Любовь на Кабуки-Тё

Когда они вышли на нужной станции, небо сузилось до полоски серого шелка. Здесь уже не было стеклянных великанов. Улицы сжались, превратившись в узкие извилистые ущелья, где двухэтажные дома нависали друг над другом, почти соприкасаясь крышами. Свет фонарей и вывесок, такой яркий на центральной площади, сюда почти не проникал; он терялся в лабиринтах пожарных лестниц и сохнущего на веревках белья. Сакура, если и встречалась, была чахлой, припорошенной дорожной пылью, и лепестки ее осыпались в мутные сточные канавки, как оторванные старые пайетки.

Сатоко стала горбиться и опускать глаза, ведь натыкалась на косые взгляды. Торговцы из крошечных лавок смотрели не с токийским равнодушием, а как-то колюче, цепко, чересчур внимательно. Иммигранты, сидевшие на корточках у обшарпанных автоматов с напитками, провожали ее глазами, в которых читалась мрачная тоска и что-то непередаваемо слюнявое, прилипчивое, сальное. Их одинаковые темные физиономии пугали ее больше, чем сотрудники полиции на привокзальной площади. Вывески в Токио кричали на разных языках: вьетнамские, китайские, тагальские иероглифы перемежались с корявыми японскими, написанными от руки. Запах цветущей зелени исчез; теперь пахло прогорклым маслом из закусочных, старой фанерой и специфическим ароматом сырых стен (плесенью, короче).

Адрес привел их к облезлому зданию, зажатому между автомастерской и круглосуточным магазином. «Меблированная квартира» - значилось в объявлении, но когда они поднялись по скрипучей лестнице и открыли дверь ключом, полученным в почтовом ящике, то поняли, что эти иероглифы должны были писаться по-другому. Хотя Минато не был озабочен или удивлен. Казалось, он как раз в своей тарелке - так тепло и весело его приветствовали завсегдатаи.

В нос ударил спертый воздух, густой от дыхания десятков людей. Это был не дом, скорее улей, наспех перегороженный фанерными ширмами, не достающими до облезлого потолка. Ширмы были оклеены старыми газетами и выцветшими постерами, пытавшимися скрыть щели (без особого успеха). Сатоко непрерывно слышала шуршание: за одной перегородкой кто-то тихо перелистывал страницы, за другой - кашляли надрывно и долго, а где-то дальше, в полумраке, пиликала мелодия из дешевого телефона. Свет едва пробивался сквозь немытое окно, упираясь в их «комнату» - прямоугольник два на три метра, где из мебели был тонкий футон с несвежей простыней, колченогий стул и пластиковое зеркало в змееобразных трещинах.

Сатоко в изнеможении опустилась на футон, и пружины жалобно скрипнули под ней. За окном, перегораживая вид, тянулась ржавая решетка балкона, на которой висел выцветший зонтик. Рядом с ширмой, на самом видном месте, сиротливо белела обертка от рисового шарика. К стене была приклеена кнопкой веточка искусственной сакуры. Наверное какая-то другая девочка, что жила здесь до нее, пыталась как-то натянуть уют на этот высохший скелетик дома. Но пластмассовые лепестки, засиженные мухами, выглядели жутко, как насмешка над той живой розовой пеной, что осталась где-то далеко, в районе Маруноути. Она смотрела на этот цветок, и пелена спадала с ее глаз, как сползает с ящерицы кожа. Где-то внизу гулко засмеялись мужчины, а за стеной заплакал младенец, которого пытались укачать монотонным, чужим напевом. Открыточные виды с главных улиц съежились и растворились в этой неприглядной тесноте. Токио встретил ее сакурой у ворот, но в его глубине, куда не доставал запах цветов, он жил совсем другой жизнью. Сатоко обняла колени руками, пытаясь защититься от негостеприимной новой жизни. До нее стало потихоньку доходить, что теперь это городское дно - ее единственное место жительства.

