Кавказская война XVIII–XIX веков

Для продвижения России на Кавказ в начале XVIII века немалое значение имела перспектива использования Волго-Балтийского пути для доставки восточных товаров в Европу. Соединение каналами Волги с Невой могло создать новую трассу транзитной международной торговли, доходы от которой озолотили бы империю. Прочное господство на Каспии требовало захвата Баку и Астрабада – единственных удобных гаваней на западном и южном побережье. Эти два пункта и стали важнейшими целями Персидского похода 1722–1723 годов. В 1708 году было открыто сквозное движение по Вышневолоцкой водной системе, которая, однако, оказалась «улицей с односторонним движением»: из-за сложных навигационных условий на реке Мсте плавание судов от Невы к Волге было решительно невозможно. Чтобы исправить положение, при Петре I собирались построить другие, более совершенные водные системы (Тихвинскую и Мариинскую), но казна до начала XIX столетия оказалась не в силах обеспечить столь масштабные гидротехнические работы. Кроме того, к этому времени эйфория по поводу чудодейственного экономического снадобья уже улетучилась, правительство довольно трезво оценивало перспективы создания трассы Баку – Петербург. Прорубание «окна в Азию» не стало лозунгом завоевания Кавказа.

При оценке экономической целесообразности завоевания Кавказа необходимо учитывать то обстоятельство, что наибольший доход приносили Грузия, Армения и Азербайджан, тогда как Чечня и Дагестан, на присоединение которых было потрачено неизмеримо больше сил и средств, доставляли казне одни убытки. Александр II в рескрипте на имя генерала Н. И. Евдокимова в связи с награждением его орденом Св. Георгия II степени (1864) указал на то, что «…обширный и богатый край», завоевание которого потребовало таких человеческих потерь и финансовых затрат, «…со временем (курсив наш. – В. Л.), несомненно, с избытком вознаградит эти прежние пожертвования»[18]. В имперский период истории России такое время так и не наступило.

Русский солдат на Кавказе никогда не сражался за чьи-то экономические интересы (ни частные, ни государственные). Нельзя назвать ни одного крупного состояния, источником которого стал Кавказ. В воспоминаниях ветеранов Кавказской войны не найдено ни одного упоминания о том, что они, завоевав потом и кровью огромную территорию между Черным и Каспийским морем, обогатили державу.

Сами земли горцев вовсе не были завидной добычей, но по военно-стратегическим соображениям установление контроля над ними было весьма важным делом. Во-первых, непокорные горцы угрожали тылу русских армий, действовавших в Закавказье; во-вторых, обеспечивалась надежная связь между внутренними губерниями и Грузией; в-третьих, прекращались набеги на российские владения. Мотивы движения России на Кавказ лежали вне сферы экономических интересов. В исторической литературе военно-стратегический фактор и внутренняя логика конфликта явно недооцениваются. Прикрытие Алазанской долины от набегов горцев означало затяжной конфликт с племенами западного Дагестана. Для установления контроля над долиной Куры, которая была дорогой в Грузию с востока, в 1804 году русские войска взяли Гянджу, что развязало войну с Персией, которая считала это ханство своим протекторатом. В результате победы в 1813 году были присоединены Ширванское, Щекинское, Карабахское, Бакинское и Кубинское, Кюринское и Талышинское ханства. Наиболее удобной в военном отношении линией границы в Восточном Закавказье была река Аракс и Талышские горы. Она была проведена в 1829 году, после победы над Персией в ходе очередной войны.

Несмотря на неоднократные договоренности с горцами, нападения на транспорты, следовавшие по Военно-Грузинской дороге, не прекращались. В 1820-е годы дошло до того, что, по свидетельству современника, «…никто из русских без покровительства кунака-осетина или без значительного воинского конвоя не мог проехать ни одного осетинского ущелья»[19].

