Кавказская война XVIII–XIX веков

На формирование национальной памяти о Кавказской войне не могло не оказать сильное воздействие то, что на рубеже XIX–XX столетий, когда оказались заметными элементы ревизии многих представлений о российском прошлом, Кавказ из края, «неизвестно для чего завоеванного», превратился в богатый регион. Развитие энергетики и металлургии сделали востребованными нефть и марганец, а для обывателей, далеких от экономики, Кавказ спустя полвека после окончания войны ассоциировался с грузинским вином и курортами.

Поскольку эта длительная и кровавая война с ее неудачами не без оснований ассоциировалась с николаевским царствованием, а победное ее завершение – с правлением нового императора Александра II, то создавались благоприятные предпосылки для того, чтобы включить эту победу в ряд прогрессивных преобразований 1860–1870-х годов. Свидетельство тому – соответствующая памятная доска на стене храма Спаса-на-Крови в Петербурге, в числе других, перечисляющих деяния царя-освободителя.

Сыграл свою роль и незыблемый культ Петра Великого, положивший начало покорению Кавказа. Петербург в своих действиях в этом регионе постоянно ссылался на приверженность заветам царя-полководца. Неслучайно первым сюжетом в серии картин Ф. Рубо, заказанной ему Военным ведомством для Военно-исторического музея в Тифлисе («Храм славы»), было вступление русских войск во главе с царем в дагестанский город Тарки 13 июня 1722 года.

После Парижского мира 1856 года в сознании российского общества все более и более укреплялась геополитическая установка на неизбежность конфликта с враждебным Западом, поэтому Кавказ рассматривался как будущий фронт, который следует заранее подготовить и укрепить.

Освещение событий на Кавказе в отечественной печати, особенности отражения их в коллективной памяти россиян позволяют утверждать, что завоевание этого края стало и для самой империи некой константой. Война на Кавказе стала восприниматься как норма, как часть повседневности, причем рутиной не всех вооруженных сил, а только их части – Отдельного Кавказского корпуса. Боевые действия против горцев оказались на периферии общественного внимания, что само по себе является признаком превращения их в часть имперского политического быта. В первой половине XIX века Кавказ усилиями популярных литераторов стал местом, куда стремилась романтически настроенная дворянская молодежь. Тогдашняя увлеченность Востоком также внесла свою лепту в формирование общественного мнения, настроенного на победоносное завершение конфликта с горцами. Когда же успехи Шамиля стали уязвлять национальное самолюбие, чрезвычайно чувствительное к ситуации в военной сфере, все россияне оказались едины в своем желании одержать верх в борьбе с «варварами».

Воины Кавказа

Включение Кавказа в состав Российской империи осуществлялось силой или угрозой ее применения. Поэтому на развитие событий большое влияние оказывал характер военной организации государств и народов Кавказа, противостоявшей царским войскам (вооруженные силы Турции и Персии, феодальные дружины закавказских «владетелей» и ополчения горцев).

Армия персидского шаха в XVIII – первой половине XIX века представляла собой многочисленную (до 100 тысяч человек), но плохо дисциплинированную и плохо вооруженную массу, в которой регулярная пехота занимала скромную долю. О боевых качествах персидских ратей красноречиво свидетельствует тот факт, что батальон, составленный в 1820-е годы из российских дезертиров (около тысячи человек), решал участь многих сражений. Хотя в начале XIX века французские и английские инструкторы обучили несколько персидских полков на европейский лад, принципиального изменения в соотношение сил это не внесло. В тыл персидских войск часто ставили отряды туркмен, которые, питая традиционную вражду к персам, должны были безжалостно убивать отступающих. Кроме того, при первых же неудачах солдаты армии шаха, «…привыкшие к бунтам и грабежам, восставали против всякой власти, которая могла их устрашать опасностью лишиться беззаконной жатвы»[29].

