Кавказская война XVIII–XIX веков

Вооружение, боевые качества и тактика горцев полностью соответствовали уровню их социальной организации, были порождением и неотъемлемой составной частью их быта. Адыг, чеченец или аварец обучался военному делу не по европейской, во многом искусственной, схеме, где умозрительные начала, магия цифр и геометрических фигур нередко вытесняли саму суть воинского ремесла – нанесение врагу сокрушительного удара в наиболее благоприятных для того обстоятельствах. Военная организация Северного Кавказа была малоуязвима для европейского силового воздействия, поскольку обладала неисчерпаемыми ресурсами регенерации. Понятие «победа» в такой ситуации вплотную сближалась с понятием «уничтожение». В то же время вооружение, тактика и стратегия горцев не могли обеспечить им решительный и окончательный успех в столкновениях с русскими регулярными войсками. Они угрожали сообщению между отдельными фортами, но не в силах были предупредить подход подкреплений из внутренних губерний. Другими словами, военная организация народов Северного Кавказа могла оказывать длительное сопротивление попыткам России установить тот порядок, который желал Петербург, но не могла изгнать царскую армию за пределы края.

Под зеленым знаменем Шамиля

1830–1850-е годы стали называть эпохой Шамиля, по имени человека, стоявшего во главе Чечни и Дагестана на протяжении четверти века. В этот период война в Чечне и Дагестане приняла характер религиозного конфликта в значительной мере из-за того, что знаменем борьбы с русскими стал ислам, а руководителями – религиозные лидеры. Действия горцев постепенно изменили свой характер: из серии ожесточенных, но сравнительно коротких и разрозненных вспышек недовольства они перешли в упорное организованное сопротивление, руководимое из одного центра. Это в значительной степени было спровоцировано действиями русской армии.

Франц Рубо, имам Шамиль, частная коллекция

К концу 1820-х годов Чечня и Дагестан осознали, что им брошен вызов, которого еще не знала история этого края. Как уже было сказано, с незапамятных времен набег являлся основным видом боевой операции. При всех вариациях неизменным оставалось одно: нападающий всегда возвращался на свою территорию, не претендовал на чужие земли, не добивался установления постоянных знаков подчиненности или зависимости. Даже нашествия персов, турок, крымских татар были не чем иным, как массированными набегами, поскольку пришельцы не делали попыток обосноваться в горах и не навязывали местным жителям свои нормы существования. Изъявление покорности в таких условиях было средством избежать больших человеческих и материальных жертв, поскольку в специфических условиях горного Кавказа действенных механизмов эксплуатации туземцев иноземцами не могло существовать в принципе. Присяга в такой ситуации была вариантом перемирия, заключавшегося для выжидания времени, когда его можно будет без особых проблем нарушить.

Походы русских войск в «доермоловский» период не выходили за рамки того, что Кавказ переживал не единожды. Поражения горцев в 1817–1819 годах также мало значили в стратегическом плане. Однако дальнейшие действия русских противоречили всем представлениям о войне, которые, в силу огромной роли военной составляющей в жизни горского общества, являлись едва ли не основой местной картины мироустройства. Русские добились присяги и не ушли! Более того, они стали вмешиваться во внутренние дела горцев, что последние считали совершенно недопустимым. Очевидная для такого опытного военачальника, как А. П. Ермолов, неустойчивость уже достигнутого покорения горцев толкала его на усиление репрессивного курса. В начале 1820-х годов он все чаще делал ставку на устрашение. Вот одна из его «инструкций»: «…по открытии, где прошла партия (отряд горцев. – В. Л.), исследуется, точно ли защищались жители и были со стороны их убитые в сражении, или они пропустили мошенников, не защищаясь; в сем последнем случае деревня истребляется, жен и детей вырезывают»[49]. Создается впечатление, что сам Ермолов верил, что дело не дойдет до масштабных репрессий, что «примерные» экзекуции и экономическая блокада вынудят горцев принять его условия.

