Моя ненавистная помощница

— Копайте. Мне нужна вся подноготная к концу недели. Вся.

— Дальше. Новосибирск. Бюджет дырявый, нужно найти спонсоров.

— Это моя тема. — Лера оживляется. — Я пройдусь по базе, посмотрю, кто может быть заинтересован в продвижении Сибири. Авиакомпании, отели, местные бренды. Дай мне пару дней.

— И третий. Ирма Штерн и Аркадий Львович. Певица и художник. Оба винят нас.

— Ирму я помню. — Лера морщится. — Голосище, а башка дырявая. Разругалась со своим продюсером, который её и раскрутил. Теперь он её топит, а она без него никуда. Нужно понять, можно ли их помирить или искать ей новый формат.

— А художник?

— Аркадий Львович — мне неизвестен. Не тот у него профиль. Тут надо думать.

Я вздыхаю.

— Лер, у нас неделя, чтобы собрать всю информацию. В пятницу вечером я хочу иметь план.

— Сделаем, капитан. — Лера кивает. — Я поплыла.

Следующие три дня я живу в офисе и в зуме. Лера и ребята выдают информацию пачками. Я обзваниваю менеджеров, продюсеров, бывших коллег. Я собираю досье на каждого фигуранта, и с каждым часом картина становится всё чётче.

К четвергу у меня уже есть понимание, с кем и о чём говорить, на какие рычаги можно нажать, а какие лучше не трогать.

В пятницу утром я собираю мозговой штурм со своими бывшими подчиненными. Я заранее уведомила Макара об этом, что мне нужен мозговой штурм в команде, чтобы оценить все плюсы и минусы разработанных стратегий. Макар дал добро и обещал уведомить, что часть сотрудников департамента блогинга и B-листа уйдут на час со мной. Но, видимо, Макар или забыл, или не захотел запоминать.

В итоге Мы сидим в переговорной, и я смотрю на своих ребят из «Вспышки» с умилением и любовью — тех, кого я нанимала и учила. Они уже освоились в холдинге, но смотрят на меня с тем же уважением, что и раньше. На перебой делятся новостями о новом месте работы и сочувствуют мне и тому, кем меня назначили.

— Ребята, — говорю я, — я сама на это подписалась, так что все нормально. У меня сейчас в работе три проекта. И мне нужна ваша помощь. Есть стратегии ведения этих клиентов, гляньте, выскажите свое мнение и видение, ну как обычно мы это делаем. — Оперативно раздаю ребятам полные паки с информацией.

— О, Соня, а что эти проекты тебе улетели, интересно, — уточняет Ваня, мой любимы копирайтер. — Их просто давали нашему начальнику, он спустил некоторым из нас, мы ему накидали вариантов решения, а он заявил, что мы бестолочи и он все сделает сам

— В смысле бестолочи? — округляю я глаза. — Он там что, кукухой поехал? — осекаюсь я, сказав. Лучше не надо настраивать ребят против нового начальника, им еще с ним работать.

— Можно сказать и так, он очень своеобразный и мнит себя царьком, не верит в нашу способность даже из самой кринжовой идеи сделать бриллиант, — пожимает плечами Ваня.

— Зато я не просто верю, а знаю, что вы это можете. А на начальника не серчайте сильно, возможно, он еще не притерся с вами, прошло-то всего ничего. — А что я еще могла сказать? Что успела с ним познакомиться, и он еще тот шоколатье, только не шоколадом обмазанный, а сами понимаете чем. Надо будет придумать что-то на его счет и пасть то ему прикрыть. Моих ребят — бездарями назвать!

Юля, наш штатный визажист, поднимает руку.

— Соня Владимировна, есть идея по художнику, тут у него стратегия, какая-то скучная, а я знаю, как ее освежить и добавить красок, хотела использовать для продвижения своего блога по визажу, но готова поделиться с вами наработками.

