Любовь на Кабуки-Тё

Они с Минато в интернете познакомились. Она сняла пару видосиков в Тик-ток, где говорила о любимых книгах. В реальной жизни с ней никто о них не разговаривал, так что она не ради славы, разговора ради. В итоге все это так жалко получилось и так трогательно смотрелось, что из пары тысяч вымученных с горем пополам просмотров нашелся тот, что вывел диалог из двух молчаний, одиночеств и переживаний. Минато написал ей не по-дружески, отчаянно и требовательно, как тонущий - на сушу. С первых сообщений ощущался… нет, не флирт, а что-то большее. Родство душ? Можете смеяться, но так оно и было! Разговоры быстро перешли в обмен потраченными жизнями: они играли в то, что навязали им из вне, и не могли оттуда выбраться. По тропе судьбы бродили аватары без сережек, без причесок и без личности, бились насмерть с выдуманными врагами и теряли время. Нужно вырубить компьютер, снять виар-очки, выдернуть осточертевшие наушники. Минато и Сатоко на роду написано быть вместе, а не вот это вот все. Их создали как будто по заказу друг для друга. Все больше пуговиц сдавалось ошалевшим пальцам. Какие могут быть еще сомнения?

Финансовые. Социальные. Биологические, в конце концов. Минато уговаривал Сатоко бросить все и переехать в Токио. Все равно ее никто не любит и не ценит, в школе можно открывать дурдом, а дома - концентрационный лагерь. Она не сможет вечно прозябать в своем Сакаиминато. Кроме улицы Мидзуки Сигэру, заставленной игрушечными призраками, будем честны, там нечего терять, даже если разозлится океан и поглотит эту провинциальную дыру. Даже ёкай оттуда переехал, чему свидетельство - его успех. «Ну правда, милая, в селе на острове Хонсю никто не делает любви с карьерой. Там все такие злобные из принципа тотального и всеобъемлющего невезения!» - писал Минато. Эх, ему из Токио советовать легко! А ей, Сатоко, девочке, которой не на что купить тайяки, нужно взять откуда-то большие деньги и купить билет в один конец, где «конец» - это не романтическое преувеличение, а ее конкретное обозначение ее судьбы. Если отец нагонит и найдет, для Сатоко небо с неба упадет. Она окажется в «тюремном интернате» (так у них звали центры временного содержания для трудных и психически больных подростков) быстрее, чем увидит своего любимого. Даже до вокзала не доедет - спалится. Закон жанра. Она знает не одну такую вот историю любви за крепостными стенами. Итоги? Девочки и мальчики выходят мятыми, освистанными, никому не нужными, чтобы потом насытить улицы своей дешевой кровью. Да, она маленькая девочка и ей страшно. Нет, не менять свою жизнь. Ее пугает, что менять после этой авантюры будет уже нечего.

Она так нервничала, когда расстегивала школьную рубашку, что не заметила, как в объектив попал сине-зеленый след на впадине ключицы. Она уж не вела им счет с того момента, как взяла без спроса деньги и проколола уши. Ее наказывали - это справедливо. Ведь после наказания побоями люди прекращают быть плохими и начинают быть хорошими, это же всем известно. Только Сатоко не спешила с превращением и стойко выносила процедуру исправления себя. Фигня, не очень-то и больно, только стыдно. Минато ни о чем таком не знал. Зато теперь увидел этот след и…

— Ты мне не говорила, что живешь с маньяками!

— Да я не…

— Почему ты врешь? Молчишь и покрываешь это преступление! Кусо! Они ж убьют тебя, ты это понимаешь?!

— Не злись, пожалуйста! Я не знаю, как тебе об этом говорить.

— Ябай… Ладно, ты не виновата, это все они. Теперь ты видишь, что не можешь больше жить в таких условиях? Я не позволю, слышишь? Приезжай!

— Куда я денусь? Как? На что? Меня искать будут! Отец меня убьет, и это не фигура речи.

— Сат-тян, посмотри на вещи трезво: он и так тебя избил за серьги!

— За деньги. Я украла…

— Ты взяла! Тебе за многолетний труд не дали ни копейки, а ты еще стесняешься забрать свое! Потворствуешь абьюзу, девочка. Это чистейшая эксплуатация ребенка и, между прочим, уголовно наказуемое преступление!

— Надо было попросить…

— Ты не просила разве? И что, дали?

— Сказали подождать, сейчас не до моих капризов…

— Ну вот! Что и требовалось доказать: до тебя им никакого дела!

— Он же не может просто так простить, раз я ворую деньги. Наказание такое…

— И ты считаешь это нормой?

