Кавказская война XVIII–XIX веков

Очень большую роль в повышении боеспособности местных ополчений играло то обстоятельство, что в условиях Кавказа ценность индивидуальной жизни для самой личности уступала ключевым ценностям своего социума. Система воспитания мальчиков в племенах, находящихся на стадии военной демократии, оказывалась чрезвычайно действенной в плане привития не только навыков воина, но и способности сохранять эти навыки в экстремальных ситуациях, быть стрессоустойчивым. Высокий уровень морально-психологический подготовки проявлялся буквально во всем. Известного хирурга Н. И. Пирогова поразил, например, тот факт, что горец, которому практически напрочь оторвало ногу ядром, вел себя на перевязочном пункте почти невозмутимо. Навыки бойцов-одиночек в сочетании с отчаянной смелостью позволяли горцам совершать действия, наносившие удар по самолюбию российских военных. Так, во время Даргинской экспедиции 1845 года один чеченец, выдавая себя за перебежчика, проник в расположение отряда, выведал все, что надо, и бежал к Шамилю, угнав при этом коня, принадлежавшего самому главнокомандующему – князю М. С. Воронцову.

Постоянная поддержка высокого уровня боевой подготовки сокращала потери горцев в боях, фактически исключала существование в их рядах такой категории, как новички, которые обычно составляли половину погибших и раненых. При формировании смешанных отрядов состав пехоты и конницы определялся не столько имущественным положением, сколько личными навыками и степенью вовлеченности в набеговую деятельность. Чем активнее был человек в военных предприятиях своего аула, тем больше было вероятности, что в поход он отправится на коне. Универсальность горцев как воинов проявлялась в том, что, спешившись, они не чувствовали себя беспомощными.

Сама организация набегов достигала очень высокого уровня. У некоторых племен существовал даже особый «набеговый» язык, имевший как культовое значение, так и строго утилитарное – непосвященные в военные замыслы не могли понять собиравшихся в поход. Во время похода и боя все беспрекословно подчинялись предводителю, который в мирное время не имел никаких особых прав или привилегий. У народов, переживавших становление феодальных отношений с неизбежным выделением знати, во главе отрядов становились князья, но они, как уже говорилось, должны были подтверждать свои права на поле боя. Противник даже через свою агентуру не мог определить маршрут, поскольку его обычно знал только сам предводитель. Во всех армиях гибель или ранение военачальника отрицательно влияли на боеспособность его подчиненных, но в горской военной культуре вождь был больше, чем первое лицо. После боя за Шалинский окоп в 1850 году русские войска проделали самую сложную часть экспедиции – отступление – без особых проблем, потому что пал наиб Талгик и чеченцы не устроили обычных «горячих проводов» своим недругам. В 1839 году Сурхай-хан, сподвижник Шамиля, был ранен в бою у аула Унцукуль, после чего горцы сразу оставили выгодную позицию.

Горцы выработали специальные методики подготовки лошадей, что позволяло тем выдерживать пиковые нагрузки и, как писал начальник штаба Кавказской линии А. А. Вельяминов, «…собственно, это нередко способствовало хищникам уходить от преследующих их партий»[40].

В своих действиях горцы использовали две тактики, каждая из которых по-своему была эффективна против армии и даже казаков. В первом случае собирался конный отряд численностью в тысячу сабель и более. Расчет делался на внезапность, на резвость лошадей, на неспособность командования в короткие сроки стянуть к месту прорыва достаточные силы. Во втором случае горцы мелкими группами или даже в одиночку скрытно пробирались на российскую территорию, где без особого шума старались захватить добычу. Таковой чаще всего становились беспечные путники, зазевавшиеся казаки, солдаты-одиночки, работающие в поле крестьяне и т. д. Умение незаметно проникнуть в логово врага и вернуться с добычей считалось не меньшей доблестью, чем налет с пальбой и рукопашной схваткой. Право называться удачливым и храбрым воином становилось не менее значимой целью набега, чем захваченное имущество.