Главной проблемой русских войск в Восточном Закавказье было превосходство противника в коннице и, как следствие – в подвижности. Это диктовало рисунок войны: персы терпели поражения в открытых столкновениях, но почти беспрепятственно разоряли земли ханов, которые проявляли готовность перейти под власть российского императора. Высокую цену приходилось платить русским и за взятие крепостей, поскольку здесь преимущество европейских войск проявлялось не так очевидно, как в открытом поле.

В армии турецкого султана, действовавшей в Закавказье, большинство составляли ополчения из приграничных восточных провинций, в основном аджарцы (принявшие ислам грузины) и курды. Первые в начале XIX столетия вообще считались лучшей частью турецкого войска, сохраняя и в дальнейшем реноме «природных» воинов. Вторые также отличались воинственностью, но их готовность сражаться с русскими ослаблялась традиционной враждебностью к туркам, а также влиянием соплеменников, живших на российской территории. Во время Крымской войны нейтрализация курдов, достигнутая умелыми действиями генерала В. О. Бебутова, позволила русскому командованию сконцентрировать силы и разбить войска султана. Генерал М. Т. Лорис-Меликов писал о том, что если бы курды взялись за оружие, то Кавказской армии пришлось бы, «…разбившись на мелкие отряды, для противодействия повсюду рассеянным народным шайкам, лишиться через то возможности предпринять какое-либо серьезное движение»[30]. Во второй половине XIX века на Кавказском фронте стали все сильнее ощущаться последствия военной реформы, проведенной султаном Махмудом II. Появилось значительное число регулярных полков, укомплектованных этническими турками, которые демонстрировали необычайное упорство как в наступлении, так и в обороне. По качеству вооружений они не уступали русским, а иногда даже превосходили. В 1877–1878 годах убийственный огонь противника, имевшего более совершенные винтовки, даже наталкивал русских солдат на мысль, что перед ними войска какой-то другой державы. Пороком турецких вооруженных сил являлась довольно быстрая деморализация под воздействием неудач. Они стойко переносили тяготы осады, выдерживали губительный огонь, смело атаковали, но их отступление почти всегда было необратимым и часто переходило в беспорядочное бегство.

В распоряжении азербайджанских ханов были ополчения, составленные из беков, нукеров, агаларов, маафов, намнаузов. Эти категории населения освобождались от податей и повинностей (или имели значительные льготы) в обмен на военную службу. В мирное время они обеспечивали себе пропитание ремеслами, землепашеством, торговлей, службой в ханской дружине, разбоем, доходами от недвижимости, пожалованной во временное или потомственное владение, а в большинстве случаев – комбинацией всего перечисленного выше. Когда поход сулил богатую добычу или приходилось защищать свою землю, за оружие брались и простые крестьяне.

В христианских государствах Закавказья войска составлялись из княжеских дружин, особых категорий государственных крестьян (гарнизоны крепостей) и ополчений племен, живших в высокогорных районах (хевсуры и тушины). В условиях крайней опасности в войско призывались все способные носить оружие. Морально-этические нормы грузинского дворянства способствовали формированию высокого воинского духа. Дружинники, а также хевсуры и тушины демонстрировали хорошую индивидуальную боевую подготовку. Из-за необходимости защищаться во время непрекращающихся междоусобиц и набегов иноземцев даже многие простые крестьяне выработали навыки владения оружием. Однако в Закавказье (за исключением нескольких районов расселения кочевых и полукочевых племен) не существовало такой воинской культуры, которая была характерна для Северного Кавказа.

Политическая и социальная организация как мусульманских, так и христианских провинций Закавказья облегчала задачу их покорения: военная и финансовая мощь империи имела там точки приложения – местную феодальную элиту. Комбинация устрашения и сохранения привилегий (имущества) позволила склонить на сторону коронной власти бóльшую часть грузинской и азербайджанской знати. Почти двухвековое пребывание закавказских владетелей в состоянии ограниченного суверенитета в условиях турецкой и персидской экспансии также способствовало снижению резистентности этих структур как самостоятельных государств.