— Отлично, Юля, накидай идею, обсудим в конце встречи, если она топ, с меня SEO твоих профессиональных аккаунтов, — подмигнула я.

Мы только входим в ритм, как дверь переговорной распахивается. На пороге стоит Олег Викторович Самойлов — начальник департамента блогинга и B-листа. Лет сорока пяти, с лицом вечно недовольного селезня и манерами человека, который привык, что перед ним расстилаются.

— Что здесь происходит? — Его голос режет воздух. — Почему мои сотрудники сидят здесь, а не работают?

Я медленно поворачиваюсь.

— Олег Викторович, у меня проекты от Макара Викторовича, он должен был вам сообщить. Мне нужна помощь ребят.

— Проекты? Мне никто и ничего не сообщал. — Он входит в переговорную, плюхается на свободный стул, закидывает ногу на ногу. — Вы, Ветрова, помощница, а не руководитель. У вас нет полномочий отвлекать мой отдел. Вы вообще кто такая, чтобы распоряжаться моими людьми?

Я смотрю на него. Внутри закипает, но я держу лицо.

— Я человек, которому ваш руководитель дал задание, при чем то, которое, судя по всему, должен был как раз ваш отдел и сделать. И я, в отличие от некоторых, это задание выполняю. А вы, Олег Викторович, можете вернуться в свой кабинет и заняться отчётами. У вас, кажется, вечно готовая отчётность хромает. Мне Игорь рассказывал, как вы два месяца не могли сдать квартальный план. Так что, может, вам не до моих проектов?

Самойлов багровеет. Встаёт.

— Да как ты смеешь, пигалица рыжая! Ты здесь никто! Помощница! Кофе носить — твоя работа! А ты лезешь, дря

— Олег Викторович, — голос Вани звучит спокойно, но в нём сталь. — Только посмейте оскорбить Соню Владимировну.

Я поворачиваюсь. Ваня стоит, опираясь руками на стол. Юля тоже поднимается. Потом остальные.

— Если вы скажете ещё хоть одно слово, — продолжает Ваня, — каждый из нас напишет заявление на увольнение. И посмотрим, как вы заорете, оставшись без отдела. Кто тогда будет сдавать ваши проекты, чтобы вы могли рисовать свои квартальные планы и получать премии? Мы все тут сидим благодаря Соне Владимировне. Она нас наняла, научила, многим дала шанс, когда никто другой не давал. А вы — Ваня кривит губы, — вы просто сидите в кресле, которое вам дали по знакомству.

Самойлов открывает рот, закрывает. Смотрит на меня, на ребят, на меня снова.

— Вы вы все за это ответите, — выдавливает он и вылетает из переговорной, хлопнув дверью.

Тишина.

Я смотрю на своих ребят. На Юлю, у которой слёзы на глазах. На Ваню, который тяжело дышит. На остальных — бледных, но решительных.

— Ребята, — говорю я. — Вы

— Соня Владимировна, — перебивает Юля, — вы нам как мама. Мы за вас кого хочешь порвём.

Я выдыхаю. Надо что-то срочно решать с этим Самойловым.

— Спасибо, ребята, за веру в меня.

Мы работаем ещё полтора часа. К концу у меня в голове складывается структура доработок по каждому проекту. Не детали — детали будут прорабатываться по ходу. Но общая канва, ключевые точки, первые шаги — всё есть.

Я смотрю на исписанные листы и чувствую, как внутри разгорается знакомый азарт.

— Всё, ребята, спасибо. Дальше я сама. По готовности плана работ каждый получит задание.

Они расходятся. Я остаюсь в переговорной, собираю листы, выстраиваю их в нужном порядке.

План есть. Не идеальный, но рабочий.

В пятницу после обеда я сажусь за стол, открываю ноутбук и пишу Макару письмо.

Кратко. Без воды. По каждому проекту — первые шаги, сроки, ресурсы. Без подробностей — только суть, чтобы он понял, что я не сидела сложа руки.