Маневренность горских отрядов сочеталась с их высокой автономностью, что объяснялось способностью обходиться минимумом провианта. То количество муки и копченого мяса, которого дагестанцам хватало на две-три недели, другие солдаты съедали за два-три дня.

Неспособность к длительному и систематическому боевому воздействию также была отличительной чертой горцев, как, впрочем, и всех иррегулярных войск (русских казаков тоже было трудно заставить воевать несколько дней подряд в полную силу). Опытный кавказский генерал Ф. К. Клюки-фон-Клюгенау писал по этому поводу: «…Победа над горцами приобретается не одним решительным их рассеянием в день битвы, но мужественным уничтожением их покушений храбрым отражением их, а также стройным отступлением: утратив первый пыл, потеряв небольшое число боевых патронов, которыми они запасаются, и не получая добычи, необходимой для пищи большей части из них, они теряют дух и самую важность продолжать военные действия, сейчас же, после неудачных покушений, они начинают расходиться по домам, а через несколько дней совсем рассеиваются»[41].

Особенности социальной организации горцев и схемы распространения и восприятия информации в традиционном обществе являлись причиной быстрых изменений военно-политической ситуации. Молва мультиплицировала известия о победах правительственных войск, что оказывало магическое действие на целые области, где мгновенно утихали страсти, и жизнь принимала мирное течение. Весть о неудаче, даже самой незначительной, наоборот, выпускала джина из бутылки, и в считаные дни край полыхал едва ли не поголовным восстанием. В 1830 году разгром лезгин, напавших на строящуюся крепость Новые Закаталы, сразу прекратил возмущение, тогда как в случае успеха нападавших командованию Лезгинской кордонной линии пришлось бы долго воевать для восстановления порядка и спокойствия в крае. В 1863 году в Джаро-Белоканской области и в прилегающих к ней районах Дагестана и Грузии царила атмосфера тревожного ожидания. Несколько сотен повстанцев пытались взять штурмом крепость Закаталы, а тысячи горцев ждали результата, чтобы примкнуть к победителям. Штурм был отбит, ожидаемой (и неминуемой) общей вспышки не произошло. Отряд генерал-майора Симборского был окружен большим «скопищем» и спасся благодаря пришедшему известию о поражении Шамиля: горцы прекратили атаки и разошлись.

Эта зависимость ситуации от настроений горского общества, от конфигурации сложнейшего пасьянса отношений между родами, племенами и влиятельными лицами делала бессмысленным составление прогнозов относительно поведения жителей той или иной территории. Отсутствие линии фронта как таковой, особые, отличные от европейских, представления об организации пространства войны создавали проблемы даже при оценке результатов столкновения. И после жаркого боя, и после легкой, почти ритуальной перестрелки могли явиться старейшины с изъявлением покорности – а могло и произойти новое, еще более яростное нападение. Такая непредсказуемость противника усиливала стресс, испытываемый русскими солдатами и офицерами.

Лесные дебри в Чечне и Адыгее позволяли не только уклоняться от лобовых столкновений с правительственными войсками, но и скрывать семьи, скот, имущество при их приближении. Зимой, когда обмелевшие реки и опавшая листва позволяли русским войскам действовать эффективнее, непокорные горцы уходили до весны из предгорных аулов «на зимовку» в труднодоступные ущелья. Однако в тех случаях, когда они не успевали перевести в безопасное место свои семейства, они сопротивлялись в буквальном смысле слова до последнего человека, причем некоторые убивали своих жен и детей, чтобы те не оказались в руках врага. При штурме аула Дада-юрт было убиты почти все из 500 его обитателей. В горном Дагестане, который сам по себе представлял естественную крепость, местные жители предпочитали принимать бой, поскольку отступать во многих случаях было некуда.

