Пленница. Дерзкий трофей предводителя.

Глава 7

— Ханна?

А в ответ – тишина. Всё – исчезла. А кто мне дорассказывать будет? Да, в памяти у неё это есть, только, скорее всего, в такой глубине, что я окочурюсь это дело вытаскивать. Что такое не везёт и как с этим бороться.

Я, как загнанный зверь, стала метаться по пещере. Так, ну-ка успокоилась. Выдохни, тебе говорят. Ты справишься!

Выглянула наружу – темно уже. Полнолуние на дворе. Может, на луну повыть? Помогает вроде. Видимо, это оборотень во мне просыпается, точнее, не оборотень – дух рода. Подождите, у меня же медведь, а не волк. Медведи же не воют. Они злобно рычат, и я попробовала рыкнуть.

— Р-р-р-р-р-р, — нет, вой лучше получался.

Послышался всхлип. Смотрю, подданные мои в уголке дальнем сгрудились, глазками испуганными зыркают. Ну и шут с ними. Власть должны бояться. Боятся – значит уважают. Я сильная и непробиваемая, пру как носорог.

Со скрипом распахнулись ворота загона, «велком» типа. То есть не «велком», а «гуд бай». Ага: два раза по три раза. Куда я теперь без статуэтки? Но потроллить надо.

Подхожу к открытым воротам, выглянула: никого.

— Дамочки, — обернулась к девушкам, — домой сбежать никто не хочет? Выпускают нас.

— Не вас, а тебя, — донеслось из ближних кустов.

— Поговори мне, — рыкнула я, — нас выпускают: или все, или никто.

Теперь уже из кустов завыли.

— Ну, сбе́гать будете или к одноклеточным дамами сердца пойдёте? Да не бойтесь – своих не кусаю. Тем более без меня побежите. У меня дела тут образовались.

Девушки переглянулись. Встали и, с опаской проходя мимо, кланялись, шепча:

— Спасибо, госпожа.

— Идите уж.

Когда последняя скрылась в темноте, я встала около ворот, привалившись к столбу, и стала рассматривать маникюр.

— Эй, ты, белая!

— Что надо, простейшие?

— Мы не простейшие. Мы нижайшие, то есть низшие.

— Какая разница. Что, спрашиваю, надо от меня?

— А ты чего с этими не сбежала?

— Сил нет. Голодная. Мяса хочу! — сказала, и в животе загудело. Всю жизнь была мясоедкой. Шашлык любила до умопомрачения.

— Мы невкусные, — донеслось из кустов.

— Ну что ж, давиться буду, — голову задрала и у-укнула три раза. Но так, не страшно, чтобы не убежали конвоиры. Кто меня к Предводителю потом повезёт?

В кустах молчали. Я напряглась. Не переборщила ли?

— Эй, мальчики, согласна вас на барана поменять: на мякоть, нарезанную в котле. И костёр мне разожгите. Да пень какой притащите что ли, негоже герцогине на земле сидеть.

Организовали мне это дело махом. Я стала нарезать мясо на мелкие кусочки.

— Эй, охранники, соль забыла. Может, специи ещё есть. И воды. На попить и руки помыть.

Притащили и это.

— Да, инфузории, ворота не закрывайте, чтобы не молотить зря, если мне что-нибудь понадобится.

Чем бы залить вместо уксуса? Чуть промариновать, пока костёр до углей прогорит?

— В вашей орде спиртные напитки имеются или убеждения не разрешают?

— Вино есть наше радхарское. Зелёное. Принести?

— Ага, и рюмку еще. Не пьянства ради, а для мерки…

Вытащила из принесённой бутылки пробку, понюхала, лизнула. Залила мясо тремя рюмками. Настойка не настойка, но крепкая. Такой напиток для меня крепковат. Я вечером после трудового дня любила бокальчик вина у камина тянуть Сидеть одна-одинешенька дома и на огонь смотреть: языки пламени играют, завораживает.