— Нет…

— Тогда о чем ты? Чемодан, вокзал, Токио. Запомни: к тебе всегда будут ужасно относиться, пока ты будешь позволять все это делать. Жертва становится собою добровольно. Абьюзер просто чувствует ее готовность и автоматически выходит с текстом, заготовленным для этой роли. И ты на этой сцене - лишь актер, который развлекает публику бесплатно. Вырываешь душу по кускам, а они, голодные до зрелищ, смотрят. Очевидно, лучше у тебя в семье уже не станет. Прими это как данность и забудь.

— Ты так уверенно все это говоришь, но что мне делать? Я хочу к тебе, я живу тобой, но боюсь, от моего побега будет только хуже. Мне запретят с тобой общаться, я останусь совсем одна. Еще и в интернате…

— Сат-тян, давай уж честно, без обиняков, куда уж хуже? Тебя тиранят в школе, избивают дома, не пускают погулять, того гляди узнают, как ты пользуешься телефоном, и отнимут. Что тогда? Меня не будет рядом. И я не знаю, как тебе помочь, когда ты там, а я - в другом месте. Если ты исчезнешь из онлайна, я сойду с ума от беспокойства. Может, тебя избили до потери пульса, а я сижу и… ничего не делаю, прикинь? Сжимаю телефон и разжимаю, как будто это что-то даст! Как мне, любящему человеку, с этим жить? Я же люблю тебя, Сатоко, это для меня серьезнее, чем вся серьезность мира вместе взятая!

— Я тоже тебя люблю, анато, верь мне! Если бы не ты, я бы вообще не знала, стоит ли Сатоко просыпаться по утрам.

— Тогда в чем дело? Нечего терять!

— А ехать тупо не на что.

— Ты уже украла деньги и потратила на пирсинг. Поздравляю, в мире взрослых ты уже преступница! И такая, что тебя можно избить, хотя в суде у нас такое наказание отсутствует. Нормально?

— Нет, но он подумает…

— Да какая разница? Возьми еще!

— Такая сумма сразу привлечёт внимание. Я не успею даже сесть на…

— Я помогу тебе! Я все устрою! Возьми на первые расходы столько, сколько сможешь, а в остальном не парься, деньги будут! Только бы тебе до Токио добраться без помех. И знаешь, что? Идея есть! Я попрошу знакомого, что б он тебя подбросил на машине до станции Ёнаго, оттуда сядешь на экспресс до Окаямы. Из Окаямы поезд Синкансэн довозит прямо до центрального вокзала. Видишь, я все рассчитал! Решайся!

— У тебя здесь есть знакомые? А это безопасно?

— Еще бы! Я ручаюсь за него.

— Он может знать моих родителей…

— Не знает! Он из Токио и будет там проездом, по своим делам. Он бы довез тебя до города, но это для него опасно. Если что, получится, что он украл девчонку из деревни. Не очень-то красивая история для женатого мужчины. Я и так с трудом его уговорил.

— Ты уже говорил с ним? Не обсудив со мной?

— Сат-тян, ну перестань, я был уверен, что ты согласишься! Подумай, это же единственный наш шанс! Мы так долго говорим об этом, что пора действовать! Теперь я знаю, что там у тебя в семье, поэтому не стану медлить. Ты как хочешь, только я - не из таких, что позволяют бить свою невесту. У меня тоже есть мужская честь. Пойми, мои намерения выходят за пределы чашки кофе в Старбаксе. Мы поженимся, когда закон позволит, и будем вместе. Навсегда. Я - твоя семья, ты - моя. Ты разве этого не хочешь?

— Хочу! Но…

— Никаких «но»! Я договариваюсь с ним на эту пятницу. У тебя почти четыре дня на сборы. Много не бери с собой - лишь привлечешь ненужное внимание. Один рюкзак. Главное - документы не забудь. Договорились?

— Погоди, а где я буду жить?

— Со мной. Нет, если ты не хочешь, не готова, то…

— Хочу!

— Я знал, что ты у меня смелая и не жеманишься, как глупые девчонки. Настоящий самурай!

— Да я не смелая, я просто хочу…

— Замуж?

— Погоди, не вешай трубку!

Сатоко отложила телефон подальше и прислушалась. Нет, не показалось! За ее спиной стоял учитель, Танака-сэнсэй, и неодобрительно разглядывал экран смартфона. Из щелей его сощуренных от злости глаз веяло замогильным холодом. Кожа его лица напоминала старые истершиеся карты. Он приблизился. Сатоко стало страшно.

