Любовь на Кабуки-Тё

— Если ты уже знаешь про сценарий, кто тебе мешает не участвовать в игре?

— Роль сильнее персонажа. Думаешь, Гамлет может скипнуть выбор «Быть или не быть»? Вряд ли. Нету кнопки «пропустить».

— Европейская концепция борения с «обстоятельствами против нас» - не единственная парадигма для решения вопроса. Хрен с ним, с городом, но ты - это не то, что с тобой происходит. Точнее, не совсем то. Можно немного философии, раз уж мы в японском баре напиваемся?

— Валяй. Ты все равно единственный источник информации на русском языке.

— А как же Russia Today? Ты не смотришь? Вот ректор же обломается…

— Между политикой и философией в твоем репертуаре я однозначно предпочту второе.

— Окей. Посмотрим на европейский подход: «Обстоятельства против нас! Нужно собрать волю в кулак, проявить характер и сломать хребет судьбе. Если я не могу изменить ситуацию - я слабак, и мир несправедлив». А ты не можешь изменить ситуацию: она уже произошла с тобой.

— И что? Смириться типа?

— Не. Зацени буддийское возражение: «Позвольте уточнить: кто именно этот „я“, с которым якобы воюют обстоятельства? Вот ты стоишь на берегу и гневно кричишь на волну. Она, вода, всего лишь разбивается о скалы. Ты торжествуешь: „Я победила!“ Но волна тут же возвращается в океан, чтобы стать новой волной, а твои ладони болят от хлопков по воде. Это не борьба, а… ссора с эхом. Причина заблуждения состоит в том, что идея „обстоятельств против нас“ предполагает дуализм, которого на самом деле нет. Нет отдельного субъекта, ведущего боевые действия с отдельным объектом. Есть только взаимозависимое возникновение. Погода - это ты. Пробки на дороге - это тоже немножко ты. Бороться с ними - всё равно что правой руке объявить вендетту левой за то, что та правее. Наш типично европейский герой тратит жизнь, тараня лбом стену, которую сам же и назвал „врагом“. А стена, между прочим, просто дверь, которую нужно было открыть в другую сторону. Страдание возникает не от того, что обстоятельства плохи, а от того, что ты называешь их такими, вешаешь ярлык. Убери его - и вот ты уже не воин, проигравший битву, а пловец, который наконец перестал молотить кулаками по течению и поплыл вместе с ним.

— И что на практике ты предлагаешь делать? Забыть и пойти дальше? Сорри, не выходит. Из всех приятелей мою токсичность терпишь только ты. А я прекрасно знаю, что токсичная, но быть другой у меня просто ручек нет. Ножек нет. Ничего нет, понимаешь?

— Подытожу свою великую мысль, и все перекочует на свои места. Европейская концепция героя поклоняется преодолению, буддийская - освобождению от самой необходимости преодоления. Если «против нас» - это иллюзия, то победа уже достигнута к тому моменту, как мы перестаем искать врага. Я не «терплю», ведь не борюсь с тобой. Ягода зеленая кислит, но это не делает ее «неправильной». Феномен - то, что есть, освобожден от восприятий и оценок. Прекрати бороться с тем, что было. Проживи нормально то, что есть. Прошлое не существует в реальной жизни. Мы не можем его изменить, но оно до нас не может дотянуться.

— Ты не понимаешь, потому что смотришь целым! Тебя еще не били! А иногда так хочется… Уж больно ты оторванная птица!

— Мне ни к чему разбивать большое зеркало, чтобы понять тебя и разделить борьбу. Хочешь целое? Возьми мое!

Лия хотела было возразить, но подавилась собственным ответом. Наверное, это потому, что я порылся в рюкзаке и выудил-таки свое «походное». Оно, конечно, не было большим, я брал его с собой, чтобы в любой внештатной ситуации ночевки быть во всеоружии для наведения порядка на лице. Я брился каждый день и не мог себя позволить пропустить, даже если утро заставало меня не в общаге, а в палатке где-нибудь в горах, куда я выбирался в выходные. Зеркало было, может, и не самым чистым, зато целым. То, что доктор прописал.

