Не пройти мимо. Книга 2. Не время для чужих

Оладьин постоял.

— Всё?

— Всё, Ксенофонт Митрич. Не гневайся, я слово в слово.

— Ступай, — сказал Оладьин. — Поешь.

Он поднялся к себе, сел на лавку у стола, где с вечера лежали приготовленные бумага, чернильница и очиненное перо, и долго на них смотрел.

Потом снял нагар со свечи и стал думать, и думал он не про счётчика.

Он думал про то, что за девять лет с того двора ему ни разу не написали ни строки.

Всё словом. Всё через людей. За девять лет — ни клочка, ни памяти, ни записки, ни подписи. Ему приказывали, ему платили, за него хлопотали, ему один раз вытащили из беды родню, — и всё это ни разу, ни единого разу не легло на бумагу.

А сам он за те же девять лет написал им — своей рукой, со своей подписью — четыре отписки.

«Считай, Ксенка, — сказал он себе тем самым голосом, каким выговаривал подьячим. — Считай, ты умеешь.

С их стороны на меня — ничего. Ни одной строки на свете, по которой можно было бы сказать, что они меня знали.

С моей стороны на них — четыре письма. Четыре.

Ежели завтра всё это раскроется — что найдут? Найдут дьяка Оладьина, который зачем-то четырежды писал в известный дом. И больше ничего не найдут. И выйдет, что дьяк Оладьин сам, по своей корысти, покрывал воровство и сам к ним набивался».

Он положил ладони на стол, на пустой лист, и посидел так.

«Я это знал. Я это всегда знал. Только раньше это лежало далеко, как долг, который платить не завтра.

„Тебя досмотрят“. Это они мне впервой такое.

Стало быть, они уже думают, что дело может выйти наружу. Стало быть, они уже начали считать не как меня беречь, а как со мной быть».

Он отодвинул чернильницу.

Писать пятое письмо он не стал.

* * *

Наутро он пошёл в приказ раньше обычного и до света сидел один в холодной палате, при свече, и делал то, чего не делал восемнадцать лет: перебирал свои старые дела.

Он искал не улику. Он искал, где он сам наследил.

К третьему часу он нашёл девять мест. К обеду — двенадцать. Все двенадцать были такие, что порознь не значили ничего: подпись под отпиской, помета на полях, отосланное не туда челобитье, задвинутый коленом ящик. Но сложенные вместе и прочитанные недобрым человеком, они складывались очень хорошо.

«Как счётчик сложил бы, — подумал он и сам удивился этой мысли. — Он бы так и сложил. По крохам».

И тут же, следом, пришло другое — то, от чего у него похолодели пальцы.

«А ведь и они так сложат. Когда им понадобится. У них тоже есть свой счётчик, поди».

* * *

Дома его встретил не Гриша, а холоп Ждан, стоявший на крыльце, хотя стоять на крыльце ему было незачем.

— Что?

— Ничего, Ксенофонт Митрич. Мальчонке нехорошо было к полудню, а теперь заснул.

Оладьин прошёл мимо, потом остановился.

— Ждан.

— Что, Ксенофонт Митрич?

— Ты когда ко мне пришёл?

Ждан подумал — не долго, ровно столько, сколько думают, вспоминая.

— В седьмом году, — сказал он. — Об Успенье.

— В седьмом, — повторил Оладьин.

Он поглядел на своего холопа, которого кормил девятый год, которому доверял ключи, деньги и мальчика, — на скуластое немолодое лицо, ничего не выражающее, спокойное, — и вдруг понял, что не может вспомнить, откуда Ждан взялся.

Не кто его продал, не кабалу, не цену — этого он не помнил давно и не считал важным. А того, кто его привёл.

Кто-то ведь привёл. Холопы сами не приходят.

— Ступай, — сказал Оладьин.

Он вошёл в дом, сел у Гришиной лавки и просидел до темноты, слушая заминку в конце вдоха, и ни разу за весь вечер не подумал ни про счётчика, ни про его книги.

Он думал про седьмой год и вспоминал по одному всех, кто бывал у него тогда в дому.

Глава 12. На рассвете

До света Антон не спал.

Он сидел у лучины и раскладывал перед собой то, что принёс Степан: заводную лошадь, овёс в трёх увязках, мешки, что висят углами, тулупы под сёдлами. И направо, на Троицкую.

Дорога вставала одна: через Переславль на Ростов и на Ярославль.

«Ярославль.

Всё оттуда. И казна ярославская, и полтина ярославская, и Богдашка ярославский. Оладьин на ярославском счёте сидел — стало быть, и плечо его там либо близ.

