни.

Поймав судорожный глоток воздуха, я резко привстала, будто вынырнула из воды, и ошалело огляделась, пытаясь удостовериться в том, что вижу. Да, это наша комната. Обои с выцветшим узором, тяжёлая штора, слегка колышущаяся от сквозняка, фотография в рамке на комоде — всё на своих местах. Я дома.

Но дом больше не казался убежищем. Он превратился в клетку.

Пытаясь восстановить в сознании обрывки произошедшего, я встала и начала нервно расхаживать по комнате. Шаги получались неровными, спотыкающимися — ноги не слушались, будто принадлежали комуто другому. В висках стучало, в груди нарастала тяжесть, будто ктото положил туда свинцовый груз.

И вдруг — вспышка.

В голове током, болезненно, до спазма в горле, пронеслись слова: «Твоя дочь пропала».

Они ударили, как электрический разряд, пробуждая чтото первобытное, неукротимое. Тело, опередив разум, рванулось к двери — стремительно, отчаянно, будто от этого рывка зависела сама жизнь.

Я схватилась за ручку, дёрнула — бесполезно. Дверь оказалась заперта. Заперта снаружи.

Паника накрыла с головой, затопила сознание, лишила последних остатков самоконтроля. Я начала бить в дверь со всей силы, что ещё оставалась во мне. Кулаки стучали по твёрдому дереву — раз, другой, третий. Я пыталась выбить эту огромную, неприступную преграду, преграждавшую мне путь к моей дочери.

Удары сыпались один за другим — я не считала, не задумывалась, не чувствовала. Только глухой стук и эхо в пустой комнате.

Сколько времени я простояла в этих муках у двери, я не помню. Минуты? Часы? Время потеряло смысл. Оно растянулось в бесконечность, заполненную страхом, отчаянием и неумолимой потребностью быть рядом с Мией.

Костяшки моих рук были в крови — ссадины, разбитая кожа, капли, падающие на пол. Но я не чувствовала боли. Совсем. Боль физическая была ничто по сравнению с той, что разрывала душу на части. Она просто не имела права отвлекать меня сейчас.

Я снова и снова била в дверь, пока силы не начали покидать меня. Дыхание сбилось, в горле пересохло, руки дрожали. Но даже тогда я не остановилась — лишь прижалась лбом к холодной поверхности, тяжело дыша, и прошептала, почти беззвучно:

— Мия... Где ты?

Тишина ответила мне молчанием. И в этом молчании было чтото окончательное, безжалостное. Будто весь мир сговорился против меня, лишив последней надежды. Но я знала: я не сдамся. Не сейчас. Не пока она гдето там — одна, испуганная, нуждающаяся в своей маме.

Я бросилась к своей прикроватной тумбе — словно одержимая, почти на четвереньках, не разбирая дороги, волоча за собой обрывки мыслей, путающихся в голове. Там, в глубине ящика, должны были лежать запасные ключи от двери — спасительные, драгоценные, способные вырвать меня из этой ловушки.

«Боже, как же я раньше не додумалась?! — мысль ударила, как хлыст. — Сколько драгоценного времени я потеряла изза собственной слепоты, изза паники, лишившей меня рассудка!»

Дрожащими руками я рванула на себя ящик — с такой силой, что он едва не вылетел из направляющих. И замерла, оцепенев от ужаса.

Вместо ключей — использованные шприцы, тускло поблескивающие стеклом; резиновый жгут, скрученный в тугое кольцо; какаято ампула с остатками мутной жидкости на дне. Предметы, чуждые этому месту, зловещие, будто принесённые из другого, тёмного мира.

«Безумие... Где же эти ключи?! И что эти шприцы тут делают?!» — мысли метались, как загнанные звери, а паника разрасталась, заполняя каждую клетку тела.

Гнев вспыхнул во мне с новой силой — не просто злость, а слепая, всепоглощающая ярость, сметающая остатки самоконтроля. Я схватила всё, что лежало в ящике, и с яростным криком швырнула на пол. Шприцы разлетелись по комнате, звякнув о паркет, жгут скользнул под кровать, ампула треснула, оставив на полу тёмное пятно.