Я поставил перед нами зеркало, как присяжного на суде против вечной ее борьбы. В отражении появились два лица. К ним ласково притрагивались ворсинки света из филиграни разномастных стекол. Ее приглядность не была классической, с полотен Тициана, но обретала редкий шарм в движении бровей и выражениях губ, блеске и тени глаз. Да, иногда ее ореховые цепкие зрачки служили тьме проводниками и поражали инфернальной глубиной. В таких тонут. Цвет не предсказывал бедняге ничего хорошего. Но он, бедняга, о себе не помнил и, как следствие, не жалел. Йорогумо так и делает с людьми, я не был удивлен ее талантам. Даже отказался ехать с ней на водопад, аргументируя отказ мифической способностью ёкая порабощать мужчин, заманивая их в бегущие от склона воды. Как и вода, ее пугающе подвижное лицо приобретало смысл в динамике. Сейчас оно смотрело напряженно и болезненно, чего-то ожидая и прося, но я, смущенный своим театральным жестом, спасовал и сделал вид, что ничего не понимаю и вообще ветошь.

Мое лицо… что говорить мужчине о своем лице, чтобы не показаться женщиной? Ну не уродливое, я бы начал с этого. Тонкие черты, избавленная от напастей кожа, бледность и холеность человека, далекого от изнурительных физических трудов. Темно-синие глаза, ночные небеса в миниатюре, придают мне исключительности и приманивают к мальчику созвездия. Наверное, мне иногда везет лишь потому, что звезды видят этот цвет и тянутся к нему своим сиянием. Больше особо нечего добавить. Пирсинг (мама задохнулась от негодования). Крашеные волосы (отдалился от корней - вот вам и результат, который мама все еще не видела). Блондин? Самую малость, прическа строится на контрасте светлой краски и темного основания. Перемена делает меня более каноничным европейцем для японских девушек. А Лия - та, конечно, посмеялась надо мной. И все равно везде со мною ходит. Женщины…

А фокус с зеркалом, похоже, вышел из-под моего контроля. Я взял эффектную, как мне казалось, паузу, потому что, если честно, я не знал, что дальше говорить. Ждал, пока Лия отзовется и съязвит какую-нибудь гадость из репертуара обороны. Или хотя бы поблагодарит и сменит тему. Или, чем черт не шутит, выплачется мне в жилетку - тоже вариант, вполне пригодный для хорошей дружбы и бутылочки сакэ. Но вместо этого она, завороженная животным магнетизмом отражений, сидела тихо, непохоже на себя, и всверливалась острыми глазами в зазеркалье, где мы, почти соприкасаясь спинами, существовали вместе как явление. Стекло с обманным напылением металла показывало ракурс реальности, где я и Лия были главными героями истории про ночь, вино, огни и зеркало, в котором ощущалось обещание чего-то большего, чем ночь, вино и огни. Лия молчала, потому что… не хотела поменяться реальностью с двумя, которые напоминали пару? Или не хотела разбивать мое ласкающее взглядом зеркало? Молчание длилось, как зияющая пропасть, то есть было неподвижным, непреложным, неминуемым. Я зеркало не убирал. Пускай сама решит, что дальше будет. Она права насчет моей крылатости, певучести, далекости. Безрукости…