Можно согласиться с утверждением историка М. М. Блиева, что главнокомандующий «…не смог подняться до понимания того, насколько он отдаляется… от успеха в „усмирении“ и „преобразовании“ Кавказа. Бессильный перед стихией набегов, А. П. Ермолов постепенно превращался в „грозу горцев“, кавказского Чингисхана. Он не гнушался этой роли. Напротив, чем больше загадок ставили перед ним „вольные“ общества, тем азартней велась игра»[50]. Однако генерал не понимал или отказывался понимать, что подобные действия в условиях института кровной мести не могут не вызвать ответной жестокости. Дробность горского социума сильно снижала эффективность устрашения как такового: известия о расправе над одним аулом «принималась к сведению» в другом, мужчины которого считали себя более храбрыми и удачливыми. Если даже молва о репрессиях достигала адресата, устрашенные соседи в лучшем случае приносили присягу, собираясь соблюдать ее не дольше необходимого. Таким образом, Ермолов своими действиями на Восточном Кавказе создал предпосылки для появления такой фигуры, как имам Шамиль. Здесь также следует вспомнить и об одном из предшественников Ермолова – о П. С. Цицианове, который в период своего командования (1802–1806) многое сделал для уничтожения власти ханов. Туземная феодальная и родовая знать оказалась перед выбором: признать свое политическое ничтожество и добровольно покориться или оказать вооруженное сопротивление и дать повод к вторжению русских войск. Первый вариант во многих случаях был неприемлем для горской элиты, поскольку вместе с набегами она лишалась одного из важнейших инструментов для поддержания своего материального положения и социального статуса.

Победы России в войнах с Персией (1826–1828) и Турцией (1828–1829) нанесли сокрушительный удар по надеждам тех, кто рассчитывал на изгнание русских войсками мусульманских владык. Современники отмечали резкое падение интереса дагестанцев к религиозным вопросам в 1826 году, поскольку среди них возобладало мнение о том, что могучий сосед отбросит царские войска за Терек. По мере того как население Дагестана и Чечни осознавало весь радикализм перемен, возрастало и сопротивление. Новые вызовы предполагали новые формы ответа на них. В условиях этнополитической пестроты края объединительным началом могли стать только религиозные лозунги, а вождем – человек, совмещавший в себе талант проповедника и полководца.

Таким стал Гази-Мухаммед (Кази-мулла, Гази-Магома), уроженец аварского аула Гимры, получивший хорошее духовное образование. Несмотря на успехи в распространении ислама, сначала его призывы к джихаду не встречали массового отклика: в Дагестане и Чечне боялись за своих заложников-аманатов, опасались лишиться своих стад и помнили о недавних жестоких репрессиях. Феодальная знать, несмотря на все свои антипатии к русским, стремилась гасить воинственные настроения еще и потому, что опасалась умаления собственной власти за счет неизбежного увеличения влияния мусульманского духовенства. Неслучайно первое столкновение Гази-Мухаммеда произошло не с русскими войсками, а с отрядами аварских ханов в феврале 1830 года. В 1831 году он нанес ряд чувствительных ударов уже по войскам Кавказского корпуса, разгромил города Кизляр и Тарки, держал в осаде несколько крепостей (в том числе Дербент). Почти весь Дагестан и Чечня были охвачены восстанием, которое зимой 1831–1832 годов пошло на убыль, чему способствовали жестокие карательные операции правительственных войск и уход из лагеря повстанцев многих ханов и беков. Не оказали им ожидаемой поддержки и племена Западного Кавказа, к которым посылались прокламации с призывом объединить усилия, а также ингуши и кабардинцы. Осенью 1832 года Гази-Мухаммед был окружен в своей резиденции, ауле Гимры, и погиб в бою. По свидетельству очевидцев, проповедник застыл в позе, характерной для борцов за веру: одной рукой он держался за бороду, а другой показывал на небо. Поэтому последователи мюридизма считали имама святым мучеником.

Скудные исторические материалы не позволяют в должном объеме восстановить картину деятельности первого имама, всех его проб и ошибок, которые помогли впоследствии Шамилю основать и укреплять свое теократическое государство. То, что Гази-Мухаммед сумел стать вождем горцев, уже выдавало в нем незаурядного человека, поскольку для жителей Чечни и Дагестана сам принцип подчинения чьей-либо власти был совершенно неприемлем. Даже представители коронной власти на Кавказе, называя в официальных документах предводителей горцев «мошенниками», не могли не отметить такой факт.