Дагестанцы демонстрировали высокие навыки фортификации. Они были мастерами устройства разного рода хитростей (подземные ходы, западни и т. д.). Так, во время штурма селения Салты передовая колонна оказалась отрезанной от остальных войск и истреблена из-за того, что обороняющиеся обрушили позади нее заранее сделанную широкую крытую галерею. Выгодное расположение и мастерство строителей были причиной того, что иногда приходилось вести «правильную» осаду аулов со всеми ухищрениями европейского военно-инженерного искусства (бомбардировка, минные галереи, окопы, установление полной блокады и т. п.). В 1846 году по селению Гергебиль было выпущено 229 двухпудовых бомб, 513 гранат, 230 двенадцатифунтовых и 340 шестифунтовых ядер, что, однако, не заставило его гарнизон выбросить белый флаг.

Снаряжение горцев многовековой боевой практикой было приспособлено к тому характеру войны, которую они вели, а полное вооружение состояло из винтовки, пистолета, шашки, кинжала. На Западном Кавказе даже в начале XIX века применялись луки, которые в основном имели статусное значение. Богато украшенные чехлы для них и колчаны обычно указывали на знатность владельца. Кроме того, князья и их дружинники надевали в день битвы кольчуги, стальные шлемы и налокотники. Как само простое оружие, так и настоящие шедевры ювелирного и оружейного мастерства объединяло одно: высокие боевые качества. Кроме того, все снаряжение подгонялось так, чтобы не сковывать действия ни в пешем, ни в конном строю, не выдавать своего владельца блеском или шумом. Горцы виртуозно владели холодным оружием. Остро отточенные клинки из высококачественной стали в умелых руках были очень действенным средством рукопашного боя. Н. И. Пирогов видел тела, разрубленные от плеча до таза. Глубокие и в большинстве случаев смертельные раны наносили длинные лезгинские кинжалы.

В боях на Кавказе меткость выстрела имела неизмеримо большее значение, тогда как скорость заряжания отходила на второй план. Сложный рельеф местности, множество укрытий давали винтовке дополнительные преимущества. Ее торжеству на Кавказе способствовало также использование сабли и кинжала в качестве холодного оружия. Для штыкового удара винтовка не годилась, поскольку имела слишком длинный и тонкий ствол, и, кроме того, штык мешал заряжанию. Главное же заключалось в том, что винтовка предназначалась для индивидуального боя, где демонстрация меткости как таковой имела едва ли не большее значение, чем поражение противника. Поэтому даже в условиях хронического дефицита боеприпасов горцы постоянно поддерживали навыки меткой стрельбы, причем часто это проходило в форме импровизированного соревнования, в условиях, максимально приближенных к боевым.

Пули горцев, сделанные в большинстве случаев из сплава свинца и меди, имели малый калибр (иногда размером с горошину) и, благодаря высокой скорости полета, прошивали мягкие ткани, не нанося тяжелых повреждений. Имелось много примеров, когда солдаты с простреленными руками и даже ногами совершали длительные переходы. Эта особенность горского оружия прекрасно вписывается в общую картину высокой ритуализированности военного дела на Северном Кавказе.

То, что здесь холодное оружие сохраняло по крайней мере паритетные отношения с огнестрельным, отчасти объясняется дефицитом боеприпасов, хотя в некоторых районах местные жители умели добывать свинец, а в большинстве районов изготовлять кустарным способом порох. В 1770-е годы в некоторых районах за горсть пороха давали овцу, а за пять пуль – хорошую бурку. После и даже во время боя горцы осматривали деревья и выковыривали из-под коры застрявшие там пули. В Черкесии горцы в основном пополняли свои арсеналы за счет подвоза из Турции, и, когда действия береговой охраны нарушали отлаженные каналы доставки, они испытывали заметные трудности. Самодельный порох горцев был очень гигроскопичен и не мог применяться в сырую погоду, поэтому его смешивали с «русским», который добывался всеми правдами и неправдами. Лакомой добычей были патронные сумки павших солдат, а также фуры[42] с боеприпасами.

Весьма эффективным оружием в скалистых горах Восточного Кавказа оказались камни. Горцы заготавливали глыбы в местах возможного прохода русских отрядов и затем сталкивали на головы врагов. Особенно действенно была такая бомбардировка против конницы и вьючного транспорта: человек уклонялся от летящего камня, а лошадь нет. В 1841 году горцы организовали каменный дождь колонне в Балаканском ущелье. Был убит один и ушиблено несколько солдат, в то время как значительная часть лошадей и вьюков оказались на дне пропасти.