Время, как янтарь, время, как желе. Я сложил крылья и, кажется, в нем застрял. Но поза, согласитесь, колоритная. Держу зеркало, а там - двое. Один из них возьмет предложенный клинок. Или отбросит. Сделает хоть что-нибудь. Внезапным облегчением окатило, как дождевой водой из-под колес автомобиля. Из ниоткуда снизошел покой. Она взяла обеими руками зеркало и… не разбила. Хотя интенция к слепому разрушению была видна в ее сгустившихся зрачках. Она взболтала нашу вязкую тишину, и получилось что-то неопределенное. Выражения на ее лице смешались: то ли смутилась, то ли растревожилась, то ли опять обиделась, чтобы опять простить. Не знаю. Молча убрала мое, теперь ее заляпанное зеркало к себе и еле слышно выдохнула мне в глаза: «Спасибо. Если целое - возьму». И улыбнулась по-пиратски. Как обычно. Насколько же мне стало легче после этого! Никто не бросил мне перчатку на ристалище, хотя я, идиот, зачем-то вырядился в рыцаря и сел напротив знатной дамы.

Я сбросил железные путы и пришел в себя. Ты - не ты, когда…

— Молвит зеркальце в ответ: ты - зануда, спору нет!

— Еще одна нелепица в таком же роде и я заказываю кляп с Али-Экспресс!

— Кто про что, а женщины - про сексуальные фантазии. Мы разговариваем. Смиритесь.

— Ой, кто говорит? Задумайся: можно ли в самом деле требовать от вас вменяемости, если мужчины одарили мир такими новостями: «Срочно в номер! Человек пытался трахнуть улей!». После этого мы, женщины, должны понять, какими прелестями думает мужчина, и носить с собой холодное оружие. Даже, господи прости, в бассейн.

— Ага, я тоже могу видео найти, где женщины - с конями! Чья б корова, милочка!

— Женщина поддается робкой надежде, что хотя бы конь поймет, как это надо делать. На мужчин, особенно после приключений с ульем, рассчитывать не приходится!

— В самое сердце дискурса. Выбор между женщиной и чайкой: звуки одинаковые, смысл - плюс-минус, лишь механика процесса…

— Да пошел ты!

— Вот видишь, чайка была бы человечнее и меня не прогоняла!

— Она, счастливица, не понимает, что ты говоришь. Поэтому и любит беззаветно. И, откровенно говоря, другого спроса на тебя не видно.

— Ты хочешь, чтобы я тебе показывал? И после этого здесь извращенец - я? Ничего себе малина!

— А что, у тебя здесь кто-то есть?

— Джентельмены о таком не трепятся. О том же - Бусидо. Честь (Мэйё) подразумевает бережное отношение к собственной репутации и сохранение достоинства при любом раскладе.

— Ого! Не знала, что тебе японки нравятся.

— Ну как бы… я тебе об этом с дня знакомства говорю. Я люблю… разные жанры, где эротика имеет место. И не только место. Так что…

— Ты сюда за бабами приехал?

— В том числе… Не стал бы так категорично, но если ты настаиваешь…

— Вот кабель! Я ему тут душу изливаю, он…

— Что «он»?

— Зеркало…

— Я…

— Птица! Грёбаная птица! Ты все пела…

— Это стрекоза…

— Неважно!

— Ли…

— Оле Лукойе! Не Олег!

— У тебя же зонт с картинками, ну что ты обижаешься опять!

— На то, что Олега нет! Есть тысяча метафор для Олега, но за ними пусто! Внутри тебя проводит эхом гулкая пустота!

— Что я такого сделал?

— Вот именно: ни-че-го!

— Молвит зеркальце в ответ: одна девушка - семь бед!

— На!

Она выхватила зеркало из сумки и ударила по барной стойке. Стекло, обманутое тоненьким металлом, треснуло. Волосяная тонкость трещин расколола наши головы на рваные неровные доли. Я увидел на столе осколки Лии. В горечи поджатых губ можно было различить стрихнин, нацеженный для бедного меня. Я был сконфужен этой неприятной сценой. Сдержанные японцы, сжавшиеся в полосы непроницаемых и мелких черт, смотрели свысока, никак не выражая осуждения. Хотя по напряженным щелкам глаз бежала черная строка невысказанного недовольства: «Опять эти туристы! Сколько можно? Даешь Японию до 1854 года!». Но я смотрел в осколки, где она, мистерия, наливалась гордостью за сделанную глупость.

