Кавказская война XVIII–XIX веков

Победы и неудачи России в войнах с турками оказывали существенное влияние на ситуацию на Северном Кавказе. Так, взятие штурмом в 1828 году считавшейся неприступной крепости Карс повлекло за собой умиротворение ряда племен в Дагестане. Бухарестский же мир 1812 года (возвращение Турции Поти, Анапы, Ахалкалаки) вызвал восстание в Кахетии, выступление осетин, хевсуров, пшавов и тушетов.

Таким образом, уже в первой половине XVIII века поведение России на Кавказе стало определяться стратегическим соперничеством с Турцией. Империя быстро наращивала свою военную мощь за счет модернизации армии по европейским образцам, что создавало принципиально иные условия для проведения внешней политики. В результате даже в неблагоприятных условиях Закавказья русские войска регулярно брали верх над армиями султана.

Иран был более слабым противником. Даже в периоды могущества его притязания ограничивались Восточной Грузией, Азербайджаном и Дагестаном. Уже в начале XVIII века Персия была не в состоянии противостоять России: в 1722–1723 годах. Петр Великий без особых усилий присоединил к империи западное и южное побережье Каспия, а его наследники отказались от этих приобретений не по причине персидского реванша, а из-за турецкой угрозы, большой смертности войск и экономической нецелесообразности сохранения за Россией этих земель, казавшихся ранее богатейшими. В 1795 году корпус В. А. Зубова, пройдя без особых усилий весь Дагестан и Азербайджан, в очередной раз доказал полное превосходство русского оружия. Обоснованной выглядит позиция грузинского историка Н. М. Кортуа, считающего, что генеральная линия политики России по отношению к Ирану в XVIII–XIX веках была достаточно четко сформулирована министром иностранных дел К. В. Нессельроде в 1827 году: «Выгоднее для России иметь в Персии мирного, необразованного и слабого соседа, подобно Турции, и употребить все возможные старания и соделать обе сии державы в Азии потребителями наших произведений, получая через их посредство как их произведения, так и самой Индии, за весьма выгодную цену»[11].

Если после поражения в войне 1804–1813 годов Персия еще вынашивала планы реванша, то сокрушительный разгром в 1826–1829 годах означал конец всех мечтаний Тегерана о возвращении былого влияния в Закавказье. Во время войн с Россией персы, так же как и турки, пытались активизацией действий горцев Западного Кавказа отвлечь часть русских войск и тем самым облегчить задачу своим армиям. Начальник Главного штаба И. И. Дибич в 1828 году получил известие о том, что в Анапу приехали два персидских хана с конвоем в 40 человек, которые подстрекали горцев к нападению на русские границы. В Персии находили убежище те представители горской и закавказской знати, которые не находили общего языка с русскими властями. Хотя в Дагестане и Азербайджане к самим туркам и персам относились настороженно, им отдавалось предпочтение как единоверцам. Поэтому при каждом обострении ситуации тамошние противники России ждали помощи от Тегерана. Заметное влияние на поведение Персии оказывала Англия, которая видела в России своего главного соперника в этом регионе. Эмиссары Лондона подкупали влиятельных сановников, поставляли вооружения и боеприпасы, присылали инструкторов. После 1829 года влияние Персии на кавказские дела ничтожно, хотя «шалости» на границе и приют, который находили на персидской территории беглые «мятежники», оставались сильными раздражителями для русских дипломатов и местной администрации.

То, что формально Западный Кавказ и значительная часть Дагестана были «трофеем» России в войнах с Турцией и Персией, имело большое значение с международной точки зрения. Однако для самих горцев соответствующие пункты мирных договоров решительно ничего не значили. Поведение адыгов и, например, бессарабцев оказалось различным. Во время каждого конфликта с Турцией или Персией ожидалось восстание мусульман Кавказа, и эти ожидания (в целом ни разу не оправдавшиеся) наложили негативный отпечаток на отношение правительства и военного руководства к местному населению. Многочисленные всеподданнейшие адреса патриотического содержания, представленные в 1876–1877 годах мусульманами Кавказа, не могли поколебать стойкого недоверия к ним со стороны командования. Возможность крупномасштабного мятежа в Чечне и Дагестане до Первой мировой войны учитывалась при составлении планов операций в Закавказье. На массовое выступление горцев в этот же период рассчитывали и в турецких штабах.