На Северном Кавказе вооруженные силы России столкнулись с неведомым для них противником. Это были не регулярные армии, не феодальные ополчения и не взявшиеся за оружие мирные обыватели. Противником оказались народы, у которых владение оружием составляло одну из важнейших частей быта. Приобретение боевых навыков в горском обществе неразрывно связывалось с социализацией, а перманентная война являлась обычным состоянием. В некоторых аулах сельскохозяйственные работы были уделом женщин и рабов, а мужским занятием являлась война, т. е. набеги с целью добычи. Кроме того, существовали поселения, жители которых превратили набег в главное ремесло. Как писал один из участников боевых действий, в каждом ауле было немало людей, которые «… среди ежедневных своих похождений и приключений привыкли самонадеянно играть жизнью и безнаказанно издеваться над смертью»[31].

Хотя основным занятием подавляющего большинства жителей Черкесии, Осетии, Чечни и Дагестана было земледелие и животноводство, они хорошо владели оружием и считали участие в военных предприятиях достойным делом. Сами мирные занятия горцев не отменяли обязательное участие неженатой молодежи в набегах, служивших средством социализации.

Провести при таких условиях границу между «комбатантами» и «некомбатантами», т. е. между участниками военных действий и мирными обывателями, можно было только по половозрастным признакам: из числа первых исключались женщины, малолетние дети и дряхлые старики. Все остальные местные жители в зависимости от обстоятельств неоднократно превращались из мирных людей в вооруженных противников, и наоборот. Фактически существовала схема «один мужчина – один воин». Война в таких обществах становилась регулярной функцией народной жизни, в походы вовлекалось большинство населения. Практически у всех горских народов существовали так называемые мужские союзы, одной из основных общественных функций которых была организация набегов и защита собственных селений. Походы совершались отрядами, численность которых варьировалась от нескольких тысяч до десятка человек. Набеги, храбрость воинов, в них участвующих, захват богатой добычи – одни из важнейших мотивов в эпических произведениях и фольклоре горцев. Для доказательства социальной состоятельности человек в местном обществе должен был предъявить свидетельства своих высоких воинских качеств: «Чеченцы – хорошие стрелки и имеют хорошее оружие. Они сражаются пешими. Их храбрость доходит до исступления. Они никогда не сдаются в плен, даже если один из них остается против двадцати, и тот, кого захватили врасплох по случайности или недосмотру, покрывается позором, так же как и его семья. Никакая чеченская девушка не выйдет замуж за юношу, который не принимал участия в набегах или который показал себя трусом в каком-либо бою»[32], – писал один из авторитетных этнографов XIX века. Юноша считался взрослым, если успешно выдерживал испытания, имевшие откровенно военизированный характер: борьба, кидание камня, стрельба в цель, верховая езда, различные «экзамены» на выносливость и храбрость. Неудача здесь влекла за собой тяжкие социальные последствия – человек мог стать изгоем.

Только война в условиях военной демократии давала возможность пробиться в ряды местной элиты. Нельзя не согласиться с Н. Ф. Дубровиным, автором первых фундаментальных трудов по истории Кавказа в том, что в горах «…известность богатыря распространяла вокруг него очарованный круг безнаказанности. Быть удальцом значило быть аристократом…»[33]. Это мнение этнографов XVIII–XIX веков разделяют их современные коллеги: «При известных условиях общественно-экономического устройства горских обществ, социально-идеологических приоритетах, присущих атмосфере традиционного общества, воинская слава актуализировала и реализовала механизмы социального престижа. Действенность последнего возрастала по мере профессионализации самой этой должности (военного предводителя. – В. Л.), что подводило к сложению комплекса власти авторитета»[34]. При этом военно-демократическое общество оказывало сильное сопротивление пожизненному закреплению за «удальцами» их статуса и тем более приданию ему наследственного характера. Были случаи убийства вожаков и воинов, чьи успехи становились угрозой равновесию общины.