Я смотрю на письмо, перечитываю, исправляю. Потом нажимаю «отправить».

Проходит полчаса. Я успеваю выпить две чашки кофе, съесть очередную шоколадку от Игоря и проверить почту раз десять.

Дверь кабинета Макара распахивается с такой силой, что стеклянная стена жалобно звенит. Он вылетает в приёмную, и я впервые вижу его таким — красное лицо, глаза мечут молнии, желваки ходят ходуном.

— Ветрова! — рявкает он так, что Игорь подскакивает на месте. — Ты белены объелась?!

Я медленно поднимаю голову. Внутри всё сжимается, но я упрямо вскидываю подбородок.

— Что именно вам не нравится в моём плане, Макар Викторович?

Он подходит к моему столу, упирается руками в столешницу, нависает надо мной.

— Ты хоть понимаешь, какой это риск? Кораблёв тебе не твой сосед-наркоман!

— У меня нет соседей-наркоманов, только алкаши-весельчаки, как вы помните, — перебиваю я. — Это его шанс. Вы хотели, чтобы он перестал употреблять? Он перестанет. Я гарантирую!

Макар смотрит на меня. Я смотрю на него. Между нами грозовая туча размером с континент.

— Что хочешь делай, но не смей реализовывать этот план по Кораблёву! Ищи другие способы! — рявкает он и скрывается с грохотом за дверью своего кабинета.

— Ага, щас, держи карман шире, — говорю я двери.

Я медленно сажусь на стул. Руки трясутся. Не от страха — от злости и азарта.

Игорь осторожно подносит ко мне чашку с капучино.

— Соня Владимировна, вам, наверное, нужно...

— Шоколадку, Игорь. — Я выдыхаю. — Дай мне шоколадку.

Он протягивает молочное блаженство. Я беру, откусываю и открываю ноутбук.

Завтра суббота. Хоть что-то радует.

Я набираю Лере: «План утвердили. Начинаем. С понедельника — в поля».

Лера отвечает: «Супер! Я уже давно на низком старте».

Я смотрю на закрытую дверь кабинета Макара.

«Посмотрим, Герасимов, — думаю я. — Посмотрим, кто из нас белены объелся. С Кораблёвым я сделаю ровно то, что запланировала. И ты сам попросишь у меня прощения».

Глава 8. Подвал, которыйизменил всё

POV Соня

Субботнее утро я встречаю с чашкой кофе и распечаткой досье на Стаса Кораблёва у себя дома. Его дела ждать до понедельника не стало, если судить по тому, что вчера он выкидывал в соцсети поздно вечером. Лера скинула всё, что смогла найти: адреса, телефоны, имена «друзей», которые поставляют ему дурь, и, главное, контакт матери. На полях красным приписано: «Мать — Светлана Кораблёва, менеджер и директор сына. Панически боится огласки. Готова на всё, кроме официального рехаба», — поэтому выбора у нас с тобой, Макар Викторович, нет, нам нужно привести Стаса в порядок быстро и без шума, а значит моему плану точно суждено сбыться!

За день до скандала с Герасимовым в приемной

— Соня Викторовна, по Кораблёву тут стоит пометка «Без огласки», но чувак явно нуждается в лечении, а как мы без огласки это провернём, любая, даже частная клиника в Москве, не может гарантировать полной конфиденциальности, сами же сотрудники часто наших звёзд и сливают, — говорит Катя, наш контент-менеджер. — А за границу его везти, это как подписать ему новый срыв, все знают, что там не лечат.

— Значит, надо искать неофициальные методы, — бормочу я.

— Соня Викторовна, у меня есть предложение, но оно вам может не понравится — вступает в диалог Егор, штатный фотограф.

— Я в таком отчаяние по Кораблёву, что готова рассмотреть всё, что угодно.