В конце XVIII века Кавказ стал перекрестком международных противоречий, частью так называемого восточного вопроса. В 1791 году Турция, пытаясь минимизировать потери при заключении мира с Россией, сделала все возможное и невозможное, чтобы втянуть в переговорный процесс европейские державы, которые и без того были озабочены успехами Петербурга в пространстве между Каспийским и Черным морями. Наибольшую активность проявляла Англия, хотя до известной степени русско-английский антагонизм в 1800–1820 годах смягчался союзническими отношениями, а в 1820–1840 годах – опасением возрождения французского влияния на Среднем Востоке. Лондон считал приобретения России на Кавказе нарушением «европейского равновесия», угрозой для британских владений в Индии и для британской торговли с Востоком. Поворотным моментом в кавказской политике Англии становится заключение в 1829 году Адрианопольского мирного договора, по которому Турция уступала России Черноморское побережье и важный в стратегическом отношении Ахалцыхский пашалык. Британское посольство в Константинополе превратилось в своеобразный антироссийский центр, которым руководили Д. Уркварт и Д. Понсоби, фанатично преданные идее изгнания России за Кубань и Терек. При покровительстве турецких властей они и их сторонники посылали в Черкесию своих эмиссаров, снабжали горцев оружием и припасами.

Русское правительство проявляло обоснованную нервозность в случаях особой активности английских купцов в районах, которые Петербург считал зоной своих интересов. Это четко артикулировал известный российский публицист Р. А. Фадеев: по мнению которого, у британцев дело «…начинается ситцами, а кончается созданием подвластной империи в 150 миллионов жителей»[12]. Хотя, разумеется, не было и речи о колонизации Кавказа Великобританией по индийскому или канадскому образцу, ее активность здесь была сильным раздражителем для русского правительства. После Крымской войны Англия попыталась сделать из Кавказа «вечную болячку» России – затянуть по возможности войну с горцами, что давало возможность оказывать давление на Петербург, а также истощать российскую казну военными расходами.

В Англии находили моральную и финансовую поддержку польские революционеры, решившие превратить Кавказ в антироссийский фронт, причем диапазон планов колебался от формирования диверсионных отрядов из поляков-дезертиров до организации «всеобщего» восстания украинцев, а также кубанских и донских казаков с последующим походом на Москву. В 1857 году англичане оказали помощь Т. Лапинскому, высадившемуся с отрядом поляков и венгров в районе Геленджика.

Влияние Франции на кавказские дела было намного слабее английского. Ее демарши по поводу русской активности на Кавказе в XVIII столетии были не более чем частью общей протурецкой линии, характерной для внешней политики Парижа. В начале XIX столетия кавказская карта становилась все более сильной в руках французских дипломатов, поскольку на кон были поставлены интересы французской торговли. Франция вела здесь свою игру, лавировала между Россией и Англией, стараясь не допустить абсолютного перевеса одной из сторон. Это проявилось во время Крымской войны: Париж более чем прохладно воспринял идею проведения крупномасштабной операции в Закавказье и отторжения этого края от России.

Из других европейских стран свое внимание к Кавказу демонстрировала Австрия, которая не имела в этом регионе никаких интересов, но пыталась «продажей» своего голоса в дипломатических переговорах выторговать себе уступки на Балканах. Кроме того, вмешательство Вены во все вопросы международной политики являлось естественным проявлением великодержавного статуса двуединой монархии.