Не останавливаясь, я опрокинула тумбу — с грохотом, с треском, с какимто первобытным удовлетворением от разрушения. Она рухнула набок, обнажив пустые полки, будто насмехаясь надо мной.

Затем бросилась к кровати — вцепилась в одеяло, рванула его вниз, сбросила на пол подушки, взбитые, мягкие, теперь бессильно распластавшиеся на полу. Каждая вещь, летящая прочь, была криком отчаяния, мольбой о помощи, вызовом этому миру, который словно сговорился против меня.

Я замерла посреди этого хаоса — среди разбросанных вещей, осколков, обломков привычного мира. Руки дрожали, дыхание вырывалось рваными толчками, а в груди разрасталась ледяная пустота.

«Где ключи? Где они?!» — мысленно повторяла я снова и снова, оглядывая разгромленную комнату. Но ответа не было. Только тишина, тяжёлая и глухая, да собственное учащённое сердцебиение, отдающееся в висках.

Взгляд упал на дверь — массивную, неприступную, запертую снаружи. Она попрежнему стояла между мной и моей дочерью. И теперь я понимала: чтобы добраться до Мии, мне придётся найти другой путь. Путь, который не зависит от ключей. Путь, который я должна проложить сама — сквозь страх, боль и безумие этого дня.

Но вдруг — чудо.

Я слышу щелчок. Тихий, но отчётливый, как удар сердца в абсолютной тишине. Потом второй — чуть более резкий, будто ктото переламывает сухую ветку. Ручка дрогает, её осторожно, неторопливо тянут снаружи.

«Это Брэк», — мысль пронзает меня, как молния. Кровь стынет в жилах, дыхание перехватывает. Паника ледяными пальцами сжимает горло, но тело действует само, повинуясь инстинкту самосохранения.

В страхе я забираюсь на кровать — неуклюже, почти кувыркаясь, цепляясь за покрывало. Подтягиваю колени к груди, обхватываю их дрожащими руками, прижимаюсь лбом, утыкаюсь в них грудью, словно пытаясь исчезнуть, стать маленькой, незаметной, спрятаться от того, что сейчас произойдёт.

Дверь медленно открывается. Скрип петель звучит как приговор — протяжный, мучительный, будто сама реальность сопротивляется тому, что должно случиться.

И он там.

Брэк стоит в проёме — высокий, массивный, заполняющий собой весь проход. Его силуэт кажется чёрным на фоне коридора, а лицо освещено слабым светом изза спины — так, что черты размываются, искажаются, превращая его в нечто зловещее, нечеловеческое.

На губах — ухмылка. Не просто усмешка, а чтото гораздо более страшное: холодная, расчётливая, пропитанная скрытой угрозой. В ней нет веселья — только торжество, предвкушение, знание того, что он держит ситуацию под контролем.

Я застываю, затаив дыхание. Каждая мышца напряжена до предела, пальцы впиваются в колени, но я не смею пошевелиться. Взгляд прикован к нему, к его глазам — тёмным, непроницаемым, в которых невозможно прочесть ни мысли, ни намерения.

«Что у него на уме?» — вопрос пульсирует в висках, бьётся в такт с сердцем. Я не могу предугадать. Ни единого шага. Ни единого слова. Он непредсказуем, как шторм, как обвал, как удар из-за угла.

Время словно замедляется. Секунды растягиваются в вечность. Я чувствую, как пот стекает по спине, как волосы прилипают ко лбу, как в груди нарастает ком из страха, отчаяния и бессильной ярости.

Он делает шаг вперёд. Пол скрипит под его ногой — звук отдаётся во мне, как удар молота. Ещё один шаг. Он не спешит. Наслаждается моим ужасом, питается им.

— Ну что, Анна, — его голос звучит тихо, почти ласково, но от этого становится ещё страшнее. — Думаешь, сможешь от меня спрятаться? Думаешь, эти стены тебя защитят?