— На, смотри! Теперь видно? Нравится подарок от меня тебе?

— Спасибо, что не жизнь! Я дешево отделался.

И с этими словами я… нет, не вышел с высоко поднятыми головами поэта и убийцы. Я покраснел, как губы - от вина, и начал извиняться за доставленные неудобства. Я убирал дурацкие осколки вместе с официантом под взглядами, холодными, как чешуя дракона. А Лия? Не выдержала пика драмы и ушла, задорно отбивая каблучками набат по нашей отгулявшей дружбе. Как после этой сцены объясняться? Как сохранить плохие «friendships» для хорошей девушки, которая сама не знает, что ей нужно от меня? Потому что я - птица. И у меня не жизнь, а мутотень. А весь запас отпущенной эмпатии я обменял на правила игры, где я могу ливнуть в любое время. После того, конечно, как осколки уберу.

Блин! Порезался! Не день, а тикусё (японское ругательство такое)!

Глава 6: Сатоко

В той неприметной серой иномарке Сатоко сжалась, но не в кулак, а в комок. Поняв, что бегство загнало ее в серую зону мира, где может произойти всякое такое, о чем в книгах из библиотеки авторы пытались умолчать, Сатоко перестала шевелиться, замерла, прикинулась, что ее нету дома. В то утро она в первый раз познала ощущение деперсонализации, когда личность отслаивается от самой себя и превращается во взгляд из вне на то, что происходит с телом. Она увидела мужчину за рулем, его ухватистые соколиные глаза, пергаментно-брезентовую кожу, жесткую складку не улыбчивого рта. В нем не было ни йоты от туриста, ни унции доброжелательности и желания помочь, он даже не старался разыграть такую карту в отношениях с ней. Он вел себя, как будто увозить из дома девочек было тяжелым, но рутинным предприятием, которое требовало от него предельной концентрации на деле. Что думала девчонка - было все равно. Никого не парит, что там думает мешок картошки, который перевозят с поля на прилавок.

Казалось бы, не очень симпатичный дяденька и пальцем ее не тронул. Он вообще не проявлял, что называется, внимания к девушке, уже хорошенькой и статной для своих лет. Ей вполне можно было бы дать семнадцать, если бы ни худоба и загнанность в расширенных от ужаса зрачках. В ее-то положении можно было только поблагодарить водителя за сдержанность, молчание и отстранённость, которую с натяжкой называют тактом. Было бы хуже встретить любопытство, осуждение или… ну вы поняли, мужчина взрослый, девочка в бегах. И тем не менее Сатоко так хотелось поскорее оказаться на вокзале и избавиться от мрачного свидетеля ее падения, что у нее чесалась кожа от желания уйти. Сбежать на первой же заправке, запереться в туалете и звонить Минато, пока он не объявится, не заберет ее, раз это так легко осуществимо для сбежавшей школьницы. И почему он не приехал сам, если она рискнула всем? В душе почти что поднялась обида, но ей больше не на кого было положиться. От его ответа или же молчания зависела ее подвешенная на веревках жизнь.

Мужчина, безымянный, как цветы в канаве, купил ей сэндвич с лимонадом, даже не спросив, что она хочет или ест. Ему было без разницы. Из вежливости съела. Каждый ломтик был тяжел, как каменная крошка, и на вкус напоминал цемент. Из туалета она вышла быстро - побоялась, что он уедет, а она останется одна. «Минато? Алло? Возьми же трубку, черт тебя возьми! Я пропадаю для тебя, но без тебя!». Посмотреть бы, был ли он онлайн, но как? Доступа к сети Сатоко не давали. Попросить на кассе? Вызовут полицию. И все накроется из-за одной девчачьей трусости. Быть может, он не отвечает, потому что занят. Как ему, едва окончившему школу, организовать их общий быт, их будущее время от первого лица множественного числа? Она, наивная, взвалила на него всю тяжесть от последствий этой авантюры. Она умрет от страха по пути, сбежит, но остальные сложности достанутся, конечно, молодому человеку. Скепсис окружения, протест родителей, нужда и противозаконность положения Сатоко - пропавшей девочки, которая ушла из дома и не хочет возвращаться. Зря она ругается и упрекает, даже не зная, каково ему смотреть в глаза отцу.