Вдруг Минато ослепительно и вдохновенно улыбнулся, как будто представлял ее вниманию дворец, усыпанный цветными лепестками экзотических цветов. «Нет? Ну и ладно!» - говорили за него горящие глаза: «Во всяком случае это я - цветок, и стою больше золота, парчи и лицемерия придворных! Сказка начинается с меня, а завершится всей архитектурой мира, вот увидишь!». Сатоко каждым перышком души прильнула к этому уверенному взгляду и поверила ему, сразу и навсегда. Даже когда данность тяжестью своей придавит эту веру к полу, Сатоко будет вспоминать, как дерзкая улыбка и немое обещание глаз стали замком, ливреями, драконом, магией, шелком, золотом. Она тоже рассмеялась ему навстречу. Разве не здорово, что целое крушение мира вызвано ради них двоих?

Мысли Сатоко о первой ночи были глупыми девчоночьими страхами. Минато ничего не сделал и не предложил. «Наверное, не хочет в этом месте» - подумала она. Мальчик и девочка лежали в темноте, обнявшись так крепко, что было тяжело дышать. Минато ласково уткнулся в шею Сатоко, забрался чуткими пальцами в лавину ее волос. Время от времени он целовал ее фарфоровую кожу, всегда прохладную и гладкую, как обведенная узором чашка. Она робко следовала по дороге нежности, которую он прокладывал наощупь. Если что-то надо будет сделать, он наверняка подскажет и покажет. Зачем самой форсировать события? Если бы она знала, что…

Утром они наспех привели себя в порядок, все еще стесняясь и боясь напороться на невидимый меч, отделяющий невинных друг от друга. Он высмеял «эту дыру» и пообещал показать ей настоящий Токио, хозяевами которого они, конечно, станут в скором времени. Весь день ничто не держит молодых людей в пропахшем безнадегой захолустье. Все дни, а иногда и ночи, они с Сатоко могут проводить в центре, где даже вид забитых до отказа улиц вдохновляет на успех. Снимать поблизости жилье, даже самое дешевое, ему пока не по карману, зато гулять - это бесплатно и куда приятнее, чем сидеть в убогой комнатушке и работать ради этого добра в три шеи. Сатоко не спросила, сколько шей Минато планирует вложить в обеспечение их быта, но в тот момент вопрос казался неуместным.

Весенний Токио встретил Сатоко оглушительным, почти неистовым цветением. Утро началось у станции Синдзюку, где людской водоворот, казалось, не течёт, а мчится, подхваченный невидимым течением. Минато, выросший среди этого ритма, двигался легко, «словно рыба, получившая воду», как говорят в Японии со времен правителя Лю Бэя. Спокойная уверенность Минато была для Сатоко тем самым камешком, за который можно зацепиться в стремительном потоке.

Они вышли из стеклянных недр вокзала и почти сразу нырнули в тенистую аллею сада Синдзюку-гёэн. Здесь шум большого города стихал, превращаясь в приглушённый гул, похожий на шум далёкого моря. Сатоко замерла и даже попросила своего возлюбленного задержаться, чтобы посмотреть, как ветви старых вишен склонились до самой земли под тяжестью бесчисленных соцветий. На фоне голубого неба разливалась розовая дымка, а чуть ниже были целые каскады, водопады из лепестков, в которых утопало само небо. Сакура здесь, в Токио, казалась более пышной, более величественной, словно само время в этом мегаполисе ускорялось, заставляя цветы раскрываться с невероятной, почти жертвенной щедростью. Воздух был сладким, дурманящим, пряным. Солнце, пробиваясь сквозь кроны, рисовало на асфальте кружевные, подрагивающие от лёгкого ветра тени. Минато молча улыбался, глядя не на сакуру, а на её потрясённое лицо, на котором играли розовые блики, и этот момент тихого восхищения рассказал ему о ней больше, чем могли бы сказать слова.