— Сатоко Ватанабэ! Я так и знал! Вот почему ты на уроках спишь! Какие-то преступные романы! В таком-то возрасте! Ты только посмотри, куда ты катишься?!

— Простите?

— Ты думаешь, тебе все это с рук сойдет? Я достаточно услышал и достаточно увидел, чтобы позвонить твоим родителям немедленно! Что ты себя позволяешь? Рядом школа, а ты ходишь, как… распутная девица! Как, не побоюсь этого слова, сбежавшая Минэ! О чем ты думаешь? Это же верный путь…

— В гиену огненную?

Упс! Случайно получилось! Она вовсе не хотела усложнять, но почему-то не смогла сдержаться и прикусить язык. Тем более Минато все это услышал и чуть не умер со смеху. Теперь ей кажется, что эта идиотская отвага была ирисом, протянутым ему сквозь километры.

Учитель цвета спелого граната взорвался, как и подобает плоду, распираемому изнутри.

— Нет, это уже никуда не годится! Дерзить учителю! Какое хамство! Твоя мать, должно быть, дома? Мы сейчас же отправляемся к тебе домой, Сатоко-сан! Я вынужден лично провести эту беседу, пока не стало слишком поздно. Речь уже не о твоем будущем, оно разрушено и в этом нет сомнений. Речь о том, чтобы сберечь честь школы, уважаемого заведения, в котором ты учиться явно не планируешь!

— Извините, я не…

— Хватит лжи! Я не нуждаюсь в оправданиях. Сейчас же передай сюда смартфон! Это для твоего же блага! Когда-нибудь ты образумишься и выйдешь замуж. Тогда-то и поймешь, что я был прав и выполнял свой долг.

Из трубки донеслось отчетливое: «Нет!». И сердце вторило горячему призыву. Если Сатоко Ватанабэ вытянет вперед дрожащую от страха руку, где лежит ее сокровище, ее любовь, ее спасение, никто не вспомнит, кто она такая. Никто не узнает. Ее сотрут. Ради ее же блага. Идеальное убийство средь бела дня. Убил… садовник? Нет, сложнее. В жизни никогда не убивает ни дворецкий, ни уборщица. Их, убийц, на практике гораздо больше. Вот и сейчас учитель протянул свою пергаментную руку с забытыми маршрутами пиратов, караванов и купцов, чтобы ограбить и стереть размашистую линию туши, которой смелая рука художника нарисовала гордый профиль девушки. Если она позволит, больше ничего не будет. Чистый лист, в который обернут полезное. Полезное для всех, кроме нее.

А кисть уже тянулась к роли Каина. Предательство всегда оказывается легче, чем сопротивление. Но тут Сатоко резко выдернула руку из подъема, развернулась и побежала прочь, не обращая ни малейшего внимания на крики. Связь прервалась. Последнее, что краем слуха подцепила юная беглянка, было чуть ли не мольбой: «Беги!». От сердца или от «солнца»? Какая разница, если они - одно?

Дома Сатоко с грохотом закрыла дверь и патокой сползла по стенке. Ей было жарко, ноги подгибались, по лицу змеился липкий пот. Пуговицы она так и не застегнула, бежала так. Ее сопровождали взгляды, черные от осуждения. Плевать! Что делать? Этот Танака - настоящий псих, он доберётся до ее родителей, дозвонится даже до усопших, лишь бы довести «благое дело» до конца. Учитель замешает ее имя с грязью и получит тесто для лепешек назидания потомкам, а ей придется как-то разгребать последствия этого «урока». Минато написал, что это к лучшему. Теперь она сама, похоже, убедилась, что дома у нее не будет «жизни, как у всех», что выбор - кажущийся дом, мираж услужливого сознания, которое пытается вцепиться в трещинки на гладких скалах реальности. Сатоко просто движется накатом по своей судьбе, которая ведет ее к нему, и спорить не о чем. Думать не о чем. Вещи надо собирать, вот что!

Сатоко восхищали эти дерзкие слова, безбашенные планы, сильные чувства, обнаженные до «Жду!». Но та земная ее часть, которая все медлила и собиралась с духом, упорно тормозила сборы и надеялась, что «оно» само решится и затянется, как ледяная корочка по осени. Если она присядет и подумает спокойно, без эмоций, как и подобает бодхисаттве, из ее разумных мыслей выйдет оризуру (журавлик из бумаги) или кусудама (шарик из нее же). Ведь ее любимые герои находили выход, потому их славные истории стали книгами. Вот и она, Сатоко, чем не героиня? Сейчас как возьмется за решение проблемы, так сразу перья полетят и засверкает сталь!