Контроль над этой кратчайшей и долгое время единственной дорогой из Грузии в Россию через Дарьяльское ущелье предполагал установление полного контроля над прилегающей к ней территорией Кабарды, Осетии и Ингушетии. Снабжение войск в Закавказье требовало выхода к Черноморскому побережью и, соответственно, ликвидации независимости Имеретии, Гурии и Мингрелии, что и произошло в 1810 году. После этого наступила очередь Абхазии, как возможного турецкого плацдарма у западных границ новых владений. О необходимости «твердо» обосноваться здесь заговорили только в конце 1820-х годов, при И. Ф. Паскевиче. Ранее об этом крае у правительства были крайне смутные представления – «за их ненадобностью». Задачей фортов, построенных в 1830–1840-е годы на Черноморском побережье, было пресечение военной контрабанды и демонстрация действительного контроля России над этой территорией.

Складыванию особой внутренней логики конфликта способствовала пестрота и неопределенность этнической и политической карты этого региона. Аварское, Мехтулинское, Кайтагское, Дербентское, Кюринское, Казикумухское, Елисуйское, Тарковское ханства делили между собой равнины и предгорья Дагестана. В горных районах существовало около 80 так называемых вольных обществ, причем некоторые объединялись в «федерации». Это были особые этно-территориально-политические объединения свободных общинников, управлявшихся по принципам военной демократии. Наиболее крупными из них были Салаватия, Гумбет, Анди, Койсубу, Андалал, Гидатль, Дидо.

На несколько десятков родоплеменных образований, находившихся в состоянии перманентного соперничества, часто переходящего в открытую вражду, разделялись и другие народы, населявшие Северный Кавказ: чеченцы, ингуши, карабулаки, осетины, кабардинцы, балкарцы, карачаевцы, адыгейцы. На территории нынешней Армении и Азербайджана находились Гянджинское, Эриванское, Талышское, Карабахское, Нухинское, Дербентское, Щекинское, Ширванское и Бакинское ханства. Грузия была разделена на четыре независимых государства: Карталинию-Кахетию, Имеретию, Гурию и Мингрелию. Практически все государства и родоплеменные организации имели застарелые конфликты со своими соседями и взаимные территориальные претензии. Одни территории то подчинялись местным владыкам, то отстаивали свою независимость, другие переходили из рук в руки при малейшем нарушении баланса противоборствующих группировок. Владения дробились или соединялись в зависимости от ситуации в династических спорах. Нередко наблюдалось такое явление: номинально независимые владения следовали в фарватере политики более сильного соседа. Например, значительное число вольных дагестанских обществ прислушивались к мнению акушинцев.

Феодальная и общинная вольница вкупе с институтом кровной мести создавали взрывоопасную смесь, детонировавшую при каждом потрясении (внешняя агрессия, династические распри, смерть правителя и т. д.). Азербайджанские ханства представляли собой типичные восточные деспотии, а дагестанские – особый тип государственной организации, при которой власть правителей была ограничена институтами, уходящими корнями в военную демократию. Ситуация усугублялась некоторыми специфическими чертами местной политической культуры: новый правитель не считал себя связанным договорами предшественника; многовариантность правил престолонаследия приводила к существованию нескольких равновесных фигур, претендующих на власть. В результате на переговорах нельзя было быть уверенным в легитимности партнера.