— Помните в прошлом году я брал длительный отпуск за свой счёт на два месяца? — тушуется Егор и смотрит в пол. И не дождавшись ответа продолжает. — Я же тогда сестру свою вытаскивал из аналогичной ситуации, родители наши погибли пару лет назад в автокатастрофе, и сестра после этого ушла в разнос: клубы, вечеринки, вещества. За эти два года я отправлял её четыре раза в частные клиники с именитыми названиями, но она то сбегала, то после лечения возвращалась к старому, я уже начал опускать руки, как помог случай. — Вся команда слушала Егора затаив, дыхание, я знала без подробностей его историю, но то, что он сейчас решил поделиться прилюдно, говорит только о том, что все закончилось хорошо, и он готов делиться с миром информацией. — Так вот, мне тогда позвонили из очередного клуба, где сестра пьяная под утро не могла закрыть счёт, я бегом туда, подъезжаю, а она невменяемая сидит на бордюре у входа, а над ней возвышается огроменный мужик, бородатый, в косухе, я испугался и подумал на него невесть что, бросился в драку, а он меня как котенка за шкирку, и басит: «Успокойся, мелкий, я с миром и помощью». В общем мужик этот оказался владельцем не то, чтобы клиники, а скорее, центра помощи таким, как моя сестра, чисто случайно он оказался в тот вечер в Москве по делам, а после его друзья позвали в клуб, где он весь вечер наблюдал за моей Аней, сказал, что сразу понял, девчонка — его клиент, но вот так нахрапом он никого не забирает, а тут история со счётом. Он сам закрыл счёт, официанты говорили ему, что едет брат, но он не послушал, вывел её на улицу и стал ждать меня. Объяснил, чем занимается и предложил помощь. После нескольких неудачных лечений, я готов его был послать, но он умеет убеждать, и я сдался. На следующий день, когда Аня проспалась, я убедил её поехать в Тверь в этот центр, но одну побоялся отпустить, поэтому и взял отпуск, жил там на съёме. И за два месяца этот байкер-бородач сделал то, что не могли сделать лучшие врачи и клиники столицы, изменил мою сестру, она уже почти год чистая, этой осенью планирует в вуз поступать, — закончил он, выдохнув, и смущенно улыбнулся.

— Ох, Егор, мы так тебе сочувствуем. Но, прости, я не совсем поняла, что мне должно не понравится в этой идеи отправить Кораблёва в этот частный центр в Тверь к байкеру-борадочу на поруки? Если он твоей сестре помог и ты за него ручаешься, то проблемы не вижу.

— Как бы вам сказать: методы у этого человека радикальные, я если честно после первых трёх дней чуть сестру не забрал сам оттуда. У неё началась натуральная ломка, она истерила, орала, требовала её отпустить, кидалась драться на сотрудников и пациентов, поэтому Саныч запер её в погребе. Хоть он у него и специально оборудованный для такого, теплый и приличный, но сам факт меня просто взбесил, я готов был убить его. Тогда Саныч мне объяснил про созависимость, что я испытываю вину перед сестрой и потакаю её загулом, и что если я сейчас заберу её отсюда, то второго шанса уже не будет, Саныч не возьмет её. И что если проблема только в подвале, то надо перетерпеть всего несколько дней, ломка и агрессия пройдут, придет апатия, а там подключатся психологи центра и трудотерапия. И я доверился, и не пожалел, хотя сестру было очень жалко — уже шмыгая некрасиво носом закончил Егор, женская часть коллектива ему вторила.

Мда уж, отдать Стасика в руки доморощенному наркологу, у которого метод только кнута — спорно, конечно, но изучить вопрос надо.

— И это, Соня Викторовна, — спешит добавить Егор, — у него всё строго конфиденциально, сотрудники проверенные, сами понимаете почему, методы то радикальные, на картах его центр не найдете, дом и дом обычный, позиционирующий себя как место для тех, кто попал в трудную жизненную ситуацию. Поэтому там о лечение Кораблёва никто не узнает.