Пока вспоминала, дрова в угли превратились. Насадила мясо на стилет, как на шампур, и начала жарить.. Мама родная, какие запахи пошли. Сижу у костра, слюни пускаю. Судя по шебуршанию за забором и громкому сопению, не только я одна. Хм, мне кажется, у меня слух обострился. И обоняние. А может, кажется? Нет, точно слышу, как слюни сглатывают.

Не дам, жадная я. Самой мало. Наслаждаюсь в одиночестве. Как же вкусно-то! Конечно, я пожадничала. Три куска съела, на еще два гляжу: глаза хотят, а не лезет, и выбрасывать жалко.

— Эй, охранники, подите сюда. Угощу едой оборотнической.

Пошушукались, слышу:

— Сытая она, не должна напасть. Пойдём?

Заходят двое: здоровяки с мечами за спиной, а на меня маленькую с опаской смотрят.

— Не бойтесь, наелась я, — и икнула подтверждающе. Те духорятся, грудь выпятили, челюсти выдвинули:

— Чего нам бояться. Мы радхары. Мы – сила. Это ты нас должна бояться.

— Садитесь уж. Нате вам по куску мяса. Если понравится – ещё сделаю.

Сила они, — хмыкнула про себя.

Вспомнила, что где-то читала: «Идет ведьма ночью по дремучему лесу. То ли разбойников встречает, а те её и спрашивают:

— Не боишься, девица, одна по лесу ходить?

А она и отвечает, плечиками тощими пожимая:

— А чего мне бояться? В этом лесу самое опасное создание – это я».

Чего стало с этими разбойниками далее – не сообщалось. Померли, наверное. Не своей смертью. Так и сейчас, похоже, в этой деревушке я для них, как та ведьма в лесу кажусь. А может, и не кажусь.

Хмыкнула, на радхаров взглянула, а они то на меня, то на мясо в котелке смотрят. Сожрали уже. Ладно, накормлю, что делать.

У меня на объекте на выезде перед сдачей яхты мужик, который есть готовил, слёг с простудой. Так пришлось само́й приезжать, готовить. Неделю кухаркой у бригады своей работала, даже привыкла.

— Ножи есть длинные? — спрашиваю. — Да не бойтесь мне их в руки давать. Мои клыки в обороте поострее будут ваших тыкалок.

Всё-таки как успокаивает, когда ты что-то руками делаешь. Напряг с мозга снимается, начинаешь мыслить логически, без паники.

Есть ли у тебя план, мистер Фикс? Нету у меня плана никакого. Думать его надо. И главное – голодных этих порасспрашивать. Информацию собрать о том месте, куда мне надо будет сбежать.

Я насадила мясо на пять длинных ножей, заставила два камня притащить, положила на них ещё два ножа и разложила импровизированные шампуры. Откуда ещё шесть ножей кроме моего взялось? Так мои простейшие еще четырех туфелек привели. На запах все потянулись. И, как слышала из переговоров за забором, мои охранники не бесплатно в загон ко мне запустили.

— Так ворота открыты, почему мы не можем просто так зайти?

— Это для неё открыты, коли уйти захочет, а остальным вход платный.

Надо же, предприимчивые какие. Видимо, заплатили. Зашли уважительно, не гремя оружием. Сели кружком прямо на землю около очага моего, мясо гипнотизируют.

— Ну что, мальчики, пока мясо готовится, пообщаемся?

Глава 8

Те так настороженно переглянулись, но, видимо, запах жареного мяса мозги затуманил, и они готовы были за мной идти, как малые дети за Крысоловом с дудочкой.

— Я буду спрашивать только общие сведения, — успокоила я их. — А кто будет отвечать более развёрнуто, то будет вознагражден.

И грозные мужики, убивающие не глядя, охочие до дамочек от 18 и старше (это я по ушедшим в бега пленницам поняла), смотрели на меня преданными глазами. Да, вправду говорят: «Путь к сердцу мужчины лежит через его желудок».

