Кавказская война XVIII–XIX веков

Сведения о происходящем на Кавказе распространялись по стране четырьмя путями: в письмах, в рассказах лиц, побывавших за Тереком и Кубанью, в материалах газет, а также на страницах книг и журналов (публикации художественных произведений, записок путешественников и т. д.). Таким образом, общество получало как официальную, так и неофициальную информацию.

С 1829 года сведения о боевых действиях и прочих важных событиях начали регулярно публиковаться на страницах «Тифлисских ведомостей», что было сделано по инициативе главнокомандующего на Кавказе И. Ф. Паскевича, писавшего военному министру А. И. Чернышеву: «…Близость театра войны и участие, принимаемое жителями Грузии в каждом военном событии (ибо они постигают, что от успехов наших завоеваний зависят не только их благосостояние, но и будущая участь), возбуждают в крайней степени любопытство здешнего народа. Всякое происшествие, в войсках наших случающееся, делается тотчас известным в Тифлисе партикулярно, обыкновенно с разными прибавлениями и часто с лживыми толками. Дабы предупредить оные, я поставил было себе правилом о всех действиях наших войск извещать здешнюю публику сколько можно поспешнее и обстоятельнее…»[23]

Население других частей империи узнавало о войне из публикаций в «Русском инвалиде» – официозе военного ведомства, перепечатывавшем статьи тифлисского «Кавказа», выходившего с 1846 года. Правительство следило за тем, чтобы Россия получала информацию только из его рук: в октябре 1850 года вышел запрет всем газетам публиковать какие бы то ни было известия о положении в крае до появления информации об этом на страницах «Русского инвалида». О том же, как составлялись реляции и какие изменения они претерпевали на пути к публикации, можно судить по тому, что обычной практикой в 1840–1850-е годы была личная цензура Николая I или цесаревича Александра Николаевича. Практически во все публикации царь и цесаревич вносили исправления, причем в некоторых случаях объясняли на полях причину своего вмешательства. Из текстов изымались сведения, которые, по мнению августейших цензоров, составляли военную тайну. К таковым относились разного рода предположения о будущих операциях, сведения о родах и племенах, готовых перейти на нашу сторону, данные о месте расположения войск и начальствующих лиц. В статье о Шамиле аккуратно были вычеркнуты слова «деспот» и «деспотичный». В целом император удалял из публикаций «ненужные частности», придавал им характер строгого военного рапорта. Фактическими авторами сообщений о событиях 1853–1856 годов на Кавказе были военный министр В. А. Долгоруков и его ближайший сотрудник Д. А. Милютин, готовившие официальные публикации на основе поступавших к ним донесений.

Но даже таких сухих сведений публиковалось очень мало. В 1830 году «Русский инвалид» всего один раз упомянул о войне на Кавказе. Интерес широких народных масс к Севастопольской обороне 1854–1855 годов повлек за собой увеличение внимания и к кавказским делам, поскольку многочисленные публикации об успехах русских войск в Армении несколько скрашивали мрачную крымскую картину. Резкое увеличение роли прессы в царствование Александра II проявилось, например, в том, что в «Русском инвалиде» в 1858 году появилось 26 статей (заметок) на кавказскую тему, хотя 22 из них по-прежнему были заимствованы из газеты «Кавказ». Можно с уверенностью говорить, что ни один печатный орган России не имел собственного корреспондента в этом регионе. Влиятельная газета «Московские ведомости» за 1862 год семь раз писала о Кавказской войне, в пяти случаях используя материал из «Русского инвалида». Создается впечатление, что органы печати по цепочке распространяли то, что сочиняли журналисты в Тифлисе.