— Хорошо, Егор, давай контакты, поговорю с твоим Санычем, а там решу.

Пробиваю по контактам Егора этого Саныча, папа помог сильно своими чиновьичими связями. Александр Александрович Павлов — бизнесмен, владелец сети розничных продуктовых магазинов по всей России. Хм, а дядька то не бедный. Дальше выясняю, что рано женился, в 18 лет, жена была героиновой наркоманкой, умерла через два года после свадьбы. Пупупу, а вот и мотив для открытия центра. Центра и правда нет на картах, в интернете и прочих источниках, но Лере удается отыскать специализированные закрытые форумы, где люди обсуждают своё лечение от зависимостей и судя по отзывам его подопечных и их родственников, все готовы на Саныча этого молиться. Выбор очевиден, надо звонить и просить помощи

Саныч отвечает после второго гудка. Голос грубый, прокуренный, будто пачку «Беломора» всадил. Описываю ему кто я и зачем звоню, говорю, что по рекомендации Егора и Ани Силкиных.

— Соня, вы знаете, как работает мой центр? — задает вопрос Саныч.

— Знаю, поэтому и звоню, чтобы уточнить все нюансы.

— Я беру только тех, кто согласен лечиться, выбьете со своей звезды согласие, приеду и заберу в тот же день, но после того, как заберу, на два месяца он мой, вы или его официальные представители подпишете специальное соглашение и нотариальную доверенность. Подумайте, можете ли вы себе это позволить в отношении медийного лица? Со своей стороны анонимность гарантирую.

После этого разговора, я сижу в раздрае — опасно, очень опасно, от Макара точно получу! Захожу в профиль Стаса в четверг вечером, вижу миллион сторис, вот он с очередной компанией зависает в пафосном ночном клубе, на одном из видео крутит банковскую карту пальцами рук, по краям которой виден белый порошок. На шее подвеска в форме маленькой ложечки — походу выбора нет. Решаю, что напишу Макару в плане, как есть, пусть хотя бы знает о моих намерениях, что Стаса надо вытаскивать. Тут уже дело не только в альбоме и контрактах

Субботнее утро

Светлана Кораблёва отвечает после третьего гудка. Голос у неё напряжённый, как струна.

— Слушаю.

— Светлана, доброе утро. Меня зовут Соня Ветрова, я из «Медиа-Дома». Мне поручен проект вашего сына. Нам нужно срочно обсудить ситуацию.

— Обсуждать нечего, — отрезает она. — Мой сын просто устал, ему нужен отдых, а не...

— Светлана, — перебиваю я, — я видела его инстаграм за последнюю неделю. Я видела сторис из клуба, где он выкладывает фото, не стесняясь. Я видела, как он оскорбляет подписчиков в комментариях. Ваш сын — наркоман. И если мы ничего не сделаем, через месяц его не будет в проектах, через два — не будет денег, а через полгода, возможно, не будет и его самого.

Она молчит. Я слышу, как она дышит — тяжело, прерывисто.

— Что вы предлагаете? — тихо спрашивает она.

— Есть один центр в Тверской области. Частный, закрытый. Метод жёсткий — неделя изоляции, потом психологи и трудотерапия. Ваш сын выйдет оттуда чистым. Но решение за вами.

— Центр? Как он называется?

— Он не называется. Это частное лицо, проверенный человек. Я могу дать вам контакты людей, чьи родственники проходили там лечение, а также дам контакт руководителя центра.

Я даю ей номер Саныча. Она обещает перезвонить через час.

Через сорок минут телефон звонит. Светлана плачет.

— Я согласна. Забирайте его. Сегодня. Только... не говорите никому.

— Никому, — обещаю я. — Сейчас приеду, поговорю с вашим сыном. Если он откажется — мы его не тронем.