А еще меня учили, что когда ты встречаешься с опасными людьми, ты можешь сделать только две вещи. Первую – бежать, как только их увидишь, а вторую, если первая не случилась, – не показывать свой страх. Как только ты его покажешь, на тебя бросятся сворой. Поэтому сейчас мой страх где-то глубоко внутри, невидимый ни для кого.

Ну что, продолжим?

— Расскажите мне про ваш быт.

И вот что я поняла из их сбивчивого, перебивающего друг друга, в надежде на лишний кусок мяса, рассказа.

С десяток, кажется, лет назад этот род пришёл откуда-то из сердца гор, из местечка, именуемого Колыбелью. Что-то их оттуда погнало. Твари какие-то типа змей огромных. Те самые, которых страшней только я, любимая.

Девять родов разбрелись в разные стороны. Их род – Крушители. Но это я почерпнула из Ханниной памяти. Глава рода – Риг. Это мне тоже известно было, но я слушала не перебивая. Почему? Потому что мужчинам нравятся, когда им внимают, они из-за этого больше прежнего стараются. Ты можешь их не слышать, но нужно слушать, серьёзно кивая при этом.

Выбили человеков из предгорий, заняли их городки. Пришлось нелегко, не так как восточным родам. Риг даже помощи у другого главы рода просил. Имя у него было то ли Кыррг, то ли Керрг – пришел, помог. Радхары человеческие дома где заняли, где свои построили. Те, кто повыше чином были: по-одному жили, как их Предводитель, пять тысячников и сотенные. А вот десятники жили со своим десятком, но наложницы, те самые, что ложе разделяют, были их собственные.

Десятник, кстати, сейчас в деревне остановился. На страже местных девок стоял, чтобы нижайшие не снасильничали случайно. Поэтому, пока никто из начальства не видит, эти шестеро у меня в загоне и устроились.

Риг не соврал, говоря, что с десяток служанок обслуживают пятьдесят мужиков. Девушки там трудились не покладая рук или чего-то там другого. Мальчики, кстати, дюже расстроились, что я своих подопечных выпустила, нового пополнения не будет.

— Слышьте, любвеобильные вы мои, а как девушки не стираются после этого до основания?

— Так горошины на что. Мы мужчины сильные, нам напряжение по несколько раз в день снимать надо.

Горошины, значит, те самые. А попу мою припекать продолжало, но не так уже сильно: тупая боль стала и расползающаяся какая-то. Уже к бедру направилась вверх и по ноге вниз. Как вообще она связана с духом этим? И, кстати, что углядела душа там? Полцарства за зеркало.

— А у Предводителя как, кстати, с наложницами?

— Имеются, как полагается главе рода, но, конечно, не в таких количествах, как на Востоке. У нас здесь девок мало, да ещё традиции наши Поэтому экономно к рабыням относимся.

— Так, мальчики, а с этого места поподробнее. Что там у вас за традиции?

Запах от скворчащего мяса шёл умопомрачительный. Вкупе с горящими углями картина у нас была очень располагающая к доверительной беседе.

— У нас девок около себя больше полугода держать нельзя. Поговаривают, что Керрг на три месяца увеличил срок у своих, так его шаман Ша Иргез очень был недоволен этим. Потом девки переходят тысячникам, через шесть месяцев к сотенным, далее к десятникам.

— И к вам потом? Таки мы, мальчики, через, — я задумалась, подсчитывая, — два года встретимся при более близких обстоятельствах? — и я улыбнулась. Ласково. Многообещающе. Будущих обладателей такого ценного приза в моём лице перекосило.

— Не-не, к нам изначально другие отправляются, — пошли в отказ инфузории. — К нам служанки из пленных только переходят. И они, и наложницы же не просто так ноги раздвигают. Зарплату за это платят – камешками. После службы их отправляют в подчиненные нам города, где они и живут.