Принимая в подданство отдельные аулы и племена, Россия сама оказывалась впутанной в сложный клубок отношений внутри горского общества. Туземная знать искала в русских штаб-квартирах управу на своих непокорных подданных. В 1811 году в Дагестане некоторые общества просили защитить их от агрессивных соседей, соглашаясь ради этого принести присягу. В 1830 году мирные ингуши в отместку за угон скота осетинами, также подданными России, решили обратить месть на казаков, охранявших осетинские аулы, похитив табун одного из донских полков. Посланная в горы экспедиция под угрозой применения оружия вернула только часть лошадей. Остальные оказались у чеченцев, участвовавших в похищении, хотя по условиям договоров ингуши не должны были пропускать их через свои земли. Новый поход казаков в Ингушетию сопровождался перестрелками и жертвами с обеих сторон. «После сего почтенные назрановские старшины явились к генерал-майору Скворцову с просьбой извинения и пощады безрассудного поступка молодых необузданных людей»[20] и дали новую присягу, как говорилось в рапорте местного начальника. То, что лица, находившиеся под покровительством русских властей, нередко становились грозой своих соседей, нашло свое отражение в «Положении об управлении мирными горцами», которое разрабатывалось в 1839 году. Параграф 37-й этого документа предписывал «…воздерживаться от нападений не только на другие мирные народы, но и на неприязненные, без разрешения местного начальства»[21]. Россия оказалась втянутой в перманентную междоусобную войну племен и кланов, в которой, возможно, сама того не ведая, становилась союзником одной из конфликтующих сторон и врагом другой. Часто бывало так, что защищаемые русскими войсками «мирные» оказывались жертвой нападения «немирных», но сами же его и провоцировали, чувствуя за своей спиной поддержку русских, и становились бичом для своих соседей. Безопасность «замиренных» пограничных аулов обеспечивалась только покорением их агрессивных соседей, которые в свою очередь после принятия российского подданства также имели все основания требовать защиты.

Каждое военное предприятие в этом регионе, даже при его успешном исходе, порождало новые конфликтные ситуации, влекущие за собой очередную боевую операцию. Таким образом, во многих случаях срабатывал «принцип домино»: закрепление на новых позициях со временем требовало следующего шага.

Ситуация, в которой оказалась русская армия на Кавказе, не была уникальной. В Алжире в 1830–1856 годах происходило почти то же самое. В 1830 году, высаживая десант на африканском побережье, французы не предполагали, что им предстоит почти 30-летняя война и что ее результатом станет завоевание огромной территории между Средиземным морем и Сахарой. Эта экспедиция стала проявлением имперских тенденций во внешней политике Луи-Филиппа и соперничества с Великобританией. Экономические резоны отступали на второй план. В Париже полагали, что размещение в портовых городах Алжире, Оране и Боне сильных гарнизонов ослабит позиции англичан, положит конец прибрежному пиратству, создаст безопасность европейским купцам, убийства которых стали одним из поводов к вторжению. Регулярные войска без особых усилий одержали верх над местными ополчениями и заняли намеченные пункты. Ожидаемого результата эти военные успехи не принесли: жители Северной Африки, подобно горцам Кавказа, не понимали европейских военно-политических символов. Вражеские знамена над важнейшими пунктами побережья не порождали в их головах представления о проигранной кампании. Французы также недооценили тот факт, что в Магрибе отсутствует политическая организация, позволяющая закреплять с помощью юридических актов результаты военных действий. Край находился в состоянии феодальной анархии, усугубленной межнациональным и межродовым соперничеством. Арабы-кочевники враждовали друг с другом, объединяясь только в неприязни к оседлому населению – кабилам, причем те и другие ненавидели мавров и турок, составлявших население городов. Реальная власть французов не простиралась далее крепостных стен. Попытки подавить сопротивление с помощью карательных экспедиций не увенчались успехом, поскольку партизаны не принимали боя, предпочитая изматывать противника в мелких стычках.

Племена, подчинившиеся французам, становились объектом нападения своих соседей и требовали от правительства защиты. Этого можно было достигнуть путем «умиротворения» воинственных соседей, которые, в свою очередь, претендовали на безопасность. Поэтому для обороны побережья пришлось устанавливать контроль сначала над северным склоном гор Атласа, затем – над южным. Далее настала очередь предгорий, и наконец, последним шагом стали экспедиции вглубь Сахары для устрашения кочевников, нападавших на ранее покорившиеся племена, жившие на границе песков.