И везут они туда не письмо. Письмо один человек свезёт, и в одну суму. Трое с заводной везут вещь.

Беловик».

Он посидел, глядя на огонь.

«А перехватить нельзя.

Трое конных, крепких, при оружии. А нас кто? Я — битый, мне лежать велено, и всякий мой шаг за ворота считан. Степан — старик, у него нынче колено с кулак. Устинья — баба. Фомка — мальчишка. Кинемся на дорогу — положат в снег, и наутро скажут: лихие люди, мало ли их.

Счёт выходит короткий и весь не в нашу пользу».

Он привык верить счёту. И впервые в жизни на него разозлился.

* * *

Ерофей пришёл, едва развиднелось.

Пришёл на Покровку — чего не делал никогда, — и стучал не в ворота, а в калитку, тихо, костяшками, будто боялся, что услышат не те.

Антон отворил и в первый миг обмер: решил, что опоздали.

Но парень был не битый. Он был серый от бессонной ночи, и глаза у него были красные, и вид у него был такой, будто он всю дорогу шёл и репетировал, что скажет.

— Дед где? — сказал он с порога. — Старик где, что ко мне ходит?

И тут же осёкся, поглядев на Антона внимательнее.

— А ты не тот ли счётчик и есть? С которым мой хозяин тягается?

* * *

Антон стоял на пороге и в один вздох понял, что врать нельзя.

Парень уже всё сложил сам: старик ходит к нему, старик живёт у счётчика, счётчик тягается с хозяином. Соври — и потеряешь совсем.

— Тот самый, — сказал он. — Заходи. Не на морозе же.

Ерофей вошёл, огляделся — на Устю у печи, на Степана, поднявшегося с лавки, — и, увидев старика, шагнул к нему.

— Ты чего ж не сказал, что у счётчика живёшь?

— А ты бы тогда меня слушал? — сказал Степан.

Ерофей подумал.

— Нет, — сказал он честно. — Я бы решил, что ты меня подводишь под хозяина.

— Вот и я так решил.

* * *

Его посадили и дали квасу. Он выпил всё разом и поставил кружку.

— Той ночью ты мне сказал: домой не ходи, — начал он, глядя на Степана. — Я не пошёл. Три ночи при амбарах спал.

— Ну и правильно.

— Правильно, — согласился Ерофей. — А вчера меня хозяин позвал. Ночью позвал, чего сроду не делал.

Он помолчал, собираясь.

— Прихожу — у него человек чужой сидит. Приказный, по обличью: в чернильных нарукавниках и глядит мимо. А Третьяк Кузьмич мне и говорит: ты, Ероха, мой верный человек, ты за меня головой встанешь. Я говорю: встану, батюшка, как не встать.

— А он?

— А он говорит: тут-де счётчик один на меня клевещет, а я на него челом бил, и, может, до суда дойдёт. Так ты, коли спросят, покажешь: счётчик, мол, ко мне подсылал, людей моих мутил, соль подменивал. Покажешь — половину долга скину. Двадцать пять рублёв долой.

— А не покажешь?

— А не покажешь — весь долг разом взыщу, — сказал Ерофей. — А нет денег — в железа да на правёж.

* * *

Антон и Устя переглянулись.

Не троих крепких на Ерофея — куда тоньше. Из него делали не покойника, а лжесвидетеля: одной рукой сулили волю, другой держали за горло.

— И ты? — спросил Антон.

— А я сказал: подумаю до вечера.

— А потом?

— А потом всю ночь не спал.

Он посидел, глядя в стол.

— Двадцать пять рублёв, — сказал он. — Половина. Я три года по гривне отдаю, и всё не убывает. А тут — за одно вранье про человека, которого я в глаза не видал. И вот что меня повернуло. Не совесть. Счёт.

* * *

— Как — счёт? — сказал Антон.

— А так. — Ерофей поглядел на него. — Три года хозяин с меня по гривне тянет и рассчитаться не даёт. Три года! А тут враз двадцать пять скидывает. Ну и я себя спрашиваю: с чего бы? А с того, что моё вранье ему больше двадцати пяти рублёв стоит. Иначе не платил бы. Стало быть, ему тому счётчику насолить дороже, чем меня отпустить. А ежели ему это так дорого — стало быть, счётчик его крепко за живое взял.

Он усмехнулся невесело.

— Вот я и посчитал: коли за моё вранье столько дают, значит, правда стоит дороже. А правду я задёшево отдавать не стану.

Антон молчал.