— О как, значит, после этого я ещё и заработаю. Может, потом и к вам напроситься, когда все уровни пройду?

Растерянные переглядывания стали молчаливым ответом на мои домогательства.

— Ладно, ладно. До этого ещё дожить надо. Куда служанки-то ваши после этого деваются? Они же как последнее звено получаются.

— Служанки на фермы уходят жить, в деревушки рыбацкие.

— А что по шаману поведаете? Что делать умеет?

— Шаман с учениками камешки заряжает, горошины вот эти готовит. Нам тоже достаются.

Я удивилась:

— Мальчики, я не поняла. А вам для чего они? Вас тоже того? Стирают до основания?

Жаждущие шашлыка засопели и покраснели так, что мне даже при скудном свете костра это стало видно, и стали покрываться пластинами.

— Придумаете такое. Ужас, — их передёрнуло. — Мы радхары. Мы сила! Нас никто так не посмеет стирать. Мы же в бой ходим, и раны, несмотря на наши пластины, все равно остаются, а горошины заживляют и меньше кушать хочется.

— А что ж вы, орлы, ко мне на шашлык припёрлись, если вы без аппетита тут?

— Так наш шаман уехал куда-то. Восточный шаман его вроде в Колыбель зачем-то позвал. Ученики остались, а они очень долго горошины эти готовят. Не хватает нам. Ведьма северная им помогает, правда.

— Кто такая? Чья будет? — напряглась я, раздавая шампуры радхарам.

Ну, естественно, минут десять было не до ответов: шашлык мой зашёл на ура. А я смотрела на жующих радхаров и думала: почему мне стало не по себе, когда я услышала про Северную ведьму? Что-то внутри меня заволновалось.

И только потом, когда нижайшие съели всё подчистую, рассказали мне о сопернице по конкурсу под названием «Самая опасная женщина». .

Глава 9

Судя по тому маслянистому блеску в глазах и причмокиванию, дамочка была выдающихся форм.

— Груди во, жопа во, — разводили руки радхары. — Волосы чёрные, в косички заплетённые, а на каждой косичке бубенец.

— Зачем? — поинтересовалась я. — Чтобы все разбегались, услышав, как она подходит?

— Не, я слышал, как она нашему Ша Ургу говорила: это чтоб духов отгонять, тех, кого она укокошила.

Я удивлённо приподняла одну бровь:

— И много убиенных?

Радхары пожали плечами.

— А глаза у ведьмы синие, что наша луна, чёрным углем подведённые. Как зыркнет ими. Ух! И ещё, — перешли они на шёпот, — на Предводителя Рига нашего глаза она эти положила.

— В смысле положила? У вас традиции же.

— Вот ей луна, сам видел, когда на страже гарема стоял, как она к нему туда шастала. И шаман наш вначале зубами скрипел, а потом у духов поспрашивал, они и позволили. Как домой стала туда заходить. И в прозрачном чёрном одеянии норовит. Мы глаза отвести не можем, а она смеётся так, вроде заливисто, а душу до костей пробирает. Жуть. И девку, наложницу одну, заклятьем приложила.

— С этого места поподробнее, пожалуйста.

Мне, конечно, Предводитель вообще не сдался, но Женщины, особенно ведьмы, народ злопамятный – раз, ревнивый – два, но ещё и выдумщицы страшные. Может, она его уже своим суженым-ряженым видит, а тут появляется моль белая. Летает около её возлюбленного, раздражает так, что прибить хочется…

Потом доказывай, что мне от него только одно нужно, а не то, что вы подумали. Кстати о птичках.

— И ещё, слушайте, мальчики, видела я, что тысячник вручил ему статуэтку. И сказал, что он, мол, любит такие диковинки. И что, правда любит?

Радхары кивнули.

— В сокровищнице держит драгоценности, всё за семью замками. Или иногда в покоях. Любуется ими. Я один раз ему бумаги носил – собственными глазами видел.