О том, что война была чем-то вроде местного экстремального спорта, говорят слова рапорта командира Тенгинского полка о переходе колонны в Абинское укрепление в 1844 году: «…В то время как в арьергарде горская молодежь и удальцы дрались с нашими солдатами и казаками, в авангарде являлись старики и почетные люди, объясняя весьма равнодушно, что трудно у молодых отнять охоту порезвиться»[35].

Этот же «спортивный настрой» восставших отметил участник событий 1877–1878 годов в Чечне и Дагестане. Он писал, что молодые повстанцы брались за оружие, чтобы «…поволноваться, пошалить и затем, подобно охотнику, с неимоверными преувеличениями, рассказать в кругу односельчан свои подвиги и опасности, которым подвергался… К чему стремятся, за что дерутся, какие будут последствия – об этом большинство мало думало; лишь бы сходить на охоту, подстрелить зверя в лице русского солдата…»[36]. По мнению российских офицеров, ослабление позиций племенной знати способствовало повышению агрессивности горцев. В Кабарде уменьшение влияния князей обернулось тем, что «…молодые люди вдались в грабежи и разбои, и отличался тот, кто наиболее причинял нам вреда»[37].

В тех областях, где феодальные отношения достигли наибольшей степени развития, князья и ханы должна была подтверждать свой статус действиями, свидетельствующими об их претензиях на роль военных вождей. Экономическая нестабильность их владений из-за экстенсивного характера местного сельского хозяйства, отсутствие вотчинного административного аппарата делали весьма проблематичным содержание вооруженных слуг (дружины), считавших производственную деятельность ниже своего достоинства. Сохранение военного потенциала оказывалось возможным только с помощью использования ресурсов соседей, т. е. путем набега и получения военной добычи.

Милитаризованный быт стал причиной того, что российские военные высоко оценивали воинские качества населения Северного Кавказа. Генерал А. А. Вельяминов, один из самых авторитетных военачальников, в одной из своих записок признавал, что конница горцев превосходит по своим боевым качествам как регулярную кавалерию, так и казаков. Описание штурма башни осетинского аула Коло могло бы стать основой для героического предания: семь джигитов несколько дней отбивались от многочисленного отряда.

Большинство горских племен к началу Кавказской войны находились на этапе родоплеменного строя в активной стадии военной демократии, с бóльшими или меньшими элементами феодализации. Такие народы в разных частях света оказывались бичом божьим для своих соседей. Однако природные и этно-политические особенности Северного Кавказа препятствовали военной экспансии горцев за его пределы. Чрезвычайная дробность народов и племен затрудняла их политическое объединение: его противники, опиравшиеся на родовые структуры, имели в такой ситуации неоспоримые преимущества. Небольшая общая численность не позволяла без абсорбции иноплеменников совершать масштабные завоевательные походы. Вовлечь же в движение соседей, как это делали кочевники Азии в раннее Средневековье, горцы не могли из-за серьезных конфессиональных и культурных различий. На западе и на востоке их ограничивало море, а на севере и юге – степи и засушливое нагорье, где они теряли много преимуществ как воины, привыкшие к действиям в лесах и горах. Кроме того, обитатели соседних земель также не были легкой добычей, а калмыки, господствовавшие на равнинах между Доном и Волгой в XVII – первой половине XVIII века, остались в памяти черкесских племен «опустошительной грозой». Несмотря на свой огромный военный потенциал, горцы Северного Кавказа не проявляли склонности к захвату более благодатных земель. Исключение составили только дагестанцы, осевшие в долине Алазани и поставившие коренных жителей – грузин и азербайджанцев – на положение наследственных арендаторов.