До появления на Кавказе русских войск горцы не имели навыков войны с регулярными европейскими армиями. Они были знакомы с образом действий персов, турок, калмык, ногайцев, крымских татар и русских казаков. Это неведение стало причиной того, что нередко в первых столкновениях они явно переоценивали свои возможности. Показательны здесь разгром 12-тысячного войска Омер-хана в 1802 году и поход 1819 года, когда 3 батальона пехоты, 500 казаков (всего около 2500 человек) покорили самый сильный на то время союз «вольных обществ» Акуша-Дарго, без особых усилий рассеяв 15-тысячное ополчение. В январе 1826 года чеченцы понесли огромные потери, бросаясь в атаки на пехотные каре и артиллерийские батареи.

В свою очередь русские войска, заплатив высокую цену кровью за излишнюю самоуверенность, старались избегать боя в узких ущельях и горном лесу. Горцы осознали бесперспективность нападений на русские части на равнине: каре, ощетинившееся штыками, успешно выдерживало натиск больших масс пехоты и конницы. Практически не было примеров успешной обороны даже хорошо укрепленных аулов: несмотря на потери, правительственные войска при поддержке артиллерии преодолевали сопротивление их защитников. Зато в горной местности применение тактики малой войны отдавало все преимущества в руки местных жителей. Внезапные нападения на колонны, засады, обстрелы постов, налеты на команды, занимающиеся хозяйственными работами, – все это заканчивалось с боевым счетом в пользу горцев. После того как в равнинных и предгорных районах русские войска без особых усилий поставили под свой контроль огромную территорию, боевые действия были перенесены в леса и горы, где преимущества партизан обнаружились со всей очевидностью.

Стратегии у горцев не существовало по определению, так как масштаб их операций в «дошамилевскую» эпоху был очень невелик. В тактическом отношении основой был набег, предусматривавший быстрое и внезапное вторжение на вражескую территорию и столь же быстрое возвращение в свои пределы. В большинстве случаев набеги производились на сравнительно небольшую глубину, что объяснялось двумя обстоятельствами. Во-первых, уже упоминавшаяся дробность этнополитической карты ограничивала свободу действий: пропуск отряда через свою территорию грозил обернуться кровавым конфликтом с пострадавшими аулами. Во-вторых, в глубоком рейде было трудно сохранить добычу, так как подвергшиеся нападению имели больше времени для мобилизации сил и для блокады возможных путей отхода. Особенно ярко это проявлялось, когда целью был захват скота.

Набег как основной прием привел к тому, что сами боевые действия горцев, при всех местных особенностях, имели много общего. В обороне они устраивали несколько рубежей, избегая лишних потерь при их защите, старались измотать противника, не принимая решительного боя. Принципиально иная организация пространства войны, без четкого разграничения фронта и тыла, снимала с них психологические запреты к отступлению. Способность «умирать на месте» была достоинством европейской армии, где дисциплина являлась краеугольным камнем боеспособности. Навыки обороны в западном понимании этого слова – стойкое удержание рубежей, определенных командованием, – не были особенно востребованы на Северном Кавказе, потому что во время междоусобиц до нападений на аулы дело доходило крайне редко. Добыча, захваченная даже при удачном штурме, не оправдывала потерь, неизбежных при подобной операции. Основным объектом нападений были стада. Поэтому наибольшее искусство горцы проявляли в преследовании отступающих, поскольку тем самым удавалось отбить угоняемый скот. Даже названные выше навыки обороны в значительной степени были связаны именно с этим: завалы и засады позволяли задержать противника и выиграть время для сбора соплеменников. Поэтому самым тяжелым этапом в операциях русских войск было именно отступление, а наиболее ответственным местом в колонне – арьергард. Самым яростным нападениям подвергались именно замыкающие подразделения, поскольку в традиционной горской набеговой войне они мешали преследователям вернуть награбленное добро.