А вот это печалька, если статуэтка в сокровищнице осядет. Замки взламывать в той жизни я не научилась. Но если она в покоях, то это другое дело.

— Так что там про ведьму вашу и её нелюбовь к фавориткам?

— Она однажды притащилась, а Предводитель с наложницей в гареме был. Ведьма шасть к нему, а он её погнал. У, как она злилась тогда, чуть ли не молнии пускала. За косяк одеянием своим зацепилась, оно хрясь, и титька вывалилась. Я глаз отвести не могу. У меня и встал, а она глазищи сощурила и давай чего-то под носом бормотать, так у меня прыщ там вскочил. С месяц мучился.

Окружающие радхары заржали, но я на них цыкнула.

— Какая кровожадная! — посочувствовала я туфельке. Тот, видимо, не привыкший к сочувствию, захлопал глазами и посмотрел на меня как на мать Терезу.

— Ну, а с наложницей-то той что приключилось?

— А-а-а. Ну что-что: волосы вылезли на башке. Лысая стала.

— О как. А Предводитель что на это? Догадался, кто фаворитку так приложил?

— Да сразу. Он же не дурак. Сказал не пускать гадину эту в замок после ужина.

— А она? — заинтересовалась я Санта-Барбарой местного разлива.

— А она лезет к нему всячески.

— А он?

— А он… — инфузорий задумался, — а ему, наверное, пофиг, на ком расслабляться. Бабы же все одинаковые. Его только задело отношение к собственности. Мы, радхары, своё не отдаём.

— Ага, а как же передача наложниц по эстафете?

Радхар не понял слово «эстафета», но понял смысл:

— Традицииии, — протянул он.

— Слушайте, а куда ваш Предводитель рванул так?

— Глава южного рода должен прибыть на трёх кораблях. Риг два хочет выкупить, команду обучить и с моря контролировать земли.

Тут послышался издалека звучный голос:

— Охрана, вы где шаритесь?

Мальчики мои вскочили:

— Десятник припёрся. Накажет.

— Не боись, парни. Делаем так. Я сейчас завою, кричать буду, кидаться на вас. Вы меня типа хватаете и к земле прижимаете. Десятник заходит, вы говорите, что я обернулась в невесть кого: ворота вышибла, рабынь выпустила, хотела сама сбежать, но вы доблестно меня остановили. А я уже свой вид приняла, — это я произнесла скороговоркой.

Парни переглянулись и кивнули. А я как завою. Бутылку с котелком в руки одному сунула и на пещеру указала. Тот сразу смекнул, что я хочу, и помчался прятать следы преступления. Я ору, вою, потом на землю улеглась, глазами на руки с ногами показываю. Хватайте, дескать. Они схватили.

Десятник вбегает. Ну, думаю, надо сейчас побольше подрыгаться, чтобы тот поверил. И что потом произошло, я не знаю, но когда резко напряглась и дёрнула руками, ногами – радхары отлетели кубарем. Мать честная. Это что было такое? Само́й страшно стало. Села, коленки к груди подтянула, руки подняла:

— Всё, — говорю, — я успокоилась.

Думаю, не дай Бог, дух начал вырываться. Нет, дорогой, подожди. Я же не подготовленная к этому таинству.

Радхары по заборчику, по заборчику и к десятнику. А он рот открыл, глаза выпучил, смотрит на меня маленькую. Я на него. Мужчина, я с Вами солидарна. Понимаю Ваше состояние. Я бы тоже опешила.

— Извиняйте, — говорю, — ваши мальчики очень старались мне противоборствовать. Больше хулиганить не буду. Везите меня спокойно к вашему Предводителю завтра, а пока я спать пойду в своё логово, пардон, пещеру.

Иду. Думаю. Это что? У меня не только слух обострился, но и силища появилась. Слышу, как он своих распекает:

— Какого рожна вы её держали? Пускай бежала бы, куда ей надо. С такой страшно теперь в одном посёлке жить.