От тишины и покоя они направились к кипучему сердцу района - Кабуки-тё. День ещё не перешёл в вечер, неоновая кровь улиц ещё не побежала по венам вывесок, и квартал представал в своём дневном, чуть утомлённом и оголённом виде. Вывески легендарных идзакая и караоке-баров выглядели блёкло, но обещание грядущей ночи уже витало в воздухе. Минато шёл немного впереди, показывая ей этот мир контрастов: крошечный синтоистский храм, зажатый между двумя высотками, чьи ворота-тории были увиты свежей зеленью, и узкий переулок, залитый ароматом кипящего бульона. Здесь, по словам Минато, подают лучший в Токио рамен с тонкоцу. Они сидели плечом к плечу в крошечной закусочной, где пар от пиал смешивался с тёплым весенним воздухом, и Сатоко, вдыхая пряный запах, впервые за день почувствовала частью этой живой, дышащей громады по имени Токио.

После обеда они двинулись на запад, мимо «Золотого Гая», чьи тесные бары, словно ласточкины гнёзда, лепились друг к другу. Сатоко смотрела во все глаза. Её провинциальное восприятие, привыкшее к размеренности и широким горизонтам, здесь захлёбывалось от деталей. Она замечала всё: пыльцу, жёлтой пудрой осевшую на поручнях велосипедов; школьниц в форменных юбках, которые с визгом и смехом фотографировали друг друга под «сакурой-плаксой», свесившей ветви до самой воды городского пруда; деловитых ворон, ворующих блестящие предметы прямо из кафе под открытым небом. Весеннее солнце, еще нежаркое, но уже настойчивое, мягко золотило вывески, лепило яркие белые пятна на тёмном асфальте и заставляло щуриться до фейерверка искр в глазах.

День плавно перетекал в ранний вечер. Они вернулись к Кабуки-тё, но теперь он был совсем иным. С наступлением сумерек квартал сбрасывал дневную кожу, начиная дышать и мерцать. Тысячи огней взрезали синеву сумерек, и Сатоко показалось, что она шагнула внутрь гигантского, сложно устроенного живого организма. Неон пульсировал, переливался холодным пламенем, отражаясь в лужицах от недавно прошедшего тёплого, грибного дождя.

В этом сиянии, словно вырезанные из другого, более яркого мира, появились они. Компания подростков, одетых с той токийской небрежной изысканностью, которая мгновенно выдавала в них детей большого города. Пальто оверсайз пастельных тонов, асимметричные юбки, широкие брюки, винтажные аксессуары - их образы были похожи на коллекцию современного искусства, случайно ожившую и выплеснувшуюся на тротуар. Они ступали легко и уверенно, их смех был смел, а воздух вокруг них, казалось, вибрировал от какой-то особой, творческой энергии.

— А, Минато! Ты куда пропал? — окликнул его парень с выбеленными прядями и в круглых очках, сверкнувших отражённым неоном. Говорил он как-то театрально и фальшиво, растягивая слова и перепутывая интонации, но Сатоко сразу обругала себя за это провинциальное недовольство: так модно, а она, дурында, даже и не в курсе.

Минато расплылся в искательной улыбке. Он положил ладонь на плечо Сатоко, чуть подталкивая её вперёд, и в этом жесте было обещание защиты. Он по очереди представил ей своих друзей, чьи имена звучали как строчки из модного журнала, а «луки» были достойны лучших стритстайл-фотографов. Сатоко, поначалу оробев, вдруг встретилась взглядом с высокой девушкой в туфлях на немыслимой платформе и с лавандовыми волосами. Та улыбнулась ей широко и открыто, без тени высокомерия, и Сатоко вдруг стало удивительно спокойно. Это была улыбка, которая принимала её целиком, без оглядки на её провинциальную скромность и нестоличный вид. Она была приглашением в этот неоновый мир, обложивший себя блестками и кружевами.

Наконец, Минато, сказав друзьям: «Мы ненадолго», потянул Сатоко дальше, к тому месту, что обещал показать на закате. И вот перед ними выросло здание Shinjuku Toho. Его цилиндрический, похожий на гигантскую башню-гриб фасад, увенчанный знаменитой головой Годзиллы, был полностью объят закатным пламенем. Подсвеченный снизу, он казался не архитектурным сооружением, а декорацией к грандиозному спектаклю, в котором им двоим отводилась главная роль. Сатоко подняла голову к небу, где на фоне догорающего дня, пронзённого стальными иглами небоскрёбов, чётко вырисовывался гигантский силуэт чудовища. Он нависал над улицей, и в этот миг она остро ощутила двойственность Токио: ошеломительный масштаб и щемящую камерность, хрупкость цветущей сакуры и стальную мощь исполинских зданий, оглушительный шум толпы и тишину между двумя ударами сердца. Лепестки сакуры, всё ещё кружащиеся в вечернем воздухе, на мгновение застывали в лучах прожекторов, и казалось, что сам город, наполовину из блестящих искорок, смотрит на неё доброжелательно и терпеливо, приветствуя в своей фантасмагории огней.