Вообще, судя по публикациям в прессе, русское общество гораздо сильнее интересовалось Прусско-датской войной 1848–1850 годов, Польским восстанием 1863–1864 годов, французской экспедицией в Мексику 1862–1867 годов, положением рабов в США и дебатами в британском парламенте, чем событиями на южной окраине империи. Пленение Шамиля в 1859 году многими было воспринято как окончание войны, и к походам на другом краю Кавказа, в Адыгее, внимание было уже ослаблено. Кроме того, здесь операциями руководил генерал Н. И. Евдокимов, старавшийся избегать ненужных жертв, малочисленность которых создавала впечатление о незначительности происходящих там событий. В октябре 1857 года военный министр Д. А. Милютин по этому поводу писал главнокомандующему А. И. Барятинскому из столицы: «Сегодня имел честь быть у великой княгини Марии Николаевны, которая удостоила меня довольно продолжительным разговором о Кавказе. Ее высочество была несколько удивлена, услышав, что ваше сиятельство вовсе не замышляете никаких громких и кровопролитных экспедиций, а довольствуетесь постройками, рубкой лесов и продолжением дорог. Казалось, великая княгиня иначе понимала доселе наш образ действий на Кавказе и объяснения мои изволила принять одобрительно»[24].

Заметно оживилась пресса в апреле – мае 1864 года, когда стала вырисовываться картина «замирения» Адыгеи. Однако вскоре газеты опять «забыли» о Кавказе и вспоминали о завоевании этого края только в исключительных случаях (восстание в Дагестане 1877 году и т. д.). В конце 1860-х годов интерес российского общества к вопросам присоединения Кавказа, и без того не очень высокий, заметно пошел на убыль, что отметил в своих записках Д. А. Милютин, описывая падение популярности ежегодных встреч ветеранов в Петербурге.

В то же время нельзя говорить о совершенном равнодушии россиян к проблемам Кавказа. Общество даже пыталось помочь правительству в поиске путей решения кавказской проблемы. Свидетельством тому являются проекты, которые представляли люди, вовсе не обязанные по своему статусу это делать. В этих записках здравые рассуждения сочетались с фантазиями самого разного свойства. Предлагались различные планы боевых действий, которые должны были, по мнению их создателей, завершить бесконечную войну. В 1843 году отставной чиновник 8-го класса Скибиневский, дважды бывавший на Кавказе еще при Ермолове, представил военному министру Чернышеву свой «План покорения горцев». Указывая на трудности русских войск, «…привыкнувших большей частью сражаться на равнинах», Скибиневский предлагал устроить три дороги по типу Военно-Грузинской: Дербентскую, Анапскую и Ахалцыхскую. После устройства этих дорог следовало построить между ними еще четыре, по 100 верст одна от другой: «Горцы, будучи не в дальнем расстоянии от дорог, будут выезжать из своих ущелий для покупки или обмена товаров и вещей, привыкнув нечувствительно к роскоши или прихотям, наконец, сия привычка обратится в необходимость, и тогда поневоле будут мирными жителями и покорными; будут ездить в Россию на ярмарки для продажи своих лошадей и скота…»[25]

В какой-то мере память о Кавказской войне оживлялась публикациями воспоминаний ее участников. Эти мемуары не только представляют собой ценный исторический источник о включении этого региона в состав империи, но и служат для характеристики отношения русского общества к этому событию. Поскольку писатель практически всегда предугадывает настроения и симпатии своих потенциальных читателей, можно с уверенностью говорить, что содержание и направленность этих произведений в целом соответствовали взглядам тогдашнего российского общества. В этом огромном комплексе (около 500 текстов разного формата) не встречается осуждение этой войны как таковой, критике подвергаются только генералы, недостаточно искусно готовившие операции. «Дикость» горцев, необходимость их «замирения» и право России диктовать свои условия не подвергаются сомнению. Авторы воспоминаний бестрепетно пишут о расстреле горских селений корабельной артиллерией, о разорении аулов, о гибели женщин и детей во время приступов. В целом отечественная мемуаристика созвучна имперской традиции в публицистике и научной литературе. При этом нет различий между сочинениями, прошедшими цензуру перед публикациями и оставшимися в рукописях.

