Любовь на Кабуки-Тё

Что до меня, то мне эта культурная особенность по голове не била (чего не скажешь о родных пенатах, где за пирсинг и анимешные принты мне приходилось «пояснять»). Я был рад, что все окей хотя бы номинально, и в друзья на век не лез. Японцы неизменно были вежливы, корректны, избегали споров о политике и скользких личных тем. Им не нужно было оправданий и гражданских манифестов. Мы преимущественно говорили об учебе, бытовых аспектах языка (как попросить на кассе отложить товар и звучать естественно), туристических открытиях (куда поехать, чтобы посмотреть…). Они охотно приглашали на прогулки, объясняли тонкости национальных блюд, показывали достопримечательности и музеи. Но я не мог отделаться от мысли, что нахожусь всего лишь на экскурсии по знаковым местам с ребятами, которых попросили взять под опеку непутевых иностранцев, «немного говорящих по-японски». И все-таки это лучше, чем агрессия, насмешки, равнодушие, которыми у нас встречают некоторых «понаехавших». Я не чувствовал себя «в тягость» или «лишним». Напротив, ко мне проявляли интерес, внимание и учтивость. Было бы нагло требовать чего-нибудь еще.

Но не все из нас усвоили разницу между «сото» и «ути». Помню, встретились мы с Лией выпить кофе, а она мне:

— Тут работает «Тиндер» и знаешь, что из этого следует?

— Ты свайпнула меня влево?

— Конечно! Между русскими ребятами и теми же японцами разница размером с Колосса Родосского.

— Не сравнивал - не довелось.

— Иди ты! Я тебе вовсе не об этом говорю. Культурный код, морально-нравственные понятия и все такое.

— И в чем же разница, великая мудрица?

— Смотри, а лучше сразу конспектируй. Если приходишь на свидание с нашим пареньком, услышишь много интересного: не так одета и накрашена, не так ведешь беседу, вокруг одни тарелочницы, бабы за айфон и хтонь со дна мизогиничных интернетов. Пакость!

— А японцы сразу замуж предлагают? Не заметил на руке кольца.

— Эх ты, деревня! Кому нужны ваши патриархальные уловки? Куда приятнее для девушки, когда заботятся о ее самочувствии, сиюминутном состоянии, ее «ва» (гармонии). Например, я пошла в кафе с одним японцем, очень симпатичный, кстати, просто кукольный, так вот он сразу обозначил: «Я знаю, мы договорились на свидание, но если тебе что-то не понравится и будет некомфортно, ты можешь уйти в любой момент, я не обижусь. И говори, если тебе вдруг неуютно, я постараюсь сделать лучше». Ты видишь, какая предупредительность? Какой такт? Он не стесняется признать, что может не понравиться, не подойти по вайбу. Круто? По-моему, куда лучше, чем «все девушки - тарелочницы в наше время» и красноречивый взгляд на счет.

— И как беседа? С ним было «комфортно»?

— Более чем. Ни одного неловкого вопроса. Пять звезд.

— А весело?

— Ну…

— Интересно?

— Вообще-то да, но…

— Интригующе?

— Ты уже загнул!

— И так, как будто сотню лет знакомы?

— А у тебя, можно подумать, каждое свидание такое!

— Вот видишь.

— Что я должна видеть?

— Что твой бойфренд - заложник зоны «сото». Он не выходит за границы вежливого обхождения, навязанного ему средой. Его изящные ужимки и «корректные» пассажи разыгрываются по нотам. Он тебе скармливает заготовки, а сам находится в тени и наблюдает, как ты ешь, чтобы решить: стоит ли выходить на свет перед такой обжорой?

— Токсик спич! Завидуешь потенциальным конкурентам!

— Нет, просто смотрю еще раз анимэ про Амацую Кисараги. На первый взгляд примерный ученик, учтивый мальчик, но на деле он - двуличный и расчётливый стратег, который изначально воспринимает девушек лишь как ступеньки к своей главной цели.

— Мыслишь штампами из поп-культуры?