Уже упоминавшаяся скудость источников, освещающих события «с другого берега», не позволяет определить, что думали сами горцы о причинах войны. В конце 1843 года «важные люди» (так они названы в переводе) нескольких дагестанских обществ направили генералам Гурко и Клюки-фон-Клюгенау несколько писем, в которых обвиняли русских в агрессии. В одном из таких посланий говорилось о том, что царь не имел намерения завладеть Дагестаном по причине его бедности и отсутствия ценных полезных ископаемых. Горцы считали, что войну развязала их собственная знать, призвавшая русских на свою защиту после поражения в споре между ней и свободными общинниками. Пришельцы построили крепости на исконно горских землях, обложили население повинностями. Дагестанцам не оставалось ничего другого, как искать защиты у Шамиля в обмен на обещание соблюдать нормы шариата. Основания для подобной трактовки событий имелись. «Ханы, под защитой русского правительства, в случае неисполнения подданными личных и корыстолюбивых их требований, угрожали им могуществом русского оружия, и часто, без суда и следствия, по одной лишь прихоти хана, десятки людей были ссылаемы в Россию»[22], – говорится в одном из рапортов о состоянии дел в Казукумухском ханстве. Когда туземная знать была заменена приставами – русскими ставленниками, ситуация не изменилась. Новые правители нещадно эксплуатировали население, ссылаясь на распоряжения «сверху».

Хотя во время русско-турецких войн местные жители выставляли довольно многочисленные ополчения, а горская милиция участвовала в операциях в Чечне и Дагестане, присоединение Кавказа с его четырехмиллионным населением не усилило империю в военном отношении. Использование иррегулярных войск за пределами Кавказа было чисто символическим. До конца имперского периода правительство так и не решилось распространить воинскую повинность на мусульман (горцы, азербайджанцы) и только в 1889 году начало призывать в армию христиан-туземцев (грузины, армяне и осетины). Во время Первой мировой войны турецкий фронт держался прежде всего на штыках «русских» полков. Автор основательного труда по истории боевых действий 1914–1918 годов в Закавказье комбриг Н. Г. Корсун категорично заявил, что части, сформированные в ходе войны на основе местных ресурсов, пригодны были выполнять только второстепенные задачи. При обороне Саракамыша в 1914 году действовавшие там ополченческие дружины при первом столкновении разбежались. Высокую боеспособность демонстрировали только отряды, сформированные армянскими национальными политическими партиями, но в силу своей малочисленности они не оказывали большого влияния на оперативную обстановку.

Таким образом, людские ресурсы Кавказа не только не послужили для усиления империи на важнейших для нее западных рубежах, но и не стали основой защиты края в случае внешней опасности. Более того, неуверенность правительства в лояльности своих подданных заставляла держать на Северном Кавказе огромную воинскую группировку, которая могла бы очень пригодиться на других стратегических направлениях.

Россия заплатила очень высокую цену за присоединение этого края. До сих пор не представляется возможным произвести сколько-нибудь точные подсчеты людских потерь и финансовых затрат.

В 1722–1731 годах в боях погибло 4528 солдат и офицеров «Низового» корпуса, расквартированного в Дагестане и Азербайджане. В 1801–1864 годах Отдельный Кавказский корпус потерял 24 946 человек убитыми (804 офицера и 24 142 солдата), 65 322 – ранеными (3154 офицера и 62 168 солдат) и 6007 – пленными (92 офицера и 5915 солдат). Кроме того, во время восстания в Дагестанской и Терской областях в 1877 году армия потеряла убитыми 9 офицеров и 242 солдата, ранеными – 34 офицера и 814 солдат.

В боях с регулярными и иррегулярными войсками Турции и Персии, а также в стычках с восставшим населением Азербайджана во время войн 1803–1813, 1826–1828, 1828–1829, 1853–1856, 1877–1878 годов погибло 413 офицеров и 12 491 солдат; 1632 офицера и 35 746 нижних чинов были ранены и 2794 человека оказались в плену.

В число пленных включены также пропавшие без вести, бóльшая часть которых погибла, но факт гибели не был зафиксирован сослуживцами. Нет возможности подсчитать, сколько раненых умерло и сколько стало калеками (сведения о потерях указывались на время составления реляций, когда было неизвестно, сколько раненых выживет). Часть пленных умирали в неволе, часть были выкуплены, бежали или были возвращены после окончания боевых действий.