Гази-Мухаммед нашел способ смягчить последствия русских набегов (уничтожение посевов). Используя свой авторитет, он добился широкого распространения кукурузы в качестве основной зерновой культуры. В отличие от пшеницы и проса, кукуруза давала очень высокие урожаи на небольших участках, расчищенных в глубине леса. В результате фактически сводилась на нет возможность принуждения чеченцев к покорности с помощью голода. Уход населения с открытых пространств в леса стал неожиданным ответом на опустошительные набеги. «Против нас организовалась незамысловатая, но верно задуманная система народной войны, как нельзя лучше отвечавшая местным условиям, а также выносливости и первобытному складу жизни чеченских племен, система, не обещавшая близкого исхода войны»[51], – отмечал Ф. Ф. Климан, один из первых историков Кавказской войны.

«„Народная война“ в еле доступных горах имеет свои законы, которые лучше нас понимал Кази-мулла: он знал, что успех, не сопровождаемый прочным занятием той или другой части края, остается бесплодным, ничего не дает победителю, кроме чести победы, и потому с непонятным для нас равнодушием переносил наносимые ему удары, наперед уверенный в нашем бессилии окончательно овладеть страной. С другой стороны, как истинный горец, он придавал особенно важное значение потерям. Солдата, даже такому большому государству, как Россия, нужно создать, обучить и содержать, он на счету у русского падишаха, его не скоро заменишь; а горцев – бесчисленное множество, как песка в море, и каждый из них природный воин, одушевлен фанатизмом, дерется отчаянно и ничего не стоит своему повелителю. Отсюда вытекал естественный вывод: та сторона проигрывала, которая, не достигая никакого результата, кроме победы, имела больше потерь.

Кавказское начальство иначе понимало дело. Для него на первом месте стояла личность имама и то обаяние, которым было окружено его имя в горах. Стоило только рассеять это обаяние, разбить где-нибудь Кази-муллу, наконец, убить его – и все поколеблется, расшатается, станет преклоняться перед победителем, благо он такой щедрый и милосердный. Успехи нашего оружия не заставили себя долго ждать. Даже в самый счастливый для Кази-муллы 1831 год мы нанесли ему несколько ударов, но они прошли как-то мимо, и нередко после поражения имам выступал против нас с большими силами, увлекая в свои скопища наших вчерашних подданных и друзей, словно наши удары рассекали воздух и обессиливали нас самих. И точно мы били в пустое пространство. Мы видели перед собой бунтовщиков, предводимых талантливым „мошенником“, и не замечали, как против нас грозно поднималась настоящая народная война и на наших глазах грубо, первобытно, но прочно и цепко сколачивался в горах государственный организм. Для борьбы с этим явлением требовались новые силы, а их не давали, и этим естественно играли на руку горцам, до бесконечности затягивая войну. А тут еще скудость наших географических сведений и слабая оценка лиц, которых мы имели основание считать своими сторонниками», – так характеризовал начальный этап борьбы с мюридизмом тот же автор.

Несмотря на кратковременность своего военного и духовного лидерства, Гази-Мухаммед открыл целую эпоху в истории Кавказа, которую не без оснований называют временем религиозной войны. Это не было столкновение мусульман и христиан в буквальном смысле, но некоторые положения Корана использовались военными лидерами горцев для создания единой идеологической базы борьбы. Мусульманский тезис о постоянной войне как образе жизни был эмоционально близок и понятен горскому обществу. «Распространение мюридизма означало не только первый этап исламизации, но и соединение известных мусульманских догматов с конкретными общественными потребностями и идеалами, вдохновлявшими и рядовых общинников, и общинную знать на решение вставших перед ними проблем».