Атаки горцев также были по своему характеру привязаны к набеговой системе войны. Наступающие при поддержке стрелков, пользуясь укрытиями, сближались с противником на расстояние 30–50 метров, после чего стремительно бросались вперед, навязывая рукопашный бой. Встретив серьезное сопротивление, они не действовали по принципу «мы за ценой не постоим», а искали иное, более выгодное направление и время нападения. Поскольку главной целью удара являлась расчистка пути к отступлению на свою территорию, именно в этой форме боя горцы проявляли удивительную находчивость и дерзость. Их способность вырываться из окружения не раз потрясала русское командование. Наиболее известные случаи: уход Шамиля из осажденного аула Ахульго, бегство Хаджи-Мурата из Тилитля, прорыв Бейбулата Тайманова из Грозной.

Если преследование оказывалось более сильным, чем ожидалось, нападавшие бросали добычу (или ее часть), чтобы уходить налегке. После того как противник оставлял награбленное, активность преследователей резко снижалась, поскольку теперь уже они оказывались связанными обозом, а главная цель была достигнута. К указанным методам горцев подталкивали и некоторые особенности вооружения. Их нарезные ружья заметно превосходили по дальности и точности стрельбы гладкоствольные ружья русских солдат, но впятеро уступали в скорострельности. Это объяснялось уже упоминавшимися трудностями заряжания винтовки с дульной части. Кроме того, русский солдат мог в большинстве случаев палить, не заботясь об экономии патронов, тогда как у его противника каждый был на счету. В таких условиях партизану нужен был верный выстрел и укрытие для того, чтобы в безопасности перезарядить винтовку. О разнице в представлениях горцев и русских о характере войны говорят строки хроники Гаджи Али, освещавшей события с «той» стороны. Последствия взятия Ахульго в этом документе выглядит следующим образом: «Русские, получив в добычу всю казну Шамиля и его имение (имущество. – В. Л.), взяв в плен много семейств, возвратились через Чиркей в Шуру»[43]. Так набег расценили горцы и штурм аула Гимры в 1832 году. Результат разгрома экспедиционного корпуса М. С. Воронцова в 1845 году в той же хронике представлен так: «Русские понесли большой урон: лошади, вьюки и другие вещи и оружие были отняты»[44], что привело к обогащению многих бедняков. Кампания 1857 года, определившая стратегический перелом в ходе войны, по мнению Гаджи Али, характеризовалась тем, что «…солдатам досталось много оружия и платья мусульман»[45].

Таким образом, тактика и стратегия, которую использовали горцы против русских войск, не была специально выработана ими на основе опыта боев с регулярной армией. Она являлась частью их воинской культуры, определявшейся социально-экономическими, этнополитическими и географическими особенностями Северного Кавказа. Она оказалась чрезвычайно эффективной в столкновениях с регулярными частями, нацеленными на борьбу с регулярными же войсками в эпоху господства гладкоствольного ружья и сомкнутого строя. Поэтому тактика горцев выглядела партизанской только в глазах европейцев, имевших иные представления об организации пространства войны.

Специфичность боевых навыков горцев особенно ярко проявилась в их неудачных попытках перенять у противника отдельные элементы «европейского» военного дела. Стойкость ничтожных по западным меркам русских укреплений навела чеченцев на мысль встречать гяуров[46] не в простых завалах, а в более серьезных фортификационных сооружениях. Возле аула Эрпели был возведен из бревен и земли солидный редут – несомненно, при консультации дезертира-сапера. Но русские солдаты, воодушевленные тем, что неуловимый и невидимый ранее враг не таится, легко преодолели вал, перебив почти всех его защитников.

Глава 12-я «Низама Шамиля» (кодекса) гласила: «Наибы не должны уходить из мест, которые охраняют без разрешения имама или его векиля[47]»[48]. Глава 10-я предписывала: «Если случится, что обстоятельства сражения заставят сделать нападение или обратиться в бегство, то этого не следует делать врассыпную, в беспорядке и не должны оставлять позади себя имама или его поверенного на произвол судьбы; напротив, должны окружать его и не делать без него ни шагу вперед». Эти положения свидетельствовали о повышении организованности горского войска. Однако оборотной стороной таких изменений была скованность инициативы как командиров отрядов, так и отдельных воинов, подвижность и непредсказуемость действий которых и были главной козырной картой в боях с русскими войсками.