Лишь на станции Ёнаго Сатоко развернула сгорбленные плечи с облегчением, как будто ее миновала страшная беда. Безымянный жестом указал дорогу и не попрощался. Она так резко дернула за ручку, что едва не вывалилась из машины. И только закрывая дверцу, девочка заметила лукавый завиток соусинбори, чуть выступающий из-под задравшегося рукава. В Японии татуировки все еще плотно ассоциировались с якудза и маргинальными культурами, поэтому никто в здравом уме не сделал бы заметную татуировку на руке. Такого человека в офис не возьмут, не говоря уже о сфере оказания услуг. И что-то ей подсказывало: этот мужчина ни разу не искал нормальную работу. Но это в прошлом! Он уехал, а она свободна! Зачем все эти страхи родом из трукрайма на Ютубе? Ну что она, как маленькая, взъелась? Кто еще поможет парню выкрасть школьницу из дома? Явно не сарариман, работник месяца из NTT Group!

Сатоко шла и про себя твердила: «Оттуда сядешь на экспресс до Окаямы. Из Окаямы поезд Синкансэн довозит прямо до центрального вокзала». Эти слова вели ее дорогой хлебной крошки через лес самоубийц. Она там не была, но видела крутые видео оттуда. Полный саспенс! Тогда хотелось пощекотать нервы острием не пережитых ощущений, а теперь обычная платформа вселяла ужас, сравнимый разве что с ночевкой у подножия Фудзи. Даже случайные скучающие взгляды говорили ей о том, что ее уже ищут и преследуют сотни полицейских. Они едва ли не с собаками прочесывают город и звонят на все вокзалы, чтобы девочке по имени Сатоко не пробивали никакой билет. Любой прохожий ей казался чуть ли не агентом в штатском, который ловит на платформе подозрительных людей и задерживает их до выяснения обстоятельств. Каждую минуту юная беглянка ожидала, что ее схватят и потащат к выходу, где уже ждет бледный от ярости отец и поправляет съехавший ремень. Она не знала, что родители пошли в полицию не утром и не днем, а поздно вечером, когда им стало ясно: девочка не у подруги, не у бабушки и не на улице. Она пропала. Но в полиции решительные меры отложили до утра, когда Сатоко оказалась уже далеко от своего родного городка. Поэтому Сатоко не искали. Она приобрела билет. Была толкучка, ее даже не запомнили. Камеры? Были, но записывали кое-как и не везде, и то пока к ним получили доступ, след девочки давно уже простыл.

Сатоко добралась до Окаямы. Там телефон, нагретый сжатыми до онемения руками, зазвонил. Минато весело осведомлялся: «Как идут дела?». Как. Идут. Дела. Еще бы про погоду начал спрашивать! Он вообще в порядке? Сатоко чуть не прорвало, но вокруг были люди, и обсуждать детали не хотелось. Ей пришлось сдержаться и задать насущные вопросы.

— Ты меня встретишь на вокзале? Поздно будет.

— Еще бы! Я почти готов.

— К чему? Поезд скорый, но ехать будет три часа.

— Я не про нашу встречу. Ты же понимаешь, надо сделать нечто большее, все организовать. Поэтому я не ответил раньше, замотался. Извини.

— Ну ладно. Хорошо, что позвонил, я очень волновалась. Все идет нормально?

— Лучше некуда! Вот увидишь! Я приду с цветами.