— Скорее вешаюсь на амбразуре, чтобы ты задумалась: как много ты узнала за прошедшее свидание? И можешь ли довериться тому, кто сам тебе не доверяет?

— Спасаешь дурочку?

— Люблю подругу. И Йорогумо в ней.

— Ты - бочка дегтя с ложкой меда. Но спасибо. Впредь буду выбирать японцев более разборчиво.

— Советую начать с коллекции Bondoro (объемные глянцевые наклейки "Bon Bon Drop Seal")

Весь этот скачущий ликбез по японскому менталитету послужил мне объяснением того, почему мы с Лией ощутимо сблизились и проводили много времени вдвоем. В нашем общении не было романтики (да, не было, не надо так смотреть!), зато мы могли дурачиться, шутить и веселиться так, как привыкли у себя, и это было ценно. Только Лия понимала игру слов на русском языке, только она ценила политически опасный юмор и только с ней я мог задвинуть толерантность за шкаф-стенку нулевых и выдать нечто абсолютно не форматное для западной системы обучения. Япония все-таки следовала общим трендам и плохо относилась к панчам в духе Слима Шейди. А Лия - хорошо. Хоть и неистовствовала цунами после некоторых из них. Но для нее борьба - игра в бисер. Она не может просто так сказать, что ей понравилось. Сперва ударит по патриархату острым женским словом, потом подумает и станет кушать, как Людмила в заточении Черномора. Это отпугивало многих неудачников, но не могло всерьез задеть меня. Я видел, что за девицей скрывается паук, за пауком - девица, за девицей… и так десять раз, пока вы не поймете: это русская матрешка и японский бог, при том «Япооонский бооог!» звучит, как ярмарочное ругательство. Каюсь, я никогда не успевал за сменой ее слоев. То агрессивная, то уязвимая, она боролась с тем, что видела, чтобы потом как следует над этим посмеяться. Не женщина. Мистерия.

Так думал я, прогуливаясь с ней по парку. Как много осени в его минимализме!

«О кленовые листья!

Крылья вы обжигаете

Пролетающим птицам.»

Эти строки написал три века назад японский поэт Сико Кагама. Метко сказано! Клены такие красные, что глазам больно. Чтобы их добить, в саду Рикугиэн включили подсветку деревьев, когда уже стемнело. Золотые огни на фоне сумеречного неба напоминали мне улыбчивого дракона с непропорционально длинными хвостами. Я не убирал смартфон, чтобы присваивать и гладить пальцем то, что вижу. Скоро телефон объявит мне бойкот и прекратит качать необходимые для жизни обновления. Но ради этих видов я готов на жертвы.

Авеню гинкго в Мэйдзи Дзингу парке - длинная аллея под сводами деревьев гинкго, и везде, над головой и на земле, - ржавая медь листвы. Вот что ей все не нравится, а? По-моему, здесь рисунки мастеров выходят за границы хмурого листа и подменяют реальность, такую бестолковую растяпу, что она роняет все из рук. Да как она не видит, что кусты подстрижены идеально, плитка выложена ровно, а контур островерхих пагод живописно вспарывает небо. Что происходит с небом, если не сэппуку? Это же потрясающее зрелище, не рыбий хвост проспекта, где одни хрущевки. Лия видела контраст, но реагировала как-то вяло и без огонька. Зачем она вообще решила изучать японский? «Влюбилась в Йо Асакуру» - отвечала она мне. И не поймешь, серьезно она это или как? Мне тоже в детстве нравился веселый «Шаман Кинг», но не до такой же степени! «Окей, во что тогда влюбился ты?» - как рассказать ей поле, которое совсем не поле?

Вакатта! Вечерний Токио. Я начну с него. Он накрывает меня не как ночь в Москве, таким, знаете, тяжелым бархатным пологом, а как-то так технологично и многослойно, словно город накидывает мне на плечи супер-геройский плащ из света и вибраниума. Я выхожу из общежития, когда солнце, этот уставший сёгун в мандариновых доспехах, уже отступило за Фудзи, оставив небу в наследство сложную гамму: от индиго до болезненно-розового, как волосы какого-нибудь аниме-злодея.