Он собирался всю дорогу от порога объяснять этому парню, как тот важен, и приводить доводы, и уговаривать. А парень пришёл, всё уже решив, и решил не по доброте, а тем же способом, каким считал сам Антон.

* * *

— Только я не знаю, что делать, — сказал Ерофей. — Отказать ему нельзя.

— Отчего нельзя? — спросил Степан.

— Оттого, что откажу — он поймёт, что я не его, — сказал Ерофей. — И спросит: с чего кабальный вдруг заупрямился? Не надоумил ли кто? И станет искать, кто. И найдёт тебя, дед. А через тебя — вот их.

Он повёл подбородком на Антона и Устю.

— Я про то всю ночь и думал. Не про долг. Про то, что коли я нынче честно откажусь, то честностью своей вас и погублю.

Устя отошла от печи и села с краю.

— Соглашайся, — сказала она.

— Как это?

— Ступай нынче к нему и скажи: согласен, батюшка, покажу что велишь. — Она глядела спокойно. — Он успокоится и стеречь тебя перестанет. А ты тяни. Соглашайся на словах, а делом тяни: то запамятовал, то занемог, то не готов. Купцы суд не скоро правят.

— А как до суда дойдёт?

— Не дойдёт, — сказала Устя. — А дойдёт — так мы прежде управимся.

— А ежели не управитесь?

— Тогда придётся тебе врать при судье, — сказала Устя. — Я тебе этого не сулю и врать не буду: может и такое статься.

* * *

Ерофей поглядел на неё с чем-то похожим на благодарность.

— Вот за это спасибо, — сказал он. — А то мне все нынче сулят.

Он повернулся к Антону.

— А ты чего скажешь, счётчик? Ты покамест ничего не сказал.

Антон подумал.

— Скажу то, чего ты не спрашивал, — сказал он. — Что дед к тебе ходил не просто так. Мы к тебе подошли с умыслом: думали через тебя добраться до твоего хозяина, он на меня ложно челом бьёт. Так что и я перед тобой не чист.

Степан крякнул и отвернулся.

— Хочешь — уходи и серчай, воля твоя, — сказал Антон. — А останешься — уговор такой. Ты нам помогаешь свалить хозяина в его кривде. А я тебе твой долг сосчитаю по закону — и, поди, выйдет он не пятьдесят, а много меньше, а может, и вовсе ничего. Не половину скину, как он. Всю неправду сниму.

* * *

— Стало быть, и вы с умыслом, — сказал Ерофей.

— С умыслом.

— Ну что ж. — Он усмехнулся, невесело, но и не зло. — Все с умыслом. Только у хозяина умысел — меня доить, а у вас — меня вытащить. Ежели уж выбирать, под чей умысел ложиться, так под ваш.

Он встал и протянул Степану руку — широкую, рабочую, с обломанным ногтем на большом пальце.

— Ты, дед, хоть и с умыслом ходил, а по-доброму. Это я и без счёту чую.

Степан взял его руку в обе свои и ничего не сказал.

* * *

Когда Ерофей ушёл — задами, тихо, наказанный держаться как всегда, — в избе долго не разговаривали.

Устя убрала кружку. Фомка притащил дров и стал у печи, чувствуя, что лучше молчать.

Степан сидел, где сидел.

— Я его спугнул, — сказал он. — Три ночи назад. Всё как ты говорила, Устинья: пуганый глупеет. Он теперь при амбарах спит и на всякого оглядывается.

— Спугнул, — согласилась Устя.

— А кабы не спугнул — он бы к хозяину пошёл и, может, согласился бы, — сказал Степан. — По-тихому. И показал бы что велено, и мы б о том узнали на суде. Вот и не пойму я, ребятушки: сглупил я тогда или нет.

Никто ему не ответил.

* * *

Антон вышел на крыльцо.

Рассвело совсем. Над Покровкой стоял тот белёсый зимний свет, при котором всё видно и ничего не разберёшь, и по улице уже тянулись водовозы.

«Трое ушли на Ярославль, и я их не догоню.

Ерофей нам достался — не потому, что я его добыл, а потому, что дед сболтнул лишнего, а хозяин пожадничал. Ни одна моя строка тут не сработала.

И что я нынче знаю?

Что беловик увозят. Что Оладьин чист будет к весне. Что Долгий покупает свидетелей, а стало быть, боится суда — а боится он потому, что его тоже держат.

И ещё одно.

У меня во дворе трое, и всякий из них может пропасть. Степан — за то, что ходил к амбарам. Ерофей — за то, что не соврал. Устинья — за то, что ходит к Никольским.

А я сижу битым и не могу выйти за ворота.