Огромное значение кавказской проблемы для российской дипломатии поясняет письмо канцлера А. М. Горчакова князю А. И. Барятинскому от 26 июля 1859 года: «…Если бы вы дали нам мир на Кавказе, Россия приобрела бы сразу одним этим обстоятельством в десять раз больше веса в совещаниях Европы, достигнув этого без жертв кровью и деньгами…»[13] Влияние внешнеполитического фактора проявилось в стремлении России как можно основательнее продемонстрировать свое господство на Западном Кавказе. По условиям Адрианопольского мирного договора 1829 года Турция уступила России Черноморское побережье, что было очень важно для покорения Абхазии и Адыгеи. Теперь Петербург имел юридические основания для установления морской блокады, строительства фортов и дорог. Для пресечения контактов черкесов с турками на Черноморском побережье с 1830 по 1842 год была создана цепочка из 17 укреплений от Новороссийска до Гагр. Центральным пунктом должна была стать крепость Геленджик, основанная в 1831 году.

Все эти пункты с первого до последнего дня своего существования (ликвидированы в 1854 году из-за угрозы нападения английского флота) постоянно, если не сказать ежедневно, подвергались нападениям черкесов. Они являлись не опорой, а лишь символом русской власти, о чем в своем рапорте Николаю I откровенно заявил Ф. Ф. Торнау, совершивший разведывательную поездку по Западному Кавказу. Император и руководство Военного ведомства требовали как можно скорее покорить Адыгею и Абхазию, чтобы не давать повода для разговоров европейцев о существовании «Свободной Черкесии», очень нервировавших официальный Петербург. Ради этих целей даже дали передышку Шамилю. Николай I повелел на левом фланге в 1841–1844 годах ограничиться устройством необходимых дорог и улучшением укреплений, «…важных по влиянию, которое они могут доставить на удержание вольных Дагестанских обществ в должной покорности». Основные усилия предполагалось сконцентрировать на правом фланге Кавказской линии и «заняться окончательным покорением племен, обитающих между Кубанью, морем и Геленджикской линией»[14]. Император внимательно следил за развитием сети фортов и дорог, что, несмотря на огромные потери и финансовые затраты, дало довольно скромный результат: под контролем правительства по-прежнему оставались только зоны обстрела с крепостных верков. Спешка Петербурга с заявлением об окончании покорения Кавказа весной 1864 года во многом объясняется огромным внутри- и внешнеполитическим значением этого события. В это время империя подавляла восстание на западной национальной окраине – в Польше, причем борьба с партизанами принимала затяжной характер. Кроме того, правительству в сложную эпоху проведения реформ требовались зримые доказательства своей состоятельности.

Контроль над Черноморским побережьем спасал русское правительство от конфузов в связи с пиратством черкесов. Отказ нести ответственность за подобные события фактически означал признание того, что Россия не контролирует ситуацию в этом регионе. В то же время уплата компенсации и признание своих «подданных» пиратами также были нелепостью. Внимание Европы к Кавказу, нескрываемые симпатии к горцам и злорадство по поводу неудач русского оружия в Чечне и Дагестане, рост националистических настроений в российском обществе способствовали формированию представления о Кавказе как фронте борьбы с «враждебным Западом». Кроме того, поведение России в этом регионе полностью соответствовало сложившейся международной практике перенесения соперничества между европейскими державами на заморские территории.

Клеймо «имперской традиции» несколько смущает современных историков признать завоевание Северного Кавказа очередным и вполне закономерным шагом на пути расширения границ империи. Вполне обоснованным выглядит заявление Р. А. Фадеева о том, что «…занятие Закавказских областей не было ни случайным, ни произвольным событием в русской истории. Оно подготовлялось веками, было вызвано великими государственными потребностями и исполнилось само собой»[15].