Мой маршрут лежит от тихой Комабы прямиком в неоновый омут Сибуи. Я ныряю в готовый киберпанк-сборник рассказов, который написал бы Басе, если бы ему выдали MacBook и безлимит на Spotify. И я, студент МГУ по обмену, чувствую себя здесь немного Чихиро из «Унесенных призраками»: попал в мир духов и странной еды, мне страшно и безумно интересно, а отступать некуда - позади только стеклянные двери комбини.

Первое, что встречает меня на подступах к центру - это, конечно, запах. Тонкий, солоновато-сладкий аромат якитори просачивается сквозь шум, как зов сирены, и ты понимаешь, что Танатосу в Японии противостоит не Эрос, а соус тарэ. Лабиринт улочек возле станции, так называемый «Пьяный переулок» Нонбэй-ёкотё, встречает меня россыпью крошечных идзакая, каждое из которых размером с мой шкаф в общаге, но с душой императорского дворца. Из приоткрытых сёдзи, заклеенных пожелтевшими меню, вырывается пар, смех и шипение мяса на гриле. Тут сидят сарариманы, снявшие галстуки и, кажется, часть своей вежливой брони. Они смеются так, будто завтра не наступит, и я вспоминаю, что хмельной краснолицый японец - это мифическое существо, дух-перевертыш, который утром снова станет скромным клерком, а сейчас цитирует строфы из хэйанской поэзии, обсуждая бейсбол. Вроде да, бейсбол, если я ничего не путаю. От местного пива голова немного кругом, но ничего, это же согласуется с символикой Хиномару (японский флаг).

Втискиваюсь в щель между рекламными щитами и выхожу прямиком к знаменитому перекрестку Сибуя. И вот он, момент духовного единения с чужим народом! Загорается зеленый, толпа взрывается броуновским движением. Это же чистая геометрия человеческого хаоса! Со стороны кажется, что ты попал в опенинг какого-то аниме про школьников, спасающих мир в перерывах между экзаменами. Пять гигантских экранов над площадью транслируют клип какой-то J-Pop группы. Девушка на экране с глазами размером с блюдца для рамэна поет о любви, а ты стоишь в толпе, где каждый второй выглядит как персонаж, которого долго и мучительно рисовали в Procreate: тут и парень с прической а-ля Супер Сайян Год, и девушка в полном облачении Лолиты, похожая на фарфоровую куклу, сбежавшую из лавки древностей Викторианской Англии. Ощущение? Умопомрачительное, я серьезно! Каково ребенку в ящике с игрушками? Вот и мне так! Если б я набрался смелости коспеить фигмы, жизнь моя прошла бы по-другому.

Но я не набираюсь, как слова, которые не узнаёт Т-9. От визуального шума я устремляюсь в более духовное место. Сажусь на электричку линии Яманотэ, этого зеленого уробороса, пожирающего свой хвост, ну и, что греха таить, и пассажиров заодно. Доезжаю до Акихабары. Если Сибуя - это сердце потребительского рая, то Акиба - его гипофиз, вырабатывающий безумные гормоны поп-культуры. В вечернем воздухе вибрирует электричество. Каждое здание - слоеный торт, где на первом этаже продают транзисторы и кабели, достойные лаборатории Теслы, а на седьмом - фигурки девочек-волшебниц в откровенных позах, и это соседство никого не напрягает. Это синтоистское всеприятие: дух живет и в камне, и в микросхеме, и в аниме-фигурке. Также дело обстоит с деньгами.