Анализ различных сторон коллективной памяти позволяет говорить о феномене «периферийности» Кавказской войны. Об этом, например, свидетельствует ономастика. В Российском военно-морском флоте существовала традиция давать крупным кораблям имена, напоминавшие о победах и подвигах русского оружия на суше и на море. Каждый пятый из 1400 линейных кораблей и фрегатов (крейсеров, эсминцев), построенных в 1696–1917 годах, был своеобразным плавучим памятником. При этом в выборе имени прослеживается как отклик на веяния времени, так и определенная мемориальная иерархия. Кавказская тема проявилась лишь трижды: в 1807 и 1828 годах линейные корабли Черноморского флота были названы «Анапа» – в честь взятия этой турецкой крепости, а Петр Великий окрестил построенный в 1724 году 64-пушечный корабль именем «Дербент» – в память о Персидском походе 1722–1723 годов. Отзвуком этой войны можно считать разве что надписи на борту трех винтовых клиперов «Джигит», «Абрек» и «Пластун» (построены в 1861–1864 годах), которые, по замыслу командования, в случае войны должны были вызвать переполох на британских морских путях.

Кавказская война довольно слабо запечатлена и в других знаках военной славы: топонимике, памятниках, праздниках, специальных наградах и т. д. В столице империи в честь военачальников и героев Кавказской войны не было названо ни одной улицы. Зато во всех городах края таких топонимов было предостаточно: Ермоловские, Воронцовские, Головинские, Емануэлевские, Лазаревские, Евдокимовские, Барятинские улицы, площади, парки и водные источники значатся на планах почти всех населенных пунктов. Абсолютно все монументы в честь героев Кавказа установлены за Тереком и Кубанью, что можно расценивать, с одной стороны, как использование монументальной пропаганды в целях укрепления коронной власти, а с другой – как вольный или невольный отказ покорителям Дагестана и Чечни в статусе «общегосударственных» героев.

Первым памятником А. П. Ермолову в Грозном служила заботливо сохраняемая землянка, в которой он жил при основании крепости. В начале XX века на одной из площадей этого города «покоритель Кавказа» появился в виде бронзовой фигуры. В Темир-Хан-Шуре воздвигли монумент князю М. З. Аргутинскому-Долгорукому и обелиск в честь заслуг Апшеронского пехотного полка. Во Владикавказе таким же образом увековечили память о штабс-капитане Черноморского линейного батальона Н. К. Лико. Около аула Гуниб устроили увенчанную Георгиевским крестом беседку над камнем, на котором сидел князь Барятинский в день пленения Шамиля. Там же установили чугунную доску с лаконичной надписью: «1859 год, 25 августа, 4 часа пополудни», обозначавшей точное время окончания войны на Восточном Кавказе. В 1861 году около Ахалцыха был поставлен памятник в честь побед русского оружия (штурм 16 августа 1828 года и разгром под его стенами турецкого корпуса, упорная оборона 20 февраля – 4 марта 1829 года). В Екатериноградской станице местом поклонения был памятник наказному атаману Кавказского линейного войска Ф. А. Круковскому, убитому в бою 18 января 1852 года. Стоял обелиск и на месте убийства генерала П. Д. Цицианова у ворот Баку. Первого сентября 1831 года Николай I утвердил проект памятника в честь сражения при Эчмиадзине 17 августа 1827 года. У села Сарал Александропольского уезда на берегу реки Бамбак-чай был установлен трехметровый каменный обелиск; надпись на оловянной доске гласила: «На этом месте 27 августа 1804 года убит храбрый майор Тифлисского пехотного полка Монтрезор со сборной командой в 100 человек, следовавший с запасами к отряду под Эривань; он был атакован и окружен 6000 персиян под начальством Эмир Кули-Хана и лег на месте со всеми храбрыми его сподвижниками. При возвращении князя Цицианова из-под Эривани тела героев были найдены 13 сентября бригад-майором при отряде гвардии капитаном графом Воронцовым, впоследствии наместником и Главнокомандующим на Кавказе». Год установки памятника неизвестен, но упоминание статуса Воронцова позволяет судить, что это произошло не ранее 1844 года.

В Александрополе (совр. Гюмри) на попечении местного военного начальства находились надгробные памятники павшим солдатам и офицерам, «холм чести» с часовней, а также монумент в местности, называвшейся «казачий пост», в память о взятии в 1878 году Эрзрумского форта «Азизие» 153-м пехотным Бакинским полком.