На площади перед Shinjuku Toho Сатоко ела вафельный рожок и наслаждалась нежными объятиями любимого, как вдруг она увидела ее. Минэ, тот самый призрак оперы, который стал излюбленной легендой школьного учителя. «Принцесса, превратившаяся в тыкву» - так могла бы называться ее история. Пусть превращение себя не оправдало, после Кафки ей не привыкать к сюрпризам, но реальная Минэ, девушка из плоти и крови, если и напоминала тыкву, то лишь ту, которой на роду написано перерасти карету и съесть живьем приправленную балом Золушку. Она была прелестна: одежда и мейкап в стиле джирай-кей (девушки-мины) подчеркивали ее яркую, заносчивую красоту. Минэ победно шествовала, а не проходила мимо. Вокруг нее толпились разодетые подростки, но на ее почти что голливудском фоне они смотрелись блекло и искусственно, как паль на одной полочке с оригиналом. Каждое выражение ее лица позировало для таблоида, не меньше. Всеобщий резонанс вокруг ее фигуры был понятен: у Королевы Маб в Тик-токе сотни тысяч фанов. Ее кружочки собирают миллионы глаз.

Минато в шутку поклонился царственной Минэ и неожиданно представил ей Сатоко, как будто он намеренно привел ее знакомиться с героями Кабуки-Тё. А реакция Минэ была настолько странной, что Сатоко еле удержалась на ногах, когда почувствовала на щеке ее дыхание, колючее от никотина и ментола. Вокруг зашевелились телефоны. В толпе уже снимали, как Королева Маб тепло приветствует новенькую и даже дарит ей особое внимание. Сатоко снова уловила ощущение, что ее оценивают, будто дорогую ткань, и мысленно прикидывают, как использовать. Ее снимали и никто не спрашивал о том, что она думает на этот счет. Бесцеремонность больно оцарапала самооценку, но и тут Сатоко лишь одернула себя: «Ну что ты куксишься, как деревенщина! Они же не со зла и делают все это потому, что ты им, кажется, понравилась. Не потому, что делаешь работу за троих, а потому, что симпатичная и клевая. Разве плохо?». По фото тут же заработал поиск. Ее аккаунты в соцсетях мгновенно стали общим достоянием. Посыпались подписки, лайки и комменты, о которых раньше можно было лишь мечтать. Одно объятие на улице Кабуки-Тё было сродни размашистой дуге волшебной палочки. Взмах! И Сатоко на вершине Фудзи. Десятки человек, таких красивых и успешных в соцсетях, хотели с ней общаться и дружить. От этой опьяняющей волны веселья кружило голову. Она и не заметила, как покурила в первый раз и выпила нечто настолько терпкое, что едва не выплюнула на асфальт, что было бы верхом неприличия. Проглотила, хотя не понравилось. Выпила еще, хотя тошнило. Не хотелось выделяться и гримасничать. Ей предложили лучшее, как гостье. Надо было согласиться, как иначе? К тому же центр ее мироздания, Минато, эту круговерть не останавливал, наоборот, подначивал и сам не отставал. Они вдесятером запели модный хит и записали много разных видео. Ей было так драйвово, как никогда в жизни. «Тебе надо апгрейдить ак, мы можем очень много заработать. Займемся завтра!» - прошептал Минато. Сатоко же вновь испытала разочарование: не то она хотела бы услышать от него. Совсем не то. И все-таки любовь возобладала над тревогами: «Он думает о будущем. Я не смогу работать официально, нужно искать новые возможности. Не все же надо вешать на мужчину».