Стало быть, вот моё положение: я не воюю. Я расставляю людей и жду, кого возьмут первым».

Он постоял ещё, глядя, как из-за угла выворачивает водовоз, и пошёл в дом.

Глава 13. Двойная игра

Ерофей сказал хозяину «согласен» и пересказал Степану всё через два дня, у того же костерка.

Долгий, услыхав «согласен, батюшка», подобрел, сам налил вина, потрепал по плечу — вот умница, знал, что верный, — и тут же, не откладывая, стал натаскивать.

Это натаскивание Ерофей запомнил слово в слово, потому что Устя надоумила: слушай не что велят говорить, а как складно врут.

— Покажешь, дескать, что счётчик тайно ко мне подходил и сулил денег, чтоб я недостачу утаил да на хозяина свалил, — рассказывал Степан дома. — И будто я, честный, отказался, а счётчик мне грозил. И будто соль-то он сам и подменил — доброе на гнилое, — чтоб хозяина оговорить. Вот это, говорит, слово в слово затверди.

Антон отложил лучинку.

— Повтори про соль.

— Доброе на гнилое.

* * *

Он посидел с полминуты, глядя мимо.

Потом встал.

— Он проврался, — сказал он. — В приказной жалобе Долгий пишет, что я недостачу приписал: соль-де вся на месте, а я в росписи показал недохват. А Ерофею велит показывать, что я соль подменил. Это разные вранья, и оба разом не бывают.

— Отчего же не бывают? — спросил Степан.

— Оттого, что ежели я приписал недостачу — соль вся тут, и пересчитай кули, и моя ложь наружу. А ежели подменил — кули все на месте по числу, и пересчёт ничего не покажет, надо доброту глядеть. — Антон повернулся. — В одном вранье соли не хватает. В другом её ровно столько, сколько было. Одно другое побивает.

Степан свёл брови.

— Это как?

* * *

Антон объяснил ещё раз, помедленнее.

Потом взял лучинку и разложил на сажной столешнице: тут кули, тут число, тут доброта.

Степан слушал внимательно, кивал в нужных местах и под конец сказал:

— Ох, мудрёно. Мне бы попроще.

— Куда ж проще, дядя Степан? Он в одном месте говорит, что соли мало, а в другом — что соли столько же, да плохая.

— Ну да, — согласился Степан. — Соврал купец дважды. Так они все дважды врут.

Антон открыл рот — и не сказал ничего.

Он стоял с лучинкой в руке посреди тёплой избы, и радость, которая поднялась в нём десять минут назад, оседала и уходила.

«Он не понял.

Не оттого, что глуп. Он тридцать лет обозы водит, он мне вчера по трём увязкам овса дорогу прочёл. Он умнее меня в своём деле.

Он не понял, потому что тут понимать надо через две цифры и одно допущение, а такое с голоса не берётся. Такое надо на бумаге разложить и полчаса сидеть.

А теперь считай дальше, счётчик, и считай честно.

Судья — думный дворянин, приезжает к третьему часу, слушает полдня и уезжает к обеду. У него на дню двадцать дел. Ему кто-то встанет и скажет: а вот, ваша милость, купец в жалобе пишет одно, а свидетеля учит другому, и оба разом не бывают, потому что в первом случае число не сходится, а во втором сходится.

И судья моргнёт.

И скажет: и что? Соврал купец. Купцы врут.

Я нашёл трещину, которую видно только мне».

* * *

— Плоха находка? — спросила Устя, глядя на него.

— Хороша, — сказал Антон. — Только поднять её нечем.

Он сел.

— Она верная, Устя. Он вправду проврался, и я это доказать могу — на бумаге, в столбец, за полчаса. А на суде полчаса никто не даст. На суде надо, чтоб дошло с одного слова.

— Так придумай с одного слова.

— Не придумывается. — Он потёр лоб. — Тут нечего упрощать. Тут в самой сути две цифры.

— Ну так отложи, — сказала Устя. — Пущай лежит. Не всякая находка нынче в дело, иная и через месяц пригодится.

— Она через месяц может и не пригодиться.

— А ты про Ерофея-то подумал? — сказала Устя.

* * *

— Что про Ерофея?

— А то, что он теперь всякий день будет к хозяину лицом ясным ходить, — сказала Устя. — «Помню, батюшка, всё покажу, батюшка», — а сам против. Улыбаться тому, кого предаёшь, — это, ребята, не всякий выдержит. Даже за правое дело.

Она поглядела на Степана.

— Долго он так не сможет. Сорвётся. Либо запьёт, либо взорвётся, либо с перепугу к хозяину кинется каяться, лишь бы отпустило.