В Эчмиадзинском уезде в трех верстах от селения Вагармапат в 1839 году на средства монастыря был построен памятник в честь освобождения генералом Красовским Эчмиадзинского монастыря от персов 17 августа 1827 года. Памятник представлял собой «почти вполне сохранившийся конус, на четырехугольном постаменте, сложенный из тесаного местного камня», общей высотой около пяти сажен. В Сурмалинском уезде, в полуверсте от селения Игдырь, сохранился памятник павшим русским воинам в войну 1877–1878 годов – девятиаршинный круглый обелиск, сложенный из булыжников и увенчанный крестом. По одним сведениям, именно здесь великий князь Михаил Николаевич проводил в 1877 году смотр Эриванского отряда, по другим – здесь стояла артиллерийская батарея. Около станицы Царская, в 30 верстах от Майкопа, стоял памятник Александру II, который 18 сентября 1861 годы утвердил на этом месте план покорения Западного Кавказа. Город Баталпашинск (станица) был назван так в честь разгрома войска Батал-паши 30 сентября 1790 года. Станицу Слепцовскую назвали в честь устроителя и первого начальника Сунженской линии генерал-майора Н. П. Слепцова, убитого 10 декабря 1851 года. После гибели генерала Слепцова кавказское командование просило высочайшего соизволения переименовать Сунженский казачий полк в Слепцово-Сунженский, но Николай I предпочел переименовать станицу и поставить в ней памятник этому герою. Особая заслуга в формировании мемориального комплекса Кавказской войны принадлежит известному историку и литератору В. А. Потто, которому в 1906 году был передан в заведование Тифлисский военно-исторический музей. Знаток края и «летописец» его покорения, Потто много сделал для того, чтобы музей стал одним из самых посещаемых мест Тифлиса. Кроме того, он организовал сбор средств для установления памятника в Ачхое на могиле полковника Германса, бывшего коменданта этого укрепления, способствовал установке обелиска на братской могиле у села Огузлы в Карсской области, где в 1855 году произошло знаменитое Башкадыкларское сражение. При его участии привели в порядок воинское кладбище в Георгиевске, в Гори поставили памятник капитану Секерину, а в селении Карели – памятник роте 9-го Егерского полка, погибшей в бою с лезгинами в 1803 году.

Пассажиры корабля видели с моря в 60 верстах от Геленджика памятник в виде большого белого креста. Он был установлен в память о подвиге солдата Архипа Осипова, взорвавшего пороховой погреб укрепления Михайловское, когда туда ворвались черкесы. Осипов стал едва ли не единственным «общенациональным» героем – символом Кавказской войны. Ему был поставлен еще один памятник во Владикавказе, который одновременно увековечил память штабс-капитана Николая Лико (коменданта форта Михайловский), в честь их подвига 21 мая 1840 года. Картины, посвященные обороне этого укрепления, украшали залы некоторых учебных заведений, а лубки имели большую популярность в народе. «Драма-оперетка» «Архип Осипов, или Русская крепость», сочиненная Ф. Кони, в 1841 году была запрещена к постановке, в 1855 году цензурный запрет сняли, но только для Симферопольского театра. В Дербенте сохраняли домик, в котором останавливался Петр Великий во время Персидского похода.

Устройство памятников сочеталось с забвением того, что война заканчивается, когда похоронен последний солдат. Есть сведения, что кости солдат, павших во время Даргинской экспедиции 1845 года, только спустя два десятилетия были собраны и преданы земле на кладбище в укреплении Ведено.

Косвенным признаком того, что участников войны беспокоило недостаточное внимание к ней со стороны общества, свидетельствует письмо генерала П. С. Котляревского М. С. Воронцову от 13 января 1846 года, в котором предлагалось установить в Тифлисе памятник в честь побед над персами в 1803–1813 годах. Герой Кавказа выражал уверенность в том, что, после того как многочисленные памятники были установлены на полях сражений Отечественной войны 1812 года, будет «справедливее поставить [памятники] за такую многолетнюю войну».

Медаль «За взятие штурмом Ахульго», Смирнов В. П. – 503, Петерс Д. И. – 108, Биткин В. В. – 841.