Это действительно было логичным продолжением процесса, начатого в XVI веке покорением Казанского, Астраханского, Сибирского ханств и неудачной попыткой поставить под власть Москвы Прибалтику в ходе Ливонской войны 1558–1583 годов. В XVII–XVIII веках владения России распространились до берегов Тихого океана, по реке Амур прошла граница с Китаем, Аляску называли Русской Америкой, оборонительные линии продвигались все дальше и дальше на юго-восток от Волги и Урала. Выход к Балтийскому морю был обеспечен завоеванием Ингерманландии, Эстляндии, Лифляндии, Курляндии и Карельского перешейка. После третьего раздела Польши, присоединения Финляндии и Бессарабии определились очертания западных границ Российской империи. Дальнейшее расширение границ в этом направлении стало практически невозможным, поскольку предполагало аннексию территорий, принадлежащих сильным державам, и сулило войну с мощнейшей европейской коалицией, что и показала Крымская война. Признаком исчерпанности движения России на запад является то, что Польша и Финляндия получили широкую автономию, но сохранили мощные центробежные тенденции. Россия оказалась не в состоянии «переварить» свои последние крупные приобретения. В этой ситуации нерастраченная энергия имперского расширения должна была найти выход на другом направлении.

Включение Кавказа и Крыма в состав Российской империи произошло в результате войн с Турцией и Персией, а также путем насильственного присоединения территорий, населенных различными народами. Политическая карта Кавказа в XVIII–XIX веках изменилась до неузнаваемости. Прекратили свое существование грузинские царства и княжества, азербайджанские и дагестанские ханства, потеряли независимость, а вместе с ней и статус политических образований все племена и «вольные общества», находившиеся на дофеодальном уровне социального устройства. Уровень политической культуры, национального самосознания и традиций государственности у народов, населявших Кавказ, оказался недостаточным для формирования движений, направленных на возрождение государств, ликвидированных в процессе присоединения края к Российской империи. Фактически подобные, довольно слабые, движения были отмечены только в Восточной Грузии. Даже антирусские настроения, усиленные в мусульманских землях неприязнью к иноверцам, не принимали форму борьбы за восстановление когда-то существовавших ханств и княжеств. В то же время ожесточенное и длительное сопротивление, оказанное народами Северного Кавказа, особенно в Адыгее, Чечне и Дагестане, в котором религиозная составляющая имела огромное значение, стало одной из причин стойкого недоверия правительства к мусульманскому населению этого региона. Память о временах Шамиля сама стала фактором военно-стратегического планирования.

Тезис о чрезвычайной длительности войны на Кавказе имеет принципиальное значение, поскольку постоянство этого конфликта оказывало большое влияние на его внутреннее содержание и заметно сказывалось на формировании особого типа кавказского солдата, на поведении регулярной армии. Военная активность горцев сначала заполняла «паузы» между русско-турецкими и русско-персидскими столкновениями, а затем стала главной составляющей этой войны. Общая стратегическая ситуация способствовала затягиванию конфликта, поскольку «умиротворение» горских народов оказывалось связанным с целым рядом осложнений международного характера. В конце XVIII – начале XIX века в Закавказье русским войскам пришлось пять раз (1769–1772, 1806–1812, 1828–1829, 1853–1856, 1877–1878) иметь дело с турками и три раза с персами (1796, 1804–1813, 1826–1828), причем азербайджанцы воевали под знаменами обеих сторон. Во всех этих случаях основным противником армии России были разного рода иррегулярные формирования, составленные из местных жителей, с известной схожестью в одежде, вооружении и боевых приемах. Поскольку русский солдат не делал особых различий между племенами и народами, войны в Закавказье не могли не усиливать ощущение длительности конфликта.

Цели и цена Кавказской войны

Хотя армия вступает в войну согласно распоряжениям верховной власти, а солдаты и офицеры редко размышляют о причинах и целях вооруженного конфликта, полное игнорирование различных мотиваций в действиях военнослужащих выглядит неправомерным. Для характеристики Кавказской войны, для адекватной оценки поведения армии и всего, что происходило с русскими офицерами и солдатами на этой имперской окраине, важен ответ на вопрос: зачем Россия завоевывала этот регион?