— И что делать? — спросил Степан.

— Ходить к нему чаще. Не через день, а всякий день. И не про дело — про дело меньше всего. Человек одну муку легче терпит, коли знает, что не один и что она не навек. Дай ему срок и дай опору, и он выдюжит.

Степан подумал и кивнул.

— Буду ходить.

Он не стал ничего к этому прибавлять, и Устя не стала, и Антон тоже.

* * *

Ходил он три недели.

Это была работа не легче прежней. Поясница у старика к концу января разболелась так, что он спал на печи и вставал с неё боком. Он приноровился ходить не к вечеру, а в самую оттепель, к полудню, потому что в мороз сидеть у костра стало вовсе невмоготу.

Носил то калач, то табачку — Ерофей баловался. Сидели, говорили о пустом: о рыбе, о том, как Степан молодым ходил на стругах, о ценах.

И всякий раз, уходя, старик говорил одно и то же, будто про погоду:

— Ты держись, Ерофей. Недолго уж.

К третьей неделе Ерофей стал ждать этих слов. Степан заметил это по тому, как парень, прощаясь, чуть медлил, — и с той поры говорил их непременно, даже когда торопился.

* * *

А сведения меж тем шли.

От Ерофея — изнутри: Долгий после ночного уговора повеселел и заторопился, стал чаще слать людей к Оладьину с записками. Стало быть, купец и дьяк теперь в связке, и оба спешат — покуда Минина нет и покуда счётчик один.

От Усти — про Ждана. Скуластый, немолодой, при Оладьине живёт с давних лет, а держится во дворе не по-холопьи: ровно, будто знает за собой что-то, чего другие не знают.

Антон складывал это в короб — и всякий вечер видел, что коробу до итога далеко.

* * *

Прибежал Степан на исходе третьей недели, серый, и заговорил с порога.

— Долгий Ерофея торопит. Суд, слышно, скоро — выправили через дьяка, чтоб дело двинули не мешкая. И Ерофею сказано: на той неделе, может, и позовут показывать.

Он сел, не сняв тулупа.

— А Ерофей мне шепнул: не могу, дед. Одно дело хозяину в лицо «да» сказать. А как подумаю, говорит, что встану перед судьями при крестном целовании и стану вслух под клятвой лгать — да на тех, кто меня из петли тянет, — так всё переворачивается. Я, говорит, лучше уж…

— Что «лучше уж»? — быстро спросил Антон.

— Не досказал, — сказал Степан. — А я, ребята, испугался. Такие, как он, когда говорят «лучше уж», — либо бежать удумали, либо чего похуже.

* * *

— Значит, до Минина не дотянем, — сказала Устя.

— Не дотянем, — сказал Антон.

Он сидел, глядя на разложенные перед ним крохи: троих на ярославской дороге, Ждана, записки меж Долгим и Оладьиным, спешку — и ту самую трещину, которую видно только ему.

Всё это лежало, как рассыпанная купеческая книга, и надо было свести её в один итог. Быстро. Раньше срока. И так, чтоб дошло с одного слова.

— Дайте ночь, — сказал он. — К утру скажу, есть у нас чем ударить или нет.

Глава 14. Ночь счёта

Антон не ложился.

Он сдвинул с середины стола всё лишнее — горшок, плошку, недошитую Устину рубаху, — расчистил доску, будто перед большим торгом, и сел.

Потом встал, походил и сел опять. Сидеть было неудобно: за полтора месяца лежания спина отвыкла держать, и уже через четверть часа между лопаток начинало тянуть.

Он поглядел на пустую столешницу и пошёл искать по избе, чем считать.

Насобирал: медную деньгу из-за божницы, костяную пуговицу с оторванного ворота, гвоздь, огарок, сухую корку и Фомкину бабку, забытую на приступке.

Разложил их перед собой в ряд.

* * *

Медную деньгу он положил первой и придвинул к себе близко.

«Долгий врёт несогласно. В жалобе — приписал недостачу, Ерофею велит казать — подменил соль. Одно другое побивает».

Подержал и отодвинул к дальнему краю.

«Хороша, да не поднять. Я это Степану объяснял и не объяснил. Судья не станет слушать про две цифры».

Гвоздь.

«Беловик увезён. Ярославской дорогой, троими, корму на две недели. Там легла моя правда».

Гвоздь тоже ушёл к дальнему краю — далеко, за деньгу.

Пуговица.

«Оладьин — не хозяин. У него есть плечо, к нему летал нарочный, и плечо отказало: сам расхлёбывай. Стало быть, он один».