В Европе политические, социальные и военные реалии исключали набеги как форму отношений между народами. Избыточная воинственность жителей горных районов Европы (Шотландия, Балканы, Альпы, Пиренеи) здесь была востребована в форме наемничества. Персидские, турецкие и грузинские правители также приглашали горцев участвовать в своих военных предприятиях, но в основном огромный военный потенциал Северного Кавказа реализовывался внутри этого края, что привело к созданию особой культуры перманентного военного конфликта. Высокая пассионарность горцев Северного Кавказа привела к разрушению феодальных структур, складывавшихся в ряде районов. Сохранились предания об «изгнании» князей из Чечни, уже на глазах русских произошла фактическая ликвидация ханских фамилий в Дагестане и борьба черкесских князей со свободными общинниками, закончившаяся победой последних. Свою лепту в этот процесс внесли в начале XIX века и российские власти, нанеся удар по деспотическим правителям восточного Кавказа.

Монголы, арабы, турки, персы не смогли покорить Северный Кавказ, поскольку его скалы и леса представляли для них неприступную крепость. Историческая память всех племен хранила сведения, часто мифического характера, о славных победах предков. Например, предания о разгроме войск иранского правителя Надир-шаха в середине XVIII века играли важную роль в формировании воинственного сознания дагестанцев и представлений о собственной непобедимости.

Ограниченные ресурсы горных районов везде способствовали тому, что их жители смотрели на имущество обитателей более плодородных долин как на потенциальную добычу. В результате сформировалась прочная традиция набегов с целью получения добычи (имущество разного рода, скот, пленники для использования в качестве рабов и для продажи в Турцию и Персию). В некоторых районах Грузии даже сложился особый уклад жизни в условиях постоянной угрозы разорения. В Джаро-Белоканской области охота за людьми с целью выкупа или продажи в рабство превратилась практически в главный источник доходов и отличалась высоким уровнем организации. «…Горец отправляется в поход как на охоту, и добыча, которую он захватывает с риском для жизни, есть плата за его усилия и является предметом его гордости и стимулом к дальнейшим действиям. Они называют ремесло добывания военной профессией, и те из них, которые являются мастерами своего дела, пользуются наивысшим уважением и создают себе имя, особенно если это князь, дворянин или один из старейшин; даже простолюдины приобретают себе репутацию таким же способом»[38], – писал в 1832 году И. Ф. Бларамберг, автор «Описания Кавказа в географическом, историческом и военном отношении». Набеги играли заметную роль в перераспределении ресурсов в условиях их ограниченности. Однако объяснить их существование только суровостью природных условий никак нельзя. В Чечне набеги стали наиболее интенсивными после того, как в XVIII веке горцы заселили равнины и заметно подняли свое благосостояние и численность. Прямую связь материального благополучия и воинственности отмечали этнографы, исследовавшие жизнь народов эпохи военной демократии в других частях света.

Действия России деформировали само набеговое пространство. С установлением русского владычества в азербайджанских ханствах и Грузии дорога на юг оказалась закрытой. Петербург не желал осложнять отношения с соседями из-за «шалостей» горцев и потому жестко пресекал попытки напасть на персидские владения. Нерастраченный потенциал оказался «развернутым» на север, в сторону Кавказской линии. «Найдя на Северном Кавказе, в особенности в его приграничных районах, выгодные для военной добычи места и превратив северное направление набегов в основное, горцы вступили в длительное противоборство с Россией»[39], – писал по этому поводу М. М. Блиев. Трудно согласиться, что нападения на военные посты и станицы были выгодны с экономической точки зрения. О нашем видении причин агрессивности горцев будет сказано далее. Переориентация во многом объясняется исламизацией Северного Кавказа и тем, что русские стали мощным раздражителем, постоянно провоцировавшим местных жителей не столько на обогащение, сколько на «славное дело».