Каждое слово — как нож. Тонкий, острый, вонзающийся в самое уязвимое место. Я сжимаюсь ещё сильнее, втягиваю голову в плечи, будто это может меня спасти.

«Где Мия? — мысленно кричу я, но губы не шевелятся. — Что ты с ней сделал? Почему ты такой? Почему ты делаешь это со мной?»

Но он не ответит. Не сейчас. Он наслаждается моментом, смакует его, как дорогое вино. И я понимаю: этот разговор — не о ключах, не о запертой двери. Это демонстрация силы. Напоминание о том, кто здесь главный. И пока я не найду способ вырваться, пока не соберу остатки воли в кулак, он будет продолжать — шаг за шагом, слово за словом, взгляд за взглядом — лишать меня свободы, достоинства, надежды.

А я должна выжить. Должна найти Мию. И ради этого мне придётся научиться смотреть ему в глаза — даже когда от этого взгляда кровь стынет в жилах.

Брэк медленно подходит к кровати — неторопливо, вкрадчиво, словно хищник, играющий с загнанной добычей. Его шаги глухие, размеренные, каждый из них отдаётся у меня в висках, как отзвук приближающейся беды.

— Малышка, ну что ты... — его голос звучит приторномягко, будто мёд, смешанный с ядом. — Почему ты прячешься? Не бойся меня. Всё будет хорошо. Ты, наверное, за дочку переживаешь? Мы найдём её. Я поднял связи, она найдётся.

Его слова сочились фальшью — густой, липкой, тошнотворной. Каждое из них оседало на коже, как слой грязи, от которого невозможно отмыться. «Гад, — пульсировало в голове. — Как мне противно смотреть на него, слушать этот медоточивый тон, притворяющийся заботой!»

Я намеренно не поднимала головы, вжалась в угол кровати, обхватив колени ещё крепче. Хотелось исчезнуть, раствориться, стать невидимкой — лишь бы не чувствовать на себе его взгляда, не слышать этого голоса, в котором не было ни капли искренности.

Он приблизился вплотную и присел на край кровати. Матрас прогнулся под его весом, и это движение показалось мне угрожающим — будто сама опора подо мной начала рушиться.

Его руки — грубые, жёсткие, с выступающими венами — коснулись моей головы. Он начал гладить меня по волосам, но в этом жесте не было тепла, только холодный расчёт и лицемерная имитация заботы. Пальцы скользили по прядям, и каждый их контакт вызывал во мне волну отвращения, поднимающуюся откудато из глубины желудка.

— Ну же, Анна, — шептал он, — посмотри на меня. Давай поговорим спокойно. Я хочу помочь.

«Помочь? — мысленно кричала я. — Ты хочешь не помочь, а подчинить. Заставить поверить, что ты — мой спаситель, хотя именно ты стоишь за всем этим кошмаром!»

Он попытался приподнять мою голову за подбородок, но я резко отпрянула назад, едва не потеряв равновесие. От его прикосновения кожу обожгло, будто он облил меня ледяной водой.

— Не трогай меня, — голос прозвучал хрипло, надломленно, но твёрдо. — Не смей меня трогать. Твои «заботы» пахнут ложью. Я не верю ни единому твоему слову.

Он замер на мгновение, и я уловила, как в его глазах мелькнуло чтото тёмное — не удивление, а скорее раздражение, быстро скрытое под маской сочувствия. Улыбка на его лице чуть дрогнула, но он тут же вернул её на место — идеальную, выверенную, фальшивую до последней черты.

— Анна, ты слишком напряжена, — произнёс он всё тем же приторным тоном. — Тебе нужно успокоиться. Я здесь, чтобы поддержать тебя.

Но я больше не слушала. Внутри всё сжималось от отвращения — не только к нему, но и к этой игре, к его попыткам выглядеть заботливым, к этой фальшивой нежности, которая была хуже открытой жестокости.

Я отползла ещё дальше, вжалась

— Милая, родная, моя желанная... — с этими словами он приближался ко мне, растягивая каждое слово, словно смакуя его.