При оценке значения мусульманского фактора в Кавказской войне следует помнить, что в тех условиях ислам оказался не религией ученых-богословов, носителей высокой восточной культуры. Адаптация ислама к кавказским условиям выражалась, в частности, в том, что местные толкователи Корана выдвигали на передний план постулаты, оправдывавшие военную активность, оставляя без внимания гуманистические постулаты этой мировой религии. Слова пророка Мухаммеда проникали в сердца воинов, усвоивших идеи религиозного фатализма («все в руках Бога»), уверовавших в загробную награду погибшим в священной войне. Слава шахида, помноженная на традиционное в горском обществе уважение к удальцам, создала мощнейший стимул для совершения подвигов даже ценой собственной жизни. Представление о мусульманском сообществе как о едином мире способствовало прекращению ранее непрерывных столкновений между племенами и направлению нерастраченной агрессивности против незваных пришельцев. Быстрое вытеснение традиционных верований объяснялось непримиримым отношением к язычеству. Подкрепление авторитета военных вождей словом священнослужителей помогало укрепить дисциплину – один из самых слабых компонентов горской организации. Фатализм повышал психологическую устойчивость горцев во время кровавых схваток, помогал перенести военные неудачи. На действие высших сил списывались ошибки вождей, ими объяснялись успехи русских. При этом сохранялась уверенность в том, что Аллах всецело на стороне правоверных и потому их конечный успех неизбежен. Боеспособность горских отрядов выросла на порядок после того, как массами населения овладела идея мюридизма.

Преемником Гази-Мухаммеда стал его ближайший соратник Гамзат-бек – выходец из феодальной верхушки Аварского ханства. Он получил духовное образование, располагал значительными финансовыми средствами, пользовался расположением религиозных авторитетов. Кроме того, новый имам был известен как умелый военачальник, и ему подчинялся отряд, состоявший из проверенных в боях джигитов и русских дезертиров.

Гази-Мухаммед благодаря своему дару проповедника и дипломата сумел, не злоупотребляя насилием, добиться от дагестанцев подчинения и направить их военную энергию вовне: на русских. Гамзат-бек в этих же целях делал ставку на силу: тех, кто не желал признавать его власти, ждала суровая кара. Многие вольные общества испытали на себе гнев второго имама и стали следовать в фарватере его политики после серьезных вооруженных столкновений. Гамзат-бек не стеснялся в средствах: казнил ослушников, накладывал тяжелые штрафы. Когда известный богослов Джамал-эддин не пожелал примкнуть к мюридам, он лишился дома, библиотеки, всего имущества и был вынужден эмигрировать. Летом 1833 года Гамзат-бек двинулся в поход и подчинил несколько аулов, после чего взял верх в сражениях с ополчением шамхала Тарковского и Мехтулинского хана. Этот успех позволил ему объединить под своим знаменем почти весь горный Дагестан и захватить важный в стратегическом отношении аул Гергебиль. Однако равнинные районы не примкнули к восставшим, и границы имамата сжались до пределов нескольких обществ. В 1834 году он погиб от руки мстителя-кровника, заплатив таким образом за истребление семьи аварских ханов в Хунзахе. Несмотря на краткость своего правления, Гамзат-бек сделал важный вклад в опыт строительства горского теократического государства. Оказалось, что жесткие репрессии являются действенным инструментом подчинения воинственного населения.

Преемником Гамзат-бека совет мусульманских богословов избрал Шамиля – выходца из уважаемого аварского рода, ближайшего сподвижника Гази-Мухаммеда, опытного воина и популярного проповедника. После событий в Хунзахе ханы и беки Дагестана поняли, с какой силой они столкнулись, и выбрали из двух зол меньшее: подчинение коронной власти с целью сохранения своих позиций. Правительство России со своей стороны также делало все возможное для усиления власти ханов как средства сдерживания горцев, признавая прежнюю политику подавления местной знати грубой ошибкой.

Первые походы Шамиля русское командование расценило как традиционные для края межродовые столкновения. Эти военные акции действительно выглядели как обычные набеги с целью грабежа, но теперь они становились средством мобилизации материальных ресурсов и способом подчинения населения.

Ситуация изменилась в 1836 году. Вольные общества одно за другим признали власть имама, в движение пришла Чечня. Народная молва – выразитель желаемого – многократно преувеличивала небольшие успехи Шамиля в стычках с русскими войсками и противниками мюридизма. Это являлось неоспоримым свидетельством того, что симпатии масс – на его стороне. Накопив силы, Шамиль предпринял попытку установить контроль над Аварским ханством, причем без кровопролития: путем избрания правителем своего ставленника Али-бека. Отряд генерала К. К. Фезе осадил имама в ауле Тилитль, причем обе стороны оказались в критическом положении из-за острой нехватки провианта и боеприпасов, не ведая, что противник испытывает не меньшие трудности. В этих условиях Фезе и Шамиль подписали мирный договор (именно договор, а не акт о капитуляции, как это иногда преподносится в исторической литературе). Правда, текст этого документа предоставлял широчайший простор для толкования обеими сторонами и потому не мог служить основой для длительного и прочного мира. Такой исход был выгоден для имама. Во-первых, подпись генерала Фезе на таком документе фактически означала признание Шамиля не бунтовщиком и разбойником, а политически равновесной фигурой. Во-вторых, равенство в обязательствах сторон резко подняло его авторитет в горском обществе. В-третьих, правительство, обманывая себя «капитуляцией» противника, дало ему передышку для сбора сил и распространения влияния.