Таким образом, без учета боевых потерь на Тереке, Кубани и в Закавказье в XVIII столетии, завоевание Кавказа стоило России 43 729 человек только убитыми. Примерно втрое больше было ранено. К числу жертв Кавказской войны следует отнести около 2000 убитых, раненых и захваченных в плен мирных жителей тех населенных пунктов, которые подвергались набегам в 1809–1862 годах. Нет возможности установить даже приблизительное число лиц, оказавшихся в руках горцев во время бесчисленных рейдов за кордонную линию. Нет достоверных данных о потерях милиционных формирований, а также казачьих войск. В этот же скорбный список следует включить погибших моряков Черноморского флота и Каспийской флотилии во время крейсерства у кавказских берегов и при доставке припасов. Нет возможности также установить число гражданских лиц, уведенных в плен, сгинувших в горах или проданных в Турцию. Принимая во внимание все вышеуказанные обстоятельства, можно говорить о том, что общие боевые потери за весь период завоевания Кавказа составили около 100 тысяч человек.

Так называемые санитарные потери (от болезней и разного рода лишений) значительно превышали боевые. Так, за 10 дней марша от Эривани к Тбилиси в 1804 году отряд генерала Цицианова потерял убитыми 3 человека, ранеными – 18, заболевшими – 568, умершими – 145. Тогда на одного убитого приходилось 50 умерших. Пехотный Тенгинский полк в 1820–1824 годах потерял убитыми 10 человек и умершими 1159 человек. За трехлетие 1827–1830 годов в двух действующих батальонах этой части умерло 23 офицера и 1644 солдата. В рапорте командира Тенгинского пехотного полка полковника Хлюпина указано, что в период с 6 августа по 14 октября 1841 года из пяти штаб-офицеров в строю осталось четверо, из 66 обер-офицеров – только половина, музыкантов выбыло две трети, унтеров осталось менее двух пятых, а рядовых – чуть более одной трети первоначального количества. В войсках на западном берегу Каспийского моря в 1722–1731 годах на одного убитого приходилось восемь умерших. Лейб-гвардии Сводный полк в 1826–1828 годах потерял 1 человека убитым и 319 – умершими от болезней. За 12 лет существования гарнизоны Черноморской береговой линии предали земле до 50 тысяч солдат и офицеров.

В конце 1820-х годов, по подсчетам титулярного советника Покровского, представившего в 1831 году главнокомандующему на Кавказе генералу Г. В. Розену проект «О мерах и скорых к покорению кавказско-горских народов и к приведению всего Грузинского края в цветущее состояние способах», ежегодные финансовые затраты составляли порядка 24 миллионов рублей серебром, а людские потери – порядка 6 тысяч человек (при общей численности войск на Кавказе в 60 тысяч человек). Такое соотношение убитых и умерших было характерно для войн, которые вели европейские державы в Азии, Африке и в Америке. В 1817 году британская дивизия, вышедшая к границе Афганистана в составе 10 тысяч человек, за несколько недель похоронила 7 тысяч солдат и офицеров, причем боевые потери были ничтожны. За 17 лет войны в Алжире французский корпус потерял от болезней 68 тысяч человек. Во время Мадагаскарской экспедиции 1895 года от руки мальгашей пал 1 офицер, от местных микробов – 35. При завоевании Дагомеи от малярии и тифа умер каждый девятый участвовавший в этом деле европеец.

Несложные подсчеты позволяют установить, что завоевание Кавказа Россия оплатила жизнями почти миллиона военнослужащих. Невозможно назвать число убитых в боях горцев, поскольку рапорты военачальников сильно преувеличивали потери противника, но опять же, по ряду косвенных признаков, их следует принять примерно равными русским. Огромными были жертвы среди мирного населения, жестоко страдавшего от разорения жилищ, от уничтожения запасов продовольствия и скота, от невозможности нормально вести хозяйство. Таким образом, для того чтобы включить в состав империи еще четыре миллиона новых подданных, потребовалось сначала погубить два миллиона таковых.