Иерархия ценностей российского общества, аграрного в своей основе, позволяет предположить, что Россию двигало на Кавказ стремление к приращению территорий. При этом земля представляла ценность как важнейший экономический ресурс и как жизненное пространство. Действительно, в ряде губерний уже в начале XIX века ощущался избыток населения, и новые сельскохозяйственные угодья в перспективе могли служить надежным средством предупреждения социальных конфликтов. Не исключено, что имело место сохранение «средневековых» ценностей (инерционность мышления) в мотивировке действий правителей России, но неизвестны документы, исходившие с высот власти, которые бы это подтверждали. При наличии огромных неосвоенных пространств в Южной Сибири, Поволжье, Новороссии завоевание еще одной обширной территории, населенной к тому же воинственными племенами, не могло быть оправдано ни с экономической, ни с социально-политической точки зрения. Всего с 1713 по 1804 год на Кавказе пришлым российским землевладельцам отвели 623 тысячи десятин – площадь для этого региона совершенно ничтожную. Кроме того, все эти угодья находились в ставропольских степях, достаточно удаленных от мест, где шли бои с горцами.

Переселенческое движение на Кавказ было исключительно «организованным», т. е. осуществлялось по государственному плану и дорого обходилось казне. Кубанские и терские казаки без всякой охоты перебирались на новые места, указанные начальством. В документах о поселениях на Кавказе откровенно говорилось, что местных жителей вытесняли, как «бесполезных для колонизации края и… вредных для его спокойствия»[16]. Главной целью заселения Северного Кавказа «русским элементом» было возложение на него обязанности оберегать границу. Выдвижение станиц за Терек и Кубань имело своей основой не экономические, а военные резоны: командование пыталось разрушить хозяйственный фундамент сопротивления, создать на границе надежный заслон из военизированных поселений. Подтверждением тому служат данные исторической демографии: русское население увеличивалось только в районах Западного Кавказа, покинутых выселившимися в Турцию адыгами, а также на предгорных равнинах, где опасность набегов была минимизирована. В Закавказье, Дагестане, Чечне, Кабарде и Осетии русского землевладения не было. Даже через много лет после того, как на Кавказе установилось спокойствие, крестьяне предпочитали перебираться в Сибирь, нежели на Кавказ. Сюда отправляли в наказание сектантов, бродяг и прочих асоциальных элементов. Оказавшиеся в здешней ссылке казаки-духоборы даже стали переходить в православие и проситься обратно на Дон. «По сему заключить должно, что климат настоящего их поселения имеет большую силу в убеждение к оставлению заблуждения и вредной ереси»[17], – писал в 1831 году главнокомандующий И. Ф. Паскевич министру внутренних дел.

Военное начальство периодически поднимало вопрос о русской колонизации Северного Кавказа, исходя из своих ведомственных интересов. Во-первых, так надеялись решить очень болезненный вопрос снабжения войск провиантом и фуражом, а также обеспечения армии помещениями на основе постойной повинности. При всей своей хозяйственной автономности армия гораздо комфортнее чувствовала себя в родной культурной и экономической среде. Во-вторых, с появлением на Кавказе многочисленного русского населения решалась рекрутская проблема: комплектованием гарнизонов местными уроженцами собирались покончить с огромной смертностью среди новобранцев, что объяснялось непривычным климатом.

Таким образом, захват земли не был целью Кавказской войны. Вид дагестанских скал, чеченских и адыгейских лесных дебрей, азербайджанских знойных степей и гурийских болот никак не соответствовал представлениям русских крестьян о «богатой землице», ради завоевания которой стоило умирать. Даже в начале XX века земельный участок в районе Сочи являлся сомнительным богатством, принимая во внимание огромную величину расходов на его обустройство и транспортные проблемы.

Россия, производя в избытке железо, испытывала нехватку цветных, драгоценных металлов, а также качественной соли. Поэтому все, кто по каким-то причинам ратовали за продвижение границ на пространстве между Каспийским и Черным морем, рисовали интригующие картины добычи золота, серебра и меди. Однако уже к середине XIX столетия развеялись представления о щедрости кавказских недр. Соответствующими действительности оказались только сведения о запасах нефти, но до 1880-х годов экономическое значение этого важнейшего ныне энергетического сырья было ничтожным. В XVIII – первой половине XIX века никто и не подумал бы воевать ради захвата нефтяного бассейна. Марганец и сера также мало кого интересовали в доиндустриальную эпоху. В первой половине XIX века местная горная промышленность приносили казне одни убытки.