Квартира Кораблёвых находится в элитном доме на Патриарших. Ирония, хмыкаю я — эти дома помнят еще знаменитых морфистов, а теперь тут живут кокаиновое мальчики. Дорогая мебель, картины, мраморные полы — всё кричит о деньгах. Но воздух спёртый, тяжёлый, будто здесь давно не проветривали. На журнальном столике — пустые бутылки из-под дорогого виски, пепельница полна окурков, и в воздухе висит сладковатый запах, от которого у меня сжимается челюсть.

Стас сидит в гостиной в домашнем халате, опухший, с красными глазами, пальцы нервно барабанят по подлокотнику кресла. Он даже не смотрит на меня — уставился в телефон, но я вижу, что руки у него трясутся.

— Мам, ты кого привела? — бросает он, не поднимая головы. — Опять этих вразумителей?

— Стас, — мать стоит в дверях, комкает платок. — Это Соня Ветрова из «Медиа-Дома». Она хочет помочь.

— Помочь? — Он наконец поднимает глаза. Взгляд мутный, с иголочкой злости. — Мне никто не поможет. Я сам разберусь.

Я сажусь напротив, не спрашивая разрешения. Кладу папку на колени, смотрю на него в упор.

— Разберёшься? — переспрашиваю я. — Стас, ты уже полгода разбираешься. За это время ты сорвал три концерта, потерял двух рекламодателей и, судя по твоим сторис, практически перестал спать. Альбом должен быть сдан через три недели. У тебя есть хоть одна готовая песня?

Он отводит взгляд. Молчит.

— Я спросила: есть готовая песня?

— Не твоё дело, — цедит он.

— Моё. Потому что если альбом не будет сдан, холдинг подаёт на тебя в суд. Неустойка — многомиллионная. Твоя мать вынуждена будет продать большую часть имущества, чтобы покрыть долги.

— Мама не продаст, — он криво усмехается. — Она меня любит.

— Она тебя похоронит, если ты не одумаешься, — говорю я жёстко. — Или ты думаешь, что я не вижу, что с тобой происходит? Трясущиеся руки, красные глаза, этот запах... Ты сам-то себя в зеркало видел?

Стас вскакивает. Кресло отлетает назад, ударяется о стену.

— Ты кто такая, чтобы мне указывать?! — орёт он. — А я — звезда! Меня миллионы людей смотрят!

— Смотрели, — поправляю я, не повышая голоса. — Сейчас тебя смотрят те, кому интересно, как быстро ты себя угробишь. Твой последний пост набрал в три раза меньше лайков, чем год назад. Рекламодатели от тебя отворачиваются. Ещё месяц такой жизни — и ты станешь никому не нужен. Даже тем, с кем ты сейчас тусишь.

— Врёшь!

— Хочешь, я сейчас открою статистику? — Я достаю телефон. — Твой охват упал на семьдесят процентов за последние полгода. Комментарии — на девяносто. Твои «друзья» по клубам уже начали сливать твои фото в закрытые телеграм-каналы. Знаешь, под какими заголовками? «Как снюхивается звезда». Этого ты хочешь? Чтобы тебя запомнили как наркомана, который спустил всё в унитаз?

Он бледнеет. Опускается обратно в кресло, руки безвольно падают.

— Я не наркоман, — бормочет он. — Я просто... расслабляюсь.

— Ты уже три дня не спал нормально, я права? — Я наклоняюсь ближе. — Ты не можешь есть без таблеток, ты забываешь слова своих песен, ты срываешься на мать, которая ночей не спит, переживая за тебя. Ты хочешь это продолжать?

— А что мне делать? — Его голос ломается. — Мне страшно, понятно? Я не могу записать этот альбом. У меня нет идей. Я... я ничего не умею. Вся моя слава — это мамины деньги и продюсеры. А когда всё это кончится... что останется?

Я смотрю на него и вижу не наглого мажора, а испуганного мальчишку, который сам себя загнал в угол.