— В нашем положении лучше клецки, чем цветы.

— Ты предлагаешь мне прийти с кастрюлей?

— Нет, мне достаточно того, что ты придешь и заберешь меня оттуда.

— Само собой! Какие могут быть сомнения? Мы договорились! Я же тебя люблю, дурочка, как же ты можешь мне не верить?

— Я верю, Ми. И тороплю минуты, чтобы поезд шел быстрее. Хотела почитать «Она и ее кот», но как-то не идет, мысли соскакивают с текста и теряются. Все очень… тяжело.

— Сат-тян, не плачь, мы же скоро будем вместе! Навсегда! Мы же этого хотели, разве нет? Как говорится, горячее желание пробивает путь к Небесам! Ты уже на этом пути. Скоро все трудности покажутся смешными и нелепыми, преувеличенными страхом. Сама же будешь над собой смеяться! Не плачь, пожалуйста, я так тебя люблю, что потерял границу между сном и явью. Сегодня мне казалось, что ты уже ко приехала. Я спал и видел так осознанно и ясно, как будто это происходит в самом деле. Не думал, что такое может быть. Но с тобой все законы физики и биологии вдруг стали вывернуты наизнанку. Ты, как художественное допущение, как магия, создающая миры.

— Минато, как же я хочу к тебе! Ты такой ласковый, такой родной…

— Это ты меня таким сделала. Ладно, я пошел готовиться к приезду будущей жены. Увидимся! Как только выйдешь - поищи глазами красные цветы. За ними буду я.

— Спасибо, Ми! Я полечу на красные цветы, как судно - на сигналы маяка.

Странно! Она едва одернула себя, чтоб не сказать: «Как мотылек - на пламя». Это прозвучало бы жестоко, с недоверием и мрачностью, которые он никак не заслужил. Минато ее любит - в этом не было сомнений. Или были? Нет, для этого уже не время! Ставки сделаны - карты на стол!

Сатоко села в экспресс-поезд и позволила сменяющимся карточкам пейзажа отвлечь себя от грустных мыслей и тревог. В конце концов, не зря ее бабушка любила повторять, что кот, который громко мяукает, мышей не ловит. Что толку от пустопорожних слов? Дорога уже есть, человек ее не делает. Он может только выбрать, как ее пройти: достойно или недостойно.

Вдруг Сатоко поймала на себе заинтересованный взгляд женщины, которая смотрела на нее, не отрываясь. Ничего особенного, дама средних лет, одета неприметно. Гладкая прическа придавала ее виду строгости, но взгляд был добрым. В нем не ощущалось осуждения или неуместного внимания. Только желание поговорить, немного оживляя вынужденное бездействие в поезде. Улучив момент, женщина подсела ближе, но Сатоко отвернулась и надела крупные наушники с ушами. Музыку включить ей было не на чем, зато никто не заведет с ней разговоров. Сейчас она не в той кондиции, чтобы отвечать на праздные вопросы. Если уж быть честной, ей не до чего. Она бы с радостью забилась в шкаф, захлопнула тяжелые дверцы и забылась в полузабытье, чтобы ее никто не видел и никто не трогал. Так и доехали до Токио, где женщина приблизилась к Сатоко на выходе из поезда и легонько тронула за локоть. Сатоко обернулась и изобразила вежливое выражение на лице. Незнакомка улыбнулась, коротко представилась (сквозь шум вокзала ничего не слышно) и протянула ей визитку: «Центр помощи…». Дальше Сатоко и читать не стала. Сунула в карман, рассеянно поблагодарила, пряча в сторону глаза, и устремилась чуть ли не вприпрыжку по перрону. Неужели так легко понять, что ей не помешает помощь? От этой мысли к горлу подступила тошнота. Скорее бы уже найти Минато! И пусть они все катятся подальше с этой идиотской «помощью», она же не просила!