О росте авторитета Шамиля говорит тот факт, что восставшее население Кубинского ханства призывало его в руководители. Главнокомандующий Кавказским корпусом Е. А. Головин в 1839 году был вынужден признать, что сторонники России в горах боятся даже подать голос. Он писал: «В настоящее время, как и прежде… существуют две партии: одна, состоящая из людей благомыслящих, желает покорностью правительству заслужить его покровительство, а другая помышляет силой оружия воспротивиться нашим требованиям и, будучи гораздо многочисленнее первой, не только уничтожает влияние благонамеренных людей на народ, но заставляет даже скрывать свои миролюбивые расположения». О степени веры в Шамиля свидетельствует поведение защитников аула Ахульго, где в 1839 году народный вождь оказался блокированным сильным русским отрядом: «…даже женщины принимали деятельное участие в бою и вели детей своих под сильнейший огонь, чтобы тем еще более одушевить мюридов». Эта безграничная преданность и жертвенность приверженцев позволила ему спастись. Для отвлечения внимания осаждавших по реке был пущен плот, по которому был открыт убийственный огонь. В это время группа Шамиля пошла на прорыв, невзирая на потери.

В марте 1840 года Шамиль во главе большого отряда появился в Чечне, и вскоре все население присоединилось к нему. Имам сжег станицу в пяти верстах от крепости Грозной. Заволновались даже ингуши, считавшиеся народом, наиболее преданным правительству. Более того, значительная часть их встала на сторону имама. Другим грозным сигналом для русского командования стал переход к противнику многих офицеров милиции: «Было так, что каждый из них приносил свои „чины“ (медали, эполеты и другие знаки различия – В. Л.), которыми его награждали русские начальники, и ломал, и рвал их на глазах у Шамиля в доказательство послушания и повиновения»[52]. Шамиль обосновался в селении Дарго, расположенном на дороге, связывавшей Дагестан с Чечней. Сюда стали собираться воины со всего региона, а имам, оценив эффективность экономической блокады, стал стимулировать присоединение к своему движению горных аварских аулов прекращением подвоза туда хлеба с чеченских равнин. Когда в районы, малодоступные русским войскам, перебрались последние ранее мирные аулы, командование забило тревогу. Карательные отряды истребляли все на своем пути. Земли в районе Сунжи были превращены в настоящую пустыню, жители или бежали, или погибли. Особое место в истории этого периода войны заняла экспедиция под командованием генерала Галафеева. С 6 по 14 июля двухтысячный отряд громил Малую Чечню, 11 июля попал в засаду на реке Валерик, где произошло одно из самых кровавых сражений на Кавказе, известное благодаря стихотворению М. Ю. Лермонтова.

Бои велись с предельным ожесточением. В 1820–1830 годах чеченцы предпочитали бить солдат из винтовок, находясь в почтительном расстоянии от русских штыков, и бросались в рукопашную схватку только при значительных шансах на ее благоприятный исход. На этот раз шашки и кинжалы служили горцам главным оружием. Это отметил П. П. Чайковский в своих «Военных заметках о кавказских горцах»: «…В одном деле в двух ротах батальона майора Трескина (по его словам) из арьергарда, противопоставленного напору чеченцев, в самое короткое время без выстрела ими зарезано 130 человек и большинство офицеров»[53].