«Моя желанная...» От этого слова нельзя ждать ничего хорошего. Оно звучало как насмешка, как ядовитая шутка, пропитанная скрытой угрозой. В нём не было ни любви, ни нежности — только холодный расчёт и предвкушение власти.

Его пальцы проникли в мои волосы, впились в кожу головы, с силой потянули назад. Я вскрикнула от неожиданности — резкий, короткий звук боли, — но тут же умолкла, зажав рот рукой. Я терпела, не желая произносить ни слова, не желая давать ему даже малейшую возможность почувствовать своё превосходство.

Он приблизился к моему уху, его дыхание обожгло кожу, а голос, низкий и угрожающий, прорычал: — А теперь слушай меня внимательно. Если хочешь, чтобы я нашёл нашу дочь, ты будешь, как паинька, делать всё, что я говорю. Поняла?

Каждое слово ударяло, как удар хлыста. Внутри всё вскипело от ярости, от унижения, от осознания, что он пытается использовать самое дорогое — мою дочь — как рычаг давления.

Я попыталась вырваться, рванулась в сторону, но его хватка была железной. — Ни за что в жизни я не сделаю ни одного твоего повеления! — выкрикнула я, задыхаясь от гнева и боли. — Ты больше не будешь мной манипулировать! Я не...

Не успела я договорить, как мою щёку пронзила адская, горячая боль. Пощёчина. Резкая, хлесткая, полная ненависти. Он сжал руку в моих волосах ещё сильнее — боль стала невыносимой, будто он сдирал кожу с головы, вырывал пряди с корнем.

— Делай со мной что угодно, — закричала я ему в лицо, и в этом крике смешались отчаяние, ярость и непокорность, — но я больше не буду твоей марионеткой! Никогда!

Гнев окончательно обуздал его. Глаза потемнели, лицо исказилось от ярости. Он схватил меня за плечи и с силой ударил головой об изголовье кровати. Боль пронзила череп, отдалась в висках, перед глазами замелькали чёрные точки. Ещё удар. И ещё.

Мир сузился до этой боли — острой, пульсирующей, заполняющей каждую клетку тела. Но даже сквозь неё я чувствовала, как во мне чтото крепнет. Не страх — сопротивление. Не покорность — бунт.

— Ты думаешь, что можешь сломать меня? — выдохнула я, с трудом разлепив губы. Голос дрожал, но в нём звучала сталь. — Думаешь, боль заставит меня подчиниться? Нет. Даже если ты убьёшь меня здесь и сейчас, я не стану твоей куклой. Мия я найду её сама. Без тебя.

Он замер, тяжело дыша, всё ещё сжимая мои плечи. В его взгляде мелькнуло чтото новое — не просто злость, а удивление, может, даже доля страха перед этой вспышкой непокорности.

Тишина повисла в комнате — тяжёлая, звенящая, пропитанная болью и вызовом. Я смотрела ему в глаза, не отводя взгляда. В этот момент я поняла: даже если он сильнее физически, даже если держит меня сейчас, душа моя ему не принадлежит. И пока я дышу, я буду бороться — за себя, за Мию, за право быть не пешкой в его игре, а человеком, который сам выбирает свой путь.

Но, видимо, я ошибалась в своих предположениях. Глаза Брэка заблестели, как огонь в глубине пещеры — холодный, голодный, беспощадный. Он стал улыбаться, как хищник, почуявший слабость жертвы. Мне стало не по себе от его реакции — по спине пробежал ледяной озноб, а в груди сжался комок ужаса.

— О-о, малышка, оказывается, ты коечему научилась, — его голос звучал хрипло, возбуждённо. — Я люблю смелых... А нука, иди ко мне.

Он с какимто болезненным воодушевлением стал поправлять постель, разглаживая складки покрывала, будто готовил алтарь для жертвоприношения. Меня бросило в жар, потом в холод, потом снова в жар — тело била крупная дрожь.

«Только не это. Нет, не сейчас, не так. Только не сейчас», — мысленно кричала я, но слова застревали в горле.