Вот за платформой показались красные красные цветы. Сатоко, как могла, рванула к ним навстречу. А женщина остановилась и печально смотрела ей вслед. В такие моменты она всегда думала одно и то же: «Хорошо, что хоть визитку сохранила. Пригодится».

Сатоко налетела на цветы так резко, что ее задели острые шипы. Минато растерялся и неловко ее стиснул, прижимая кожу девушки к бутонам, стеблям и шуршащей крафтовой обертке. Ее царапнуло, кольнуло, но голову уже заполонило ощущение безопасности, уюта… дома. Да, быстро. Минато был таким родным, таким светящимся, что мог бы осветить планету вместо Солнца и никто бы не заметил разницы. Потом она поймет, что он воспламенялся по щелчку. Раз! И засияло так, что больше никого не видно. У него был талант огня. Но пока все умные сентенции застряли в горле вместе со слезами. Ей бы смеяться, хохотать над всеми ними, но тогда ее душила горечь и спасало облегчение: «Они вместе! Получилось! То, что было, тлеет позади!».

Нет иероглифов в японском языке, чтобы наглядно передать их детский лепет, первые стеснительные поцелуи, влажные ладони и звенящие колокола сердец. Если они и говорили нечто вразумительное, тут же забывали и глядели друг на друга с обожанием людей, лишенных прошлого, лишенных привязки к слову. Что бы там у них ни прозвучало, это не имело никакого продолжения, никакого смысла. Губы, руки, взгляды говорили: «Я люблю». И больше ничего не надо было объяснять. Такую эйфорию от другого человека выпадает испытать единожды. Ожог становится клеймом, которое не лечится. Потом Сатоко будет щупать загрубевшие края смертельной раны и ничего не скажет лезвию вакидзаси (короткий вспомогательный меч, которым самурай добивал врага).

А пока они шли и повторяли друг за другом хокку Йосы Бусона:

Летний дождь прошел.

Наклонились цветы пиона,

Капли на листьях…

Как я люблю тебя.

Выйдя на улицу со стороны Маруноути, Сатоко чуть не ахнула в голос. Ей казалось, что она попала в учебник по оформлению городского пейзажа. Проспект был широк, как течение великой реки, а небоскребы стояли по бокам, точно благородные стражи в стеклянных доспехах. Розовыми облаками в небе распласталась сакура. В ее родном городе это дерево цвело скромнее, как-то неуверенно опираясь на дома и боясь ветра. Здесь же она цвела царственно, не оглядываясь зевак и камеры смартфонов. Лепестки, нежно-розовые у основания и почти белые на краях, трепетали в потоках машинного ветра, и на мгновение асфальт показался ей поверхностью райского пруда, затянутого пеной цвета юной зари. Сатоко шла, и лепестки садились на ее старенький жакет, как высшее благословение. «Токио принимает меня», - подумала она тогда, вдыхая аромат, который невозможно уловить в глубинке: смесь цветущей сливы, уличного кофе, ароматной выпечки, средства для протирки стекол и бензиновых паров. Сатоко поражалась, видя, сколько здесь стекла! И кто-то ведь все это моет! Ей, внезапно осознавшей волчий голод, так хотелось зайти в каждое кафе, попробовать анпаны и тайяки (булочки такие), посидеть среди людей, которые уставились в макбуки и работали с таким невозмутимым видом, когда вокруг творилось вавилонское столпотворение. Но Минато шел вперед, а ей казалось неуместным сразу же просить его об угощениях и развлечениях. Все-таки им предстоит ужаться в тратах, ведь перевода от родителей ждать не приходится.

Карта в телефоне вела их дальше, к электричке линии Тюо. Стоило поезду отойти от центра, как картинка за окном начала меняться. Сначала исчезли широкие бульвары, потом поредели кроны сакур, уступив место бетонным ограждениям и сплетению проводов над путями. Сатоко и Минато ехали всего полчаса, но казалось, что время повернуло вспять, оставив весь столичный лоск позади.