Мощное чувство родовой и племенной солидарности было причиной того, что каждая силовая акция по отношению к одному человеку мобилизовала на его защиту всех, кто чувствовал с ним кровное единство. Все причины, по которым горцы брались за оружие (защита себя, семьи и имущества, месть за родственника, закрепление или повышения социального статуса, захват военной добычи, выполнение роли кунака или вассала, священная война с иноверцами), обеспечивали высокий уровень мотивации их действий. В XVIII–XIX веках общественное сознание большинства горских народов не осуждало набеговую систему, более того – заметны были попытки найти ей обоснование в религиозной сфере. Русская экспансия на Кавказе была благодатью для этих поисков – появился достойный объект нападения: чуждый по религии, по обычаям, достаточно богатый и к тому же время от времени демонстрирующий намерение установить свой контроль над горскими народами.

Активизация набегов и столкновений с русскими совпала с распространением ислама среди горцев. Адаптация ислама к местным условиям выражалась, в частности, в том, что местные его толкователи выводили на передний план все, оправдывавшее военную активность – набеги и грабежи, оставляя без внимания гуманистические постулаты этой мировой религии. Боеспособность горских отрядов еще более увеличилась после того, как массами населения овладела идея мюридизма. Ислам на Северном Кавказе принял на себя изначальные религиозные функции, которые эта религия выполняла в эпоху образования раннефеодальных государств.

В среде горцев сочетание института кровной мести и сильных родовых связей породило такое явление, как абречество: выделение из горского социума индивидов, которые по разным причинам оказывались вне традиционной системы общепринятых отношений. В большинстве своем это были изгнанники или нонконформисты, не способные ужиться в традиционном обществе с его довольно жестким социальным контролем. Этих людей не сдерживали в их действиях интересы общин, старавшихся без крайней нужды не обострять отношения с соседями. Единственным гарантом безопасности для абрека становилось поведение под лозунгом: «лучшая защита – нападение». Этим, а также выработавшейся за время абречества привычкой нарушать все законы объясняется исключительная агрессивность этих изгнанников, которая, будучи помноженной на изощренные боевые навыки, делала их самыми опасными противниками. Абреки нередко становились причиной возобновления боевых действий, так как своими нападениями провоцировали безадресные карательные операции правительственных войск. Одной из причин долгого сопротивления племени шапсугов (район нынешнего города Сочи) было то, что здесь собиралась масса абреков со всего Кавказа. Революционные перемены в социальной организации местного общества (изгнание князей) создали благоприятные условия для оседания здесь разного рода беспокойных элементов, которые служили запалом для боевых действий разного масштаба. Почти во всех районах Кавказа существовали такие взрывоопасные точки. В Закавказье реноме разбойничьего гнезда закрепилось за городом Ахалцых (совр. – Ахалцыхе), до 1829 года находившимся под властью Турции. В его окрестности стекались те, кто считали саблю самым надежным инструментом для добывания хлеба насущного.

После того как в европейском военном деле восторжествовало огнестрельное оружие, воин все более и более превращался в персонал, обслуживающий первую в мировой истории массовую машину. Мушкет и пушка были разновидностями устройства, где энергия, рожденная при сгорании пороха, преобразовывалась в огромную кинетическую энергию пули или ядра. Ценность отдельного европейского солдата, и без того уже поколебленная использованием сомкнутого строя, оказалась окончательно утраченной. Массовые армии начала Нового времени и огнестрельное оружие обесценили индивидуальное мастерство боя. Горцы же сохранили эту очень важную цельность, что в условиях маневренной и многовариантной войны имело огромное значение.

Развитие европейской военной организации и военной субкультуры вело к тому, что отдельные «детали» армейского механизма наделялись специальными функциями (разведка, выработка плана действия, организация операции, командование, внесение корректив, доведение решения командования до исполнителей, контроль за выполнением приказов, снабжение припасами и пр.). Для успешного действия на поле боя требовалась невообразимая и потому никогда не достижимая слаженность и рациональность действия всех этих частей. Горец же был разведчиком, связным, начальником штаба, интендантом, командиром и бойцом в одном лице, что давало ему в специфических условиях Кавказа значительные преимущества. Эта цельность горца как воина в значительной степени снижала преимущества регулярной армии.