В ноябре 1840 года в лагерь противника перешел Хаджи-Мурат, что стало грозным предвестием будущего восстания всего Аварского ханства. Во время похода генерала Бакунина на Цельмес местная милиция отказалась атаковать убежище своего мятежного соплеменника. До середины 1830-х годов горцы начинали и прекращали боевые действия против русских войск по своему разумению, в большинстве случаев – в ответ на неприязненные действия со стороны противника. Теперь все чаще они должны были идти в поход по приказу своего духовного лидера. Один из участников боевых действий в Чечне в 1830-е годы писал: «Чтобы сдерживать хищничество чеченцев, предпринимались набеги наших в пределы неприятеля, у которого мы жгли аулы, отбивали баранов, иногда брали в плен несколько мужчин и женщин, приводили к присяге неугомонных дикарей, в залог верности брали от них аманатов и, в сущности, не сделав ничего, возвращались на Сунжу с транспортом убитых и раненых офицеров, и нижних чинов. Аулы возобновлялись, и к разоренным жителям на смену нам являлся Ташев-Хаджи, который, так же как и мы, у тех же жителей отбирал аманатов и заставлял их присягать Шамилю и принимать шариат»[54].

И в прежние времена каждый аул (род, общество), перешедший в русское подданство, испытывал давление со стороны соседей, продолжавших отстаивать свою независимость. Однако это давление не было организованным из одного центра, силы сторонников примирения с русскими и силы их противников были если не равны, то соизмеримы. В эпоху Шамиля безопасность мирных аулов обеспечивалась только русскими штыками, поскольку ни одно поселение в отдельности не могло противостоять мюридам. О создании же какой-то «конфедерации» противников имама или защитников собственного нейтралитета не могло быть и речи, принимая во внимание особенности горского общества. Поскольку правительственные войска были не в состоянии гарантировать защиту, горцам не оставалось иного выбора, кроме как подчиниться воле Шамиля, так как аулы, пытавшиеся отстоять свой нейтралитет, подвергались такому же погрому, как и принявшие русское подданство: дома разрушались, уцелевшие жители переселялись на новые места, выбранные имамом.

В «Общем обзоре положения дел в Дагестане по 1-е июля 1841 года» – сводном рапорте на имя военного министра – говорилось: «…андийцы проклинают Шамиля, но страх, поселенный между ними, так велик, что никто не смеет открыться: брат брату не доверяет, и самомалейшее подозрение в желании нам покориться неизбежно наказывается смертью…»[55] Поэтому о Кавказской войне во многих районах Дагестана сохранилась память как о времени, когда людей насильно отрывали от мирных занятий, когда росло число тех, кто не знал другого способа обеспечить себя, кроме как с помощью винтовки и кинжала.

В этой обстановке широкое распространение получило уже упоминавшееся «ненадежное» замирение. Горцы приносили присягу верности, но тайно сотрудничали с мюридами, открыто переходя на их сторону, когда это оказывалось возможным. Невозможность сохранения нейтралитета намного увеличила численность людей, вовлеченных в боевые действия. Вынужденная «измена» влекла за собой карательные меры, окончательно склонявшие чашу весов в сторону имама. Русское командование со своей стороны также оказывало давление на нейтральные общества, вынуждало их выставлять отряды милиции, запрещало пропускать мюридов через свою территорию. Не сумели отстоять свою независимую позицию даже такие сильные фигуры, как Хаджи-Мурат, а весь род аварских ханов поплатился жизнью за попытку найти свой «третий» путь в этом конфликте. Свое влияние в Чечне Шамиль поддерживал не только за счет авторитета, но и с помощью зимовавших там дагестанских отрядов. Аварцы охотно шли в Чечню, поскольку это позволяло им сохранять скудные запасы провианта для своих семей, оставленных дома, а себя и своих лошадей содержать за счет местного населения. О том, что источником власти имама было доверие горцев к нему как к духовному лидеру и военному вождю, говорит текст письма Шамиля генералу Клюки-фон-Клюгенау, приглашавшего его явиться на переговоры: «Я советовался со всеми учеными и старшинами, которые находятся в моем ведении, и говорил им все вами мне сказанное и даже более, сколь бы мне полезно отправиться вместе с вами в Тифлис; но они на это не согласились, а оказали мне свое неудовольствие и, наконец, клялись, что если я действительно намерен отправиться в Тифлис, то они непременно убьют меня; ни один из них не нашелся, кто бы в сем деле оказал свое согласие, почему мне и невозможно выполнить вашего предложения – прибыть к вам. Уведомляю вас, что, кроме этого дела, я исполню все, что вами мне будет приказано, по доверию, которое мы один к другому имеем…»[56]