Забрел в многоэтажный манга-кафе, лабиринт тишины и шелеста страниц. Вокруг, в желтом свете ламп, сидят хикикомори и просто уставшие люди, читающие тома «Берсерка» с таким лицом, будто это свитки Мертвого моря. Я взял с полки наугад томик хентая чисто в академических целях (изучаю культурные коды, да), и меня чуть не стошнило эстетикой щупалец. Тут же захотелось пойти и прочитать что-то жизнеутверждающее, например, «Ван Пис». В этом ведь весь Токио: сегодня ты сражаешься с внутренними демонами под аккомпанемент битбокса роботов, а завтра веришь в силу дружбы и лапшу удон (последнее - моя реприза, отделяющая одну традиционную ценность от другой).

Покидаю электрический рай и перемещаюсь в Асакусу, к храму Сэнсо-дзи. Это гениальный градостроительный трюк: после визуальной эпилепсии Акибы вы попадаете в открыточный и бутафорский Эдо. Огромный красный фонарь под воротами Каминаримон горит в ночи, как маяк для заблудших душ. Улица Накамисэ-дори, днем забитая под завязку, сейчас сонно сворачивает свои прилавки с веерами и печеньем в форме ниндзя. Я прохожу под соснами к храму, бросаю монетку в 5 йен (счастливая, с дырочкой, чтобы судьба могла нанизать мои удачи, как нефритовые бусы), хлопаю в ладоши, чтобы разбудить богов. И тут, честное слово, на фоне пятиэтажной пагоды, подсвеченной так умело, что она кажется бесплотной голограммой, в небе загорается первая звезда. Или это Тэнгу (японский дух неба)? Чувствуешь себя героем манги Хокусая, которого засасывает в двадцать третий век.

Обратно бреду пешком вдоль реки Сумида. Небоскребы отражаются в воде, и кажется, что это гигантская клавиатура, на которой какой-то синтоистский бог играет ноктюрн. Tokyo Skytree вдали подмигивает золотым и голубым. Я думаю о том, что Токио - это город, где мифология работает курьером. Едешь в метро - поезд «Маруноути», а думаешь о драконах под землей из «Поездки за смертью». Ешь онигири, а вспоминаешь, как Иссин Боси, мальчик-с-пальчик, сражался с демонами они. И она еще спрашивает, что я здесь нашел. Да у меня не хватит жизней в автомате, чтобы рассказать ей поле, где я играю бабочкой, ферзем и чудом…

— Олег, ты жив? Прием! Пора нам закругляться, завтра семинар с утра!

— Да я хотел тебе про Токио рассказать, но оказалось, что все это время я молчал. Как так вышло?

— Зачем ты мне про Токио собрался говорить? Я, как и ты, живу в нем.

— Но не видишь.

— Я вижу, просто город для меня другой. Я не из манги, из Саратова. И замечаю…

— Волгу?

— Иволгу! В твоем лице. Ты сладенько поешь, лишь изредка спускаешься на землю и высоко сидишь, как эта птица, слишком яркая для средней полосы. Поэтому не видишь ни торца у здания, ни изнанки у пуловера.

— Твой пуловер - это же и есть изнанка, или я не прав?

— Дурак ты, это стиль такой!

— Ага, «лекала перепутал» называется. Предсмертный писк парижской моды…

— Я же говорю: «Одета ты не так, накрашена не эдак». В этом вся суть русских кавалеров: обесценивание и газлайтинг!

— Просто женщины хотят услышать то, что их порадует, а к правде это не имеет никакого отношения.

— Они приходят не на «Модный приговор»! И не к судье с присяжными!

— А как ты будешь строить отношения с человеком, который говорит только приятное, но ничего искреннего? Театр Кабуки…

— Да, пусть лучше искренне меня все время критикует, но при этом спит со мной, а не с прекрасной девушкой будущего!

— Если он начнет с того, что скажет правду от себя, от сердца, ты хотя бы сможешь выбирать без розовых очков. Но нет, ты ж хочешь бабочек, цветочки и фальшивый рафинад, плевать, какой ценой и что за человек их источает. Старая история: мотылек и пламя - не цветок.

— Ты просто никогда не видел пламени.

— Ладно, подытожим: я не разбираюсь в городах, потому что птица; ты не разбираешься в мужчинах, потому что… (злится).

— В поэзии ты - чемпион. Паралимпийский.