А эти предатели закудахтали:

— Точно ужас-ужас. Одна ведьма была в городе чёрная. Теперь ещё и белая появилась.

Ну вы у меня получите, одноклеточные. Фиг я вас ещё шашлыком угощать буду. Решила пугануть напоследок:

— УУУ! — завыла.

Все исчезли молниеносно, и ворота не заперли, наоборот, настежь оставили. Хмыкнула, вернулась, захлопнула дверь. И хотела было податься в пещеру, но решила снова посмотреть, что за мощь спряталась в таком хлипком теле, и саданула со всей мочи кулаком по забору. Пошалить захотелось, не иначе как молодые гормоны заиграли.

— У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У, — заорала я, баюкая свою ушибленную руку.

Вот дурында, надо было так бить-то? Никакой богатырской силой уже и не пахло. Испарилась. Что было? Дух во мне так знаки подаёт о своём существовании? Еле уснула после этого. Рука ныла.

А потом мне приснился сон: Морозный свежий воздух, который можно нарезать ломтями, вкусный до одурения. И я втягиваю его носом. Рядом огромный белый медведь осторожно ступает по хрустящему белому снегу. И никого больше. Мы одни бредём, куда глаза ведут. Даже ветра нет. Белое безмолвие. И только пустая Вселенная глядит на нас мраком глаз.

Я задираю лицо и смотрю на чёрное небо, по которому несутся всполохи северного сияния, и хозяйкой висит мертво-синяя луна. И мне так хорошо там и спокойно. Я иду босиком в белом прозрачном платье, переливающимся, как снег в огнях сияния. Никуда не нужно бежать, никому ничего доказывать. Я могу быть там сама собой.

С неохотой открыла глаза и уставилась в потолок пещеры. Что это было?

Утренние лучи бегали по нему солнечными зайчиками. И тишина. Стоп. Какая тишина? Утро же. Там же радхары должны оружием бряцать и переговариваться. Да ещё ошейник рабский мне сегодня должны примерить.

Вскочила и побежала к воротам. Выскочила наружу.

Ах вы, заразы! Ну я вам покажу Кузькину мать!

Глава 10

Эти редиски решили сбежать по-тихому. Если бы я не проснулась вовремя, их бы след простыл. Чуть ли не на цыпочках, оттолкав телеги вручную чуть в сторону, они запрягли в них коней и попробовали свинтить. Еще, наверное, и копыта тряпками обмотали.

Выскочила я из ворот весьма вовремя. Там вдали только пыль клубится. Эту тему они не учли. Им бы надо было ещё дорогу пролить водичкой. Якобы, вот был обоз, да сплыл. А так они выдали себя. Да уж, покой нам только снится.

Степной кобылицей я и припустила за ними. Бегу, ворчу: «Я их пою, кормлю, вину на себя забираю. А они. Подумаешь, в стороны разлетелись. Так это один раз было и то случайно. Вот ни стыда ни совести у этих инфузорий-туфелек, смотрю, не имеется».

Когда в обозе услышали топот моих быстрых ног, обернулись, тяжело с тоской вздохнули и остановились. Я, запыхавшись, только пальцем погрозить смогла. Молча залезла в телегу, набитую сеном, где раньше ехали мои подданные, которых я вчера на волю выпустила. Свесила ноги и огляделась. Телега тронулась.

Сейчас уже все, кто не был извозчиком телеги, ехали верхом. Видимо, животных своих перед набегом здесь оставили. Резонно. Там по городу на лошадях особо не повоюешь. Радхаровская лошадь заржала.

Мать честная, если это лошадь, то я почтальон Печкин! Зубы как у льва. У меня даже глаза расширились. А копыта Не было у них копыт. Лапы были с когтями.

— Эй, простейший, — окликнула я радхара, поравнявшегося со мной, — это что за зверь под тобой? Впервые раз таких мордазрею.