«Периферийный» характер Кавказской войны отчетливо проявился и в такой сфере исторической памяти государства и общества, как наградная система. Первая специальная «кавказская» награда – медаль «За взятие штурмом Ахульго», была выбита спустя 20 (!) лет после начала активных боев – в 1839 году. Еще 21 год прошел до того, как в 1860 году серебряную медаль «За покорение Чечни и Дагестана»[26] стали вручать участникам боев на Северо-Восточном Кавказе, а в 1864 году – такую же, с надписью «За покорение Западного Кавказа. 1859–1864», – сражавшимся в Адыгее. Особый наградной крест (три варианта – золотой, серебряный и бронзовый) «За службу на Кавказе» в 1864 году украсил мундиры генералов, офицеров и солдат, воевавших там в 1859–1864 годах. Прочие битвы, а также все походы до 1839 года остались без отражения в отечественной медалистике. Скромное место занимала Кавказская война в изданиях «для народа».

Медаль «За покорение Западного Кавказа», Смирнов В. П. – 624, Петерс Д. И. – 139, Биткин В. В. – 965.

Крест «За службу на Кавказе», Смирнов В. П. – 664, Биткин В. В. – 973.

В конце XIX – начале ХХ века Россия пережила настоящую эпидемию юбилейных торжеств. Пышно, на уровне ответственных государственных мероприятий, отпраздновали 200-летие различных деяний Петра Великого: основания Петербурга (1703), победы под Полтавой (1709), взятия Выборга (1710), учреждения Сената (1711). С большой помпой отметили 50-летие отмены крепостного права (1861), 100-летие со дня рождения А. С. Пушкина (1799) и 100-летие со дня смерти А. В. Суворова (1800). 1912 и 1913 годы страна вообще прожила под знаками подготовки и проведения празднования 100-летнего юбилея Отечественной войны 1812 года и 300-летия дома Романовых.

Страна не вспомнила ни о 50-летии покорения Чечни и Дагестана (1859), ни о юбилее официального окончания Кавказской войны (1864), не отметила полвека со дня смерти А. П. Ермолова (1861) или 125-летие со дня его рождения. Вполне мог рассчитывать на память о 100-летии со дня своего рождения А. И. Барятинский (1814). Поводов для «кавказского» торжества было более чем достаточно. Тем не менее даже такие официозы, как «Русский инвалид», очень внимательные к памятным датам, фактически проигнорировали юбилеи покорения Адыгеи, Чечни и Дагестана. В 1909 году писали о 100-летии Полтавской битвы, о 150-летии сражения при Кунерсдорфе (Семилетняя война), о 100-летии перехода русских войск через Ботнический залив в 1809 году, напоминали о приближении 100-летия Лейпцигской битвы и 75-летия одного из старейших кадетских корпусов.

В статье о 100-летнем юбилее героя Кавказа генерала Я. П. Бакланова, увидевшей свет 14 марта 1909 года, не было ни слова о приближающемся 50-летии со дня сдачи Шамиля. Редакция спохватилась только 2 апреля, поместив бесцветную статью «К пятидесятилетию взятия Веденя». Больше к теме этого юбилея газета не возвращалась. В другом юбилейном году, 1914-м, редакция главного печатного органа Военного ведомства не оказалась «щедрее» к кавказцам. Третьего января почтили короткой заметкой 40-летие введения всесословной воинской повинности, а 16 января – 50-летие подавления восстания зикристов в Чечне, не сказав при этом ни слова о приближении юбилея полного окончания войны. Газета печатала материалы о кампании 1814 года, о праздновании 100-летия Лейпцигского сражения, о 100-летии лейб-гвардии Драгунского полка, о 10-летии начала Русско-японской войны, о 30-летии покорения Мервского оазиса и даже о 100-летии со дня смерти первой супруги Наполеона Бонапарта. Вспомнили и о победах русского оружия в Средней Азии в 1864 году.

Пятидесятилетие окончания войны на Кавказе «Русский инвалид» отметил публикацией статьи Н. Жерве «Великий князь Михаил Николаевич и окончательное покорение Кавказа», перепечатав несколько приказов по Кавказской армии 1864 года и сообщив о торжествах в Красной Поляне и Новороссийске. Никаких праздничных мероприятий общегосударственного масштаба не было. Представители грузинского народа сразу после пленения Шамиля предложили сделать 26 августа народным праздником. Поначалу власти не приняли это предложение, но в конце XIX века 26 августа стало неприсутственным днем в Закавказье.