— Зато я чувствую, что рамен близко!

Уже около часа ночи. Последние электрички ушли в депо, и город накрывает та обманчивая тишина, которую нарушает лишь стрекот цикад и далекий вой полицейской сирены. Мы зашли в круглосуточный раменный киоск на углу, чтобы съесть тарелку тонкоцу. Пар от бульона - жирный, густой, как туман над озером Бива. Сосед, японец лет шестидесяти, доедает свою порцию с таким сосредоточенным удовольствием, будто ведет философский диспут с лапшой. Мы выходим сонные, отяжелевшие, и влажный воздух обнимает нас, как третий друг.

Токио, конечно же, не спит. Ждет, пока мы еще немного побродим, восхищаясь тем, как легко здесь древние кицуне превращаются в девушек с кошачьими ушками, а саке в автоматах продается с таким же почтением, как священное вино в Исэ. Теперь мы точно знаем, что любой показавшийся из-за угла силуэт может быть и призраком, и припозднившимся подростком одновременно. Не знаю, как она, мистерия из Саратова, но я, Олег из манги, абсолютно счастлив. В такие дни я понимаю, почему жизнь проходит быстро. Потому что быстро - это медленно, но без перерывов. Мы не можем нажать на паузу, время непрерывно, скользкое, как шёлк, не ухватиться! Своим движением я повторяю контуры вараги и наслаждаюсь неминуемым скольжением. Куда? Бог весть! Последнее сакэ из автомата сделало меня философом… и пьяным. Поэтому я отрубился и не знал, что Лия доволокла меня до общежития и перепоручила университетскому приятелю с наказом: «Если что-нибудь случится, будет, как в Маньчжурии сорок пятого!».

Глава 4: Сатоко

Сатоко – это…? Энигма, завернутая в сомнения, свернутые в комок. Очередное письмо родителям, скомканное влажными от пота пальцами, полетело в мусорку. Что писать? «Вы меня обидели»? Жалко. «Вы меня достали»? Грубо. «Вы меня не любите». Да. «Вы меня не любите и…». Что еще сказать? После этого лишние все слова. Но нельзя же написать два иероглифа и несколько вспомогательных знаков, чтобы объяснить свое исчезновение навсегда. Как-то это странно и неправильно. Нужно нечто большее. Хокку? Танка? Рэнга? Сатоко - это… не поэт. У нее ничего не получилось написать, хотя она старалась.

Хрупкая до того, что казалась сделанной из бумаги, Сатоко уже не ела, лишь пила обжигающе горячий кофе и переписывалась по ночам с Минато, разрабатывая план побега. Не поймите ее неправильно: она вовсе не была набитой дурой в свои пятнадцать лет и прекрасно понимала, на что идет. Просто тогда ей показалось (как знать, быть может, так оно и было), что другой вариант развития событий съели тараканы или кто-нибудь еще. Если она останется, позволит им, нелюбящим, и дальше править бал, у нее в жизни больше ничего не будет. Потому что без любви - это «ничего». Тарелка мисо и второй этаж кровати не считаются. Что ее ждет? Взгляните правде в некрасивые глаза: никто не будет ей оплачивать образование, никто не станет содержать ее за так. Едва все дети подрастут и список дел заметно поредеет, ей найдут «порядочного мужа», старше лет на десять, и обставят это так, что ей придется в нужном месте покивать, смолчать и подписаться. Обстоятельства не спрашивают про «хочу». Они говорят: «Так надо». Неужели это все, на что она может рассчитывать после столько лет попыток «быть хорошей» и «такой, как надо»? Разве это справедливо? Разве от несправедливости зазорно спасаться бегством? Ее любимые герои рисковали и получали все. Сама судьба сквозь черно-белый код подсказывает ей единственно возможный выход: подбросить кости вверх и верить в чудо.