— Останется то, что ты сделаешь сам, — говорю я тихо. — У тебя есть голос, Стас. Я слушала твои записи. Ты талантлив. Но талант без работы — это просто возможность. А работа требует ясной головы.

— А если у меня не получится?

— Получится. Я знаю человека, который поможет тебе прийти в себя. Не рехаб, не психологи с укоризненными взглядами. Просто... жёсткий метод. Неделя — и ты чистый. Никто не узнает, никто не увидит. А потом мы сядем и запишем альбом. Я тебе обещаю: если ты выдержишь эту неделю, я сделаю так, что твой альбом услышат.

— Ты не можешь этого обещать, — он смотрит на меня с надеждой и недоверием.

— Могу. — Я достаю из папки предварительный медиаплан. — Это то, что я подготовила для тебя. Три сингла в ротации, интервью у двух топовых интервьюеров, клип с хорошим бюджетом. Но это всё только при одном условии: ты должен быть в форме. Не как сейчас.

Он смотрит на бумаги. Потом на мать, которая стоит в дверях и молча плачет.

— А если я не выдержу эту... неделю?

— Выдержишь. — Я смотрю ему в глаза. — Потому что я не берусь за тех, кто не справляется. А за тебя я взялась. — Конечно, я лукавлю, я берусь за всех, кто платит, но делаю все возможное, чтобы они выдерживали.

Он долго молчит. Потом закрывает лицо руками.

— Ладно, — глухо говорит он. — Делай что хочешь.

Светлана всхлипывает, прижимает платок к лицу. Я киваю.

— Тогда через час за тобой приедут. Собери вещи — только самое необходимое. И телефон оставь матери.

— Телефон? — Он поднимает голову. — А если мне нужно...

— Тебе ничего не нужно, кроме тишины и работы, — перебиваю я. — Всё, что тебе нужно, я организую. Доверься.

Он смотрит на меня долгим взглядом. Потом кивает.

— Ладно. Час так час.

Саныч появляется ровно через час. Здоровенный мужик, похожий на медведя, в кожаном жилете и с цепью на шее, теперь понимаю, почему Егор называл его байкером. Стас, увидев его, делает шаг назад, но я уже беру его за руку.

— Это Стас. Он согласен.

— Пусть скажет сам, — Саныч смотрит на Стаса.

— Согласен, — кивает он.

После подписания необходимых документов, Саныч берёт его за плечо, выводит из квартиры. Мать смотрит им вслед, потом на меня.

— Вы уверены, что это сработает?

— Уверена, — говорю я.

Она кивает, вытирает слёзы.

Четыре дня я работаю над другими проектами. Обзваниваю спонсоров для Новосибирска, договариваюсь о встречах. Ирма Штерн сначала посылает меня в самых изысканных выражениях, но, когда я предлагаю ей участие в музыкальном шоу с новой аранжировкой старых хитов, замолкает и просит прислать документы. Аркадий Львович не берёт трубку — его менеджер шепчет Лере, что он в запое. Его я оставляю напоследок, когда доразберусь с Новосибирском, наведаюсь к нему лично.

В среду после обеда я сижу в офисе, разбираю почту, когда в приёмную влетает Макар. Его лицо красное, глаза бешеные, и он орёт так, что Игорь под стол ныряет.

— Ветрова! — рявкает он. — Ты что, совсем охренела? Где Кораблёв?!

Я медленно поднимаю голову.

— На лечении.

— На лечении?! В подвале у какого-то байкера?! Ты вообще понимаешь, что, если это вскроется, нас засудят за незаконное лишение свободы?!

— Он там по собственному желанию. Мать дала письменное согласие. Юристы всё заверили.

— Ты не имела права! — Макар бьёт кулаком по столу. — Я же сказал: ищи другие способы!

— Других способов нет! — Я встаю, и мы снова стоим друг напротив друга. — Он через три недели должен сдавать альбом. Если он не запишет его в срок, холдинг потеряет много миллиончиков. Ты этого хочешь?