Россию интересовали возможности выращивания ряда технических и пищевых культур: хлопка, чая, табака, марены, винограда, риса, цитрусовых, а также производство шелка. И здесь правительство ждало жестокое разочарование: рост производства сельскохозяйственного сырья сдерживался политической нестабильностью, консервативным укладом коренного населения, ограниченностью земель, пригодных для выращивания технических культур. Оказалось, что выгоднее доставлять колониальные товары морем в Одессу или Петербург, нежели производить «у себя». Таким образом, Кавказ не оправдал себя ни как кладовая минералов, ни как поставщик «колониальных товаров».

Не имели существенного экономического значения и леса, несмотря на то что в них было много ценных пород (дуб, бук, тис, ясень), поскольку доставка древесины к местам потребления осложнялась отсутствием сплавных рек. Бревна для строительства на Черноморском побережье доставлялись по Волге и Дону в район Керчи, откуда кораблями развозились в пункты назначения.

Рассказы о богатстве Западного и Южного побережья Каспия привлекали Петра I, рассчитывавшего не просто увеличить свои владения, а приобрести земли, которые помогли бы пополнить казну прямыми и косвенными налогами. Но доходов от завоеванных в 1722–1723 годах областей не хватало даже на обеспечение расположенных там гарнизонов. О компенсации за счет Дагестана и Азербайджана громадных затрат на сам Персидский поход, на строительство Каспийской флотилии не было и речи. И это разочарование ждало в цветущих регионах Персии! Скалы Дагестана, дремучие леса, покрывавшие тогда Чечню и Адыгею, совсем не походили на мечту об Эльдорадо. Весь ежегодный налог на самый большой в Дагестане союз обществ Акуша-Дарго составил всего две тысячи баранов.

Хотя никакого выкачивания денег не происходило, население районов, принявших российское подданство, ощутило тяжесть государственных повинностей. Казенная плата за подводу составляла менее 15 % рыночной цены, отвлечение тяглого скота и работников в разгар полевых работ нередко имело катастрофические последствия для хозяйства. На Кавказе началось масштабное дорожное строительство, которое велось прежде всего в интересах военных, из-за чего местное население не всегда могло оценить благотворное влияние улучшения транспортной сети. А вот низкая оплата труда, различные злоупотребления и принудительное отвлечение от полевых работ стали сильнейшим раздражителем. В Дагестане жители доставляли дрова за 30–40 верст по горным тропинкам, получая мизерную оплату в 20 копеек за вьюк.

Во многих районах феодальная и полуфеодальная эксплуатация ранее ритуализировалась, маскировалась формами помощи, подарков и угощений. В результате свободный общинник, исполнявший различные работы и поставлявший провиант к ханскому столу, мог сохранить лицо. Новая власть не щадила его самолюбие, и даже при уменьшении экономической тяжести податей горцы проявляли недовольство.

Но ограниченность местных ресурсов, необходимость сохранения источников доходов местной феодальной и родовой элиты, опасения вызвать массовое недовольство населения податями настолько сужали доходную часть местного бюджета, что какого-то выкачивания денег с помощью колониальной эксплуатации не происходило. Только в 1840-е годы в Закавказье местные доходы покрыли расходы на гражданскую администрацию, тогда как бремя содержания войск даже в мирное время на этой окраине империи возлагалось на остальные ее части. Во время войн с Турцией затраты на армию в этом регионе возрастали настолько, что о какой-то компенсации за счет местных ресурсов не могло быть и речи. Даже в 1890 году, когда бакинская нефть стала претендовать на статус черного золота, дефицит государственных расходов по региону составил более 24 миллионов рублей. Сотни тысяч человеческих жизней и миллионы рублей были потрачены, чтобы овладеть территорией, которая не обогащала, а истощала государственную казну.