Минато все спланировал, как автор «Книги пяти колец». Каждый шаг он расписал и разложил по полочкам. Сатоко в пятницу с утра должна явиться в школу на уроки и делать вид, что неудачно прокатилась на электросамокате. Родители придут после занятий, чтобы устроить процедуру пропесочивания в кабинете у директора. В качестве наказания Сатоко купят самый простенький кнопочный телефон, едва сложнее тетриса, а смартфоном пользоваться запретят до совершеннолетия, коль скоро он мешает ей учиться и высыпаться по ночам. Но в этот раз, последний, девушке дадут ее привычный гаджет, чтобы она картинно отдала его родителям при стольких уважаемых свидетелях. Акт телефоноотречения и будет ярким свидетельством ее раскаяния. Но на самом деле…

На самом деле юная беглянка в школу не пойдет, а побежит на самую глухую остановку, где в этот час нет никого: ни пассажиров, ни автобусов. Там она сядет в неприметную машину, к туристу, завершающему здесь свою поездку. Он отвезет ее до города с вокзалом, откуда будет отходить экспресс. На поездах, где школьнице пробьют билет без возражений и вопросов, она доедет до столицы, где ее встретит обожаемый Минато. «Потом из вознесет на верх блаженства волна из синего шелка» - эту фразу Сатоко додумывала уже про себя, не торопя события. Он тоже намекал, но за пределы эфемерного желания, почти фантазии, не выходил и не на чем конкретном не настаивал. Такие просьбы отпугнули бы ее, конечно, он ж не дурочка. Сатоко - не… Определение через отрицание невозможного.

Хотя… Несмотря на полное отсутствие опыта, Сатоко вовсе не была ханжой и недотрогой. В ее любимых книгах «это» было у героев, «это» радовало и сближало, а не развращало. И быть женой Минато - значит стать его судьбой, а это как бы круглосуточная занятость. Нельзя быть девочкой и жить при этом с мальчиком. Если с родителями не выходит, нужно попробовать другую роль. Поэтому морально она подготовилась к тому, что детство подошло к черте, за которой начинается другая книга. И другая девушка. Сатоко, убежавшая из дома, - не ребенок. Кто она? Это еще предстоит выяснить.

Вещи собирала быстро, не колеблясь. О сёстрах отказалась думать наотрез. Хватит! Она - не мама. Ей навязали эту липкую ответственность, как пробник взрослой жизни в магазине. Но она не хочет и уходит. Это ее право, так что, непрошеные мысли, хватит лезть ей в голову! Она же помнит, как безмятежно-весело они играли, пока отец снимал истрёпанный ремень. Их спины она очень хорошо запомнит. Как мамину. Не лица будет вспоминать, а плечи, шеи, хвостики волос.

Тигр из солнечного света, проникнув сквозь веер жалюзи, рыскал по доскам деревянного паркета в поисках ее вещей. Он делал взрослой женщине отчаянные знаки, указывал на пропуски в шкафу, но мама не заметила. У нее четверо детей, она устала и опять не выспалась. Потом Сатоко будет думать и сопоставлять увиденное с узнанным, чтобы поставить матери заочный диагноз. Депрессия после родов, не признанная ни одной живой душой. Ее проваливание к безысходности началось с Сатоко. Она - это что? Повод принимать снотворное, чтобы не просыпаться на ночные крики и пожить немного для себя в не подтасованной, а настоящей реальности, где центр - в ней, не в социальных кредиторах. Сатоко осознает это разумом, но не простит сердцем.

В пятницу юная беглянка едва стояла на ногах. Все эти дни она для вида лишь притрагивалась к пище. В горле разросся тяжестью невидимый другими ком. Не вина, не сожаление, а страх, что комбинация привычных клавиш не сработает. Отменить ее решение нельзя. Если в школе не объявится сегодня, точка! Прошлой жизни не вернуть. А до новой как-то надо добираться. Вплавь, по весне, сквозь розовые волны сакуры.