Этот был один из прикормленных мною охранников. У него косичка от виска была заплетена. Да и сейчас, пообщавшись с ними, я стала их более-менее различать. Они реально были разные. Хотя вначале на одно лицо казались.

Тот покосился на едущего впереди десятника и сказал негромким голосом:

— Рагхи это. В предгорьях водятся. Дикими табунами ходят. Зверюги ещё те. Человеки их приручить не могут, только радхары с ними могут справиться. Потому что мы рождены вместе из вулкана. Мы – из лавы, и огонь в наших жилах, а рагхи – из пепла.

Я задумчиво посмотрела на скачущего рядом радхарского коня.

— Из пепла, говоришь.

Рагх покосился на меня чёрными глазищами и игогокнул. Что-то у меня замкнуло в мозгах: я протянула руку, чтоб похлопать его по морде, и то ли я напугала его этим движением, то ли запах мой ему не понравился, но в общем рагх этот как дёрнется в сторону с таким истошным ржанием, что у меня в ушах заложило. Туфелька мой, который инфузория, слетел с него на землю, не удержавшись. А рагх рванул прочь.

Сижу. На облака смотрю. Сама скромность и чистота. А кто виноват? Не знаю. Я ни при чём. Главное – не признаваться.

Остановился обоз. Десятник подъехал. Мой покалеченный насилу поднялся, идет к нему, хромает, сам на меня с испугом косится. Я на него взгляд искоса бросаю, бровью двигаю, глазами страшный знак делаю, мол «молчи, несчастный, а то съем».

Он сглотнул, сжался, глядя на десятника, что сказать – не знает. Тогда я взяла разговор в свои руки:

— Какие у вас осы в предгории водятся злые, и в нос рагхов всё норовят залезть. Сама видела. Вот коняшка ваша и сбежала. Кусили ее, наверное.

Одноклеточный мой молчит, затравленно на командира смотрит. Тот задумчиво на него, а затем спросил:

— Почему раньше никого не кусили, а только сейчас начали?

— Всё когда-то впервые случается, — ему объясняю.

Тот губы пожевал, помолчал, понимая, что правды не добиться, а только то, что я рассказываю, и говорит:

— Лезь в телегу, что могу сказать.

Здесь вдруг покалеченный взмолился:

— А можно я лучше с баранами поеду?

Я так на него удивлённо поглядываю:

— Ты чего, милый, не хочешь больше со мной общаться? Меня на баранов вонючих променял?

А через две телеги вперёди телега с баранами ехала, связанными по ногам и уволочёнными из моего города.

Инфузория в мою сторону даже повернуться боится, жалобно так на десятника смотрит. Того, видимо, проняло.

Пришлось мне продолжать путь в одиночестве гордом. Сунулась было к извозчику, а он, зараза, руками на рот и на уши показывает, типа глухонемой. Ага, видела я, какой ты глухонемой, когда вчера трепался о чём-то с другими. Я твоё полуоторванное ухо ещё тогда запомнила. Получишь ты у меня шашлык.

Ладно, думаю, полежу, поразмышляю о судьбе своей. Ожог мой ягодичный вроде приутих, но всё равно тянет слегка. Легла на спину, соломинку жую. Надо мной облака летят: красивые, белые, пушистые. И луна этого мира: синяя ночью, а сейчас белая днём.

Я закрыла глаза. Вспомнила сон. Поймала себя на мысли, что снова хочу туда. Почему-то мне было там очень хорошо. Вдыхать морозный воздух, слышать хруст снега, просто идти среди торосов и блестящих сугробов, смотреть на сияние и на эту самую луну. Не нужно никуда бежать, никому ничего доказывать. Не надевать маски, не сжимать волю в кулак. Ничего. Хотелось просто идти по этой ледяной пустыне. Иногда устаёшь быть сильной женщиной. А ею я стала с восемнадцати лет.