Кроме человеческих потерь имели место и огромные финансовые затраты. Запутанная система финансирования Отдельного Кавказского корпуса не позволяет назвать более или менее точную величину расходов на завоевание Кавказа. Но в царствование Николая I покорение горцев перестало быть только военной и политической проблемой, поскольку стоимость его стала чрезмерным бременем для финансов империи. Существовало мнение, что в конце 1840-х годов на Кавказ тратился каждый шестой казенный рубль.

Не только историки занимались поиском ответа на вопрос, что являлось целью Кавказской войны. Я. А. Гордин в книге «Кавказ. Земля и кровь» показал, что над этим задумывались по крайней мере в начале XIX столетия. Это была удивительная война: ее участники и ее современники не знали ее причин и целей.

Мощнейшим импульсом продвижения России на Кавказ в XIX веке стала материализация имперских идей, выполнение «миссии белого человека». Для европейцев того времени их культурное превосходство над всеми остальными было аксиомой. Из этого следовало, что они получали право бороться с «невежеством и суеверием», в число которых включалось все, что не укладывалось в европейские рамки представлений о социальном и политическом устройстве, о религии и быте. В своем поведении на Кавказе в XVIII–XIX веках Россия исходила из превосходства российской культуры и цивилизаторской роли русской администрации, а также из необходимости борьбы с «кавказским варварством» и распространения православия среди «впавших в ложное учение Магомета» и т. д. Причем именно эти идеи как таковые были мощнейшим двигателем и европейской экспансии.

Победы в русско-турецких войнах второй половины XVIII столетия, мечты Екатерины II, Павла I и Александра I о радикальных изменениях политической карты в Восточном Средиземноморье заострили вопрос о возрождении на Кавказе христианских держав: Грузии и Армении. Очередь Кавказа наступила тогда, когда укоренившееся представление о себе как о великой державе оказалось прочно связанным с идеей цивилизаторской миссии России на Востоке и с обязательствами защиты христианства (православия). Это совпало с периодом радикальных перемен в геополитическом мышлении. Географические карты прочно вошли в обиход, представления о различных объектах (города, страны, моря, реки и т. д.) в сознании образованных людей, а главное, тех, кто принимал важные государственные решения, определялись соответствующими масштабными изображениями на картах. Непокорный Северный Кавказ отделял присоединенное к России Закавказье сплошной полосой от Черного до Каспийского моря, причем полоса эта означала не только «зону непокорности», но еще и сферу распространения ислама, сферу интересов Турции – вечного врага в Причерноморье.

В движении России на Кавказ экономические интересы играли некоторую роль только в начале XVIII века. Далее на первый план выдвинулись задачи воплощения имперской идеи и достижения выгодного геополитического положения. Важным самостоятельным фактором развития конфликта стала его внутренняя логика. Сама линия соприкосновения регулярных войск и народов, находившихся на стадии военной демократии, автоматически превратилась в линию фронта. Все это лежало за пределами понимания рядовых участников военных действий: с их точки зрения, война была покорением «бунтовщиков», наказанием их за набеги и нападения на русские укрепления. Отсутствие очевидных целей войны (понятных для участников с российской стороны) вкупе с ее небывалой продолжительностью выдвигало в качестве таковых конструкты, порожденные самой войной. Войска Кавказского корпуса шли в бой, «потому что так заведено», чтобы отомстить за ранее погибших товарищей, чтобы удержать ранее захваченные рубежи. Фактически война велась ради самой войны, и это имело большое значение для трансформации кавказских войск в особый субэтнос.

Война на Кавказе и российское общество

При отсутствии свободной прессы и институтов представительства определение отношения общества к тому или иному событию является делом чрезвычайно рискованным. Косвенными свидетельствами здесь может служить след, который оставили войны с горцами в коллективной памяти России – как они были представлены в фольклоре и топонимике, в юбилейных торжествах и памятниках. При этом надо помнить о характере информационного потока, доносившего до россиян известия о событиях на далекой имперской окраине.