Сатоко шла, чуть-чуть подпрыгивая и дрожа нескладными и перепуганными ногами. Виски горели, руки леденели, пульс отбивал квикстеп (55 тактов в минуту). Еще не поздно повернуть назад, туда, где все знакомо и паршиво, тяжело и медленно. Никак. Смерть выглядит похоже на ничто, что ей пытаются всучить в обмен на юность. Нет, хватит! Она не позволит так с собой. Хотите взрослую? Будет такая, что подавитесь костями! Она их бросит и получит шесть на шесть. Ее фишки устремились на другое поле.

Иномарка молча наблюдала, как Сатоко в школьной форме быстро пересекает улицу, почти бежит. Мгновение - она в машине. Резкое рычание движка. Поехали. Через двадцать пять минут ее родители узнают, что Сатоко больше нет. Смешавшись белизной с вишневым цветом, она любила и исчезла вместе с ним.

Успокаивая неровное дыхание, Сатоко не решалась рассмотреть водителя. Первое, что резануло вспышкой по глазам, было холодным и оценивающим взглядом. На нее смотрели так, как будто выбирали отрез шёлка в магазине тканей. Она сморгнула слезы и потупилась. Может, показалось? Эта ассоциация… Просто кожа незнакомца была натянута на кости, как старый и промасленный брезент. Лет пятьдесят, а может, больше. Друг Минато? Как такое может быть? Да он годится ему… в дедушки?

Мужчина вымученно улыбнулся и сквозь зубы промычал какие-то дежурные приветствия и фразы, призванные рассеять гнетущую тишину автомобиля. Но вежливой беседы между ними не случилось. Увидев телефон, он резким соколиным жестом выхватил его из рук и выбросил в открытое окно. Его скрюченные пальцы напоминали когти хищника. Сатоко в ужасе смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова, а он сказал, с усилием сдерживая гнев: «По трубке сразу отследят. Пять сек - и вышка выдаст адреса, пароли, явки. Не успеешь оглянуться - в отделении. 224 статья. Часть первая. От 3 месяцев до 7 лет».

Откуда он все это знает? Сатоко - это… жертва похищения? Как иронично: водитель протянул ей старый, битый жизнью телефон. Кнопочный. Она набрала Минато, а там - гудки.

Глава 5: Олег

— Что это? Цвет церкви зимним утром?

— Знакомься, это мои глаза. Темно-синие, вплоть до сумерек. А у тебя пусть будут просто карие, раз ты такая…

— Злая?

— Кислая. Твои слова, как ягоды зеленые, которые из гордости не зреют.

— Один один.

— Игра в Каруту. Ты зачитываешь строки из стихотворения, а я нахожу продолжение на скорость. Мне кажется, что это не японская игра, ведь мы с тобой всегда в нее играли, Йорогумо из Саратова.

— Ты - безымянный персонаж из манги, у тебя нет даже моего Саратова. Потому что в каждом настоящем городе ты ищешь и находишь выдуманный город.

— А разве так не лучше жить?

— Дело не в городе, а в том, что там с тобою происходит.

— У меня здесь выдумки живут, поэтому со мною происходит чудо. Каждый день просачивается сквозь фильтр житейских треволнений. А то, что было у тебя в Саратове, не может повториться в Токио. Ты другая. Твой чемодан набит каким-то барахлом.

— Ты не понимаешь. То, что я пережила, меняет оптику. Я вижу теперь все совсем иначе. С чем сравнить? Разбей как следует большое зеркало и посмотри в него, как в целое смотрел. Увидишь мир разбитым на осколки. Себя - таким же. И попробуй сделать что-нибудь: побриться, причесаться, галстук завязать. Будет криво, непохоже, не по-настоящему. Реальность по кусочкам битого стекла не выстроится в «вечность». Ты будешь меняться в этом зеркале, взрослеть, стареть, но все равно проваливаться в трещины и ошибаться, видя разрушение в каждом взгляде, обращенном к самому себе. Поэтому травмированный человек притягивает неприятности. Он чует их, как сеттер - след, бросается в погоню или от погони, потому что он ощущает себя частью этой охоты, этой картины, где роли выданы и реплики утверждены, их топором уже не вырубишь.