Имеются сведения, что Шамиль пытался создать что-то вроде регулярного войска, но и это новшество не увенчалось успехом: в первом же бою отряд, обученный на русский манер, был истреблен. Вообще, по наблюдениям ветеранов Кавказской войны, как только горцы пытались копировать действия русских и отказывались от своих выверенных приемов, они терпели неудачи.

Отсутствие собственной производственной базы, острый дефицит пороха и нехватка обученных людей лишали горцев всяких надежд на эффективное использование артиллерии. Известно о нескольких безуспешных попытках наладить в Дагестане отливку медных пушек. Практически все орудия в войсках Шамиля были трофеями, а остальные разными путями прибыли из Персии или Турции. Только в середине 1840-х годов, после захвата нескольких фортов, в руках мюридов оказалось столько пороха, что его можно было расходовать на пальбу из орудий. Канонирами служили дезертиры из русской армии и обученные ими туземцы. Горцы очень дорожили своими пушками и редко применяли картечь, самое действенное средство против живой силы, поскольку для этого требовалось подпустить врага слишком близко. В большинстве случаев обстрелы русских позиций имели своей целью психологическое воздействие на противника. По небольшим группам палить было нецелесообразно, а крупные отряды обычно имели целые батареи, буквально засыпавшие градом ядер горские пушки. Ограниченное применение артиллерии объяснялось и маневренным характером войны, к которой тяготели местные жители.

Не наблюдалось и особого прогресса в овладении навыками осады и штурма крепостей. Два десятка укреплений в Дагестане или на Черноморском побережье оказались в руках горцев либо из-за их многократного численного превосходства, либо из-за халатности караульных. Поляк Теофил Лапинский, воевавший на Западном Кавказе во главе небольшого отряда, с досадой писал о том, что если бы придать армии горцев пару тысяч солдат, обученных на европейский лад, и две-три батареи, то все русские форты на Черноморском побережье пали бы очень быстро.

Ряд особенностей горской военной организации отчетливо проявился во время экспедиции Т. Лапинского на Западный Кавказ. В 1857 году возле Туапсе высадился отряд численностью около 150 человек, состоявший большей частью из поляков и венгров, участников восстаний 1830–1831 и 1848 годов. Целью экспедиции было создание единой Черкесии с туземным князем во главе, который признал бы номинальный протекторат России без уплаты налогов и без содержания гарнизонов. Легион стал пополняться беглыми пленными, в основном поляками. Немало было и русских, особенно после того, как многие черкесы прислушались к призыву легионеров прислать к ним всех имеющихся пленных солдат и казаков.

Несмотря на скромные успехи Т. Лапинского, его действия сильно встревожили командование. Поэтому при появлении известия о строительстве легионерами форта в бухте Геленджик туда был отправлен отряд, уничтоживший это укрепление. Окончательно лишившись поддержки местного населения после этого поражения, легион стал таять. В 1859 году остатки польского отряда покинули Кавказ. Лапинскому не удалось стать руководителем большой повстанческой армии, поскольку горцы подозревали в нем турецкого агента. Кроме того, они наотрез отказались действовать по согласованным планам, поскольку это противоречило их представлениям о методах войны. Когда легионеры сделали паузу в нападениях на русские части, местное население прекратило поставлять продовольствие, следуя туземным представлениям о том, что оно обязано кормить воинов, только действительно участвующих в набеге. В августе 1857 года в районе расположения легиона вспыхнула междоусобица, и полякам пришлось с оружием в руках отстаивать свой нейтралитет. Опыт Лапинского показал, что европейцам не под силу в достаточной степени перенять навыки партизанской войны в горах. В то же время горцы практически ничему не научились у союзников, поскольку боевые приемы последних диссонировали с их жизненным укладом.