Даже на Кавказе о 50-летии взятия Гуниба и пленения Шамиля вспомнили, судя по публикациям в местной прессе, менее чем за неделю до юбилейной даты. Главнокомандующий И. И. Воронцов-Дашков издал 25 августа специальный приказ, в котором поздравил войска с полувековой годовщиной события. Центром торжеств стал аул Гуниб, где прошла инсценировка штурма, парад и обед. Пришедшие в большом количестве местные жители, среди которых были и участники последнего сражения Шамиля, собравшись в круг, «устроили молитву по своим убитым…»[27]. Во всех городах Кавказского края прошли парады гарнизонов и крестные ходы. В многочисленных поздравительных телеграммах по поводу юбилея мотивы примирения не терялись среди «ура-победных». Так, пристав Закатальского округа полковник Сущинский писал наместнику: «…население Дагестана, благодаря блестящей победе русских войск на Гунибе, получило возможность приобщиться к великой европейской цивилизации и, не опасаясь за свою жизнь и имущество, спокойно трудиться под мощным скипетром императора всероссийского на благо свое и России»[28].

О юбилее покорения Западного Кавказа власти вспомнили также всего за несколько дней. В мае 1914 года торжества были еще скромнее, что во многом объяснялось трауром в связи с кончиной Алексия – экзарха Грузии. Поэтому праздник состоялся только в Красной Поляне, в Новороссийске и в нескольких казачьих станицах.

Если судить по мемориальным объектам в имперской столице, Россия помнила о воинской славе, добытой прежде всего на европейских полях. «Азиатские мотивы» в военно-мемориальном комплексе вообще звучат чрезвычайно слабо, а в отдельных видах и вовсе отсутствуют. Можно предположить, что это следствие сложного комплекса национального и государственного мировоззрения и мироощущения, составленного из имперского космополитизма, замешанного на православии национализма, претензий на роль проводника европейской цивилизации с одновременным и все более усиливающимся чувством противостояния Западу.

В целом общество занимало по отношению к Кавказской войне позиции, близкие к правительственным, что объясняется рядом обстоятельств. Во-первых, армия была «священной коровой», и только тыловые учреждения или специально отданные на съедение журналистам ретрограды-генералы могли стать объектом жестокой критики на страницах печатных изданий. Во-вторых, жесткость «хищников», как официально называли горцев, прорвавшихся через Терек и Кубань, репутация работорговцев, религиозный фанатизм сторонников Шамиля отталкивали тех, кто мог воспринимать их как борцов «за нашу и вашу свободу». Если венгерские и польские инсургенты вызывали симпатии в некоторых слоях российского общества, то чеченские и дагестанские повстанцы не могли на это рассчитывать. В-третьих, большинство «читающей и думающей» России в XIX столетии имело откровенно прозападную ориентацию и потому охотно воспринимало тезис о цивилизационной миссии империи.

Кроме того, война шла очень далеко от внутренних губерний и не сопровождалась «залпами» известий о гибели родных и знакомых, как это было в европейских войнах. Скудная информация о жестокостях войск Отдельного Кавказского корпуса (скудная из-за характера носителей этой информации) более чем уравновешивалась известиями о зверствах горских «хищников» – действительных и мнимых.

Военная слава – едва ли не главная основа национального самосознания в XIX столетии, и любые сомнения в правомерности действий, эту славу составивших, выглядели неуместными. Какое-либо сомнение в правомерности действий России на Кавказе, в необходимости жестких мер по отношению к горцам, вообще сколько-нибудь негативное отношение к этой войне ставило человека в позицию очернителя священной памяти павших героев. Как известно, давней и живой отечественной традицией является измерение воинских заслуг степенью жертвенности. Миллион русских, легших в завоеванную землю, становились гарантом того, что всякие попытки предложить «иной» взгляд на присоединение Кавказа представляли собой посягательство на один из устоев национального сознания с минимальными шансами на успех.

На протяжении всего периода завоевания Кавказа русские войска ни разу не терпели там сокрушительного поражения, подобного Аустерлицу, потеря фортов на Черноморской линии не равнялась сдаче Севастополя. Поэтому, несмотря на то что армия никак не могла добиться окончательного покорения горцев, престиж правительства не подвергался серьезным испытаниям.