Лишь позже девочка поймет, что сталь решения проблемы засверкает только в книгах. Что в жизни человек не может просто сесть и силой мысли разрубить гордиев узел обстоятельств, которые его душат. Как ни думай, а учитель, язва, позвонит, наябедничает с три короба, возможно, даже походатайствует об исключении. Как ни вертись потом, отец достанет первый завалявшийся предмет и пустит его в спину, а потом приблизится и будет бить ремнем, рукой, тапком, чтобы в доме жили по «сидзукэ» (дисциплине) и вели себя хорошо. «Порядок важнее комфорта» - часто повторял отец в ответ на робкие увещевания матери: «Взрослый мир не будет с ними церемониться, поверь мне. После дождя земля становится тверже».

Весь день Сатоко занималась с младшими детьми и грезила о том, что можно было бы в теории предпринять (Сбежать сейчас? Наврать родителям? Съесть маффин?). Но вечером никто решение проблемы не впустил, оно не постучалось и никак себя не проявило. Стоит ли рассказывать, как «папа» нервно стаскивал с себя ремень? Стоит ли тратить внутреннее время на экране, показывая спину матери, которая намыливала жирные края такоякики. Надо ли говорить о том, что сестры занимались куклами и рукоделием, не нарушая свой ежевечерний ритуал? На следующий день звонила бабушка и сообщила, что девочкам сейчас еще сложнее выйти замуж, чем когда-то. Мужчины делают карьеру, копят деньги, а Сатоко будет им мешать. Поэтому ей нужно хорошенько поразмыслить о своем ужасном поведении и вымолить прощение у директора. До пятницы она придет в себя от… несчастного случая. А потом пойдет с родителями на поклон, уже все оговорено и схвачено. «Спасибо, бабушка» - сказал бесцветный голос. И да, не дай ей бог отвесить недостаточно глубокий сайкэйрэй перед директором и педагогом. Сатоко, дурочка, еще наплачется с таким характером, для женщины и вовсе неприемлемым. Ей повезло, что бабушка не рыбой у нее торгует, имеет связи. Иначе бы…

Телефон, конечно, отобрали. Но не удалили ее профиль в соцсетях, не заблокировали Минато, не подняли переписки. Она не знала, что сказал учитель про побег и понял ли, что речь шла о побеге, но про Минато, Токио и пятницу никто не говорил. Сатоко обвиняли в наглости, небрежности в учебе и непристойном внешнем виде. Учитель был уверен, что усталость и сонливость - верный признак «телефонной лихорадки» и зависимости от Тик-тока. Поэтому «вместилище греха» изъяли. Но младенца и его ночные вопли оставили без изменений. Ничего, Сатоко не привыкать к трудностям. Зато в ночную вахту она могла переписываться через ноутбук с возлюбленным, который ее ждал.

Минато - не из тех, кого легко сбить с цели. Узнав о телефоне, наказании, побоях, от которых ей садиться больно, он лишь ускорил доработку плана, который из мечты отчаянных подростков превратился в выход из песочной ямы. Если раньше Сатоко грезила, но не воспринимала это приключение всерьез, считая себя неспособной к риску, то теперь она осталась наедине с лестницей в темнице. Вдруг она поняла кожей окружающий ее песок и осознала, что деваться некуда. Либо ее засыплют обстоятельства, укроют с головой, либо она возьмется на потрескавшееся дерево стремянки и выстелет себе подъем шагами. Истинно так: все дхармы (явления) подобны сну, миражу, отражению луны в воде, эху. Они не стоят дрожи в тоненьких руках, не стоят слез и спазмов боли, скручивающих виски. Зачем переживать? Карма действует в пределах сна, пока вы не проснулись.

Сатоко? Эй? Ты в норме? Доброе утро, милая, пора вставать!

Нирвана - это не «уход» куда-то, а прекращение неведения, порождающего сансару.

Глава 3: Олег

Ох уж эта боль кленов! Никогда не мог пройти мимо без щемящей грусти и лезвия тоски на языке. Кажется, что реки крови льются прямо в воздухе, а никто не видит. Кого-то убивают равнодушно и не торопясь, пока свидетели проходят мимо. Здесь осень, яркая, как смерть на поле боя под Нагасино, когда впервые применили аркебузы, застыла над землей кровавыми подтеками и золотыми солнцами на флагах императора нисики-но михата…

— Олег, ты дышишь?

— В высшей степени сомнительно, что так.

— Нормальные ответы кончились?

— Прости, у меня полные карманы желудей, но нет ни одного ответа.

— А сигаретка есть?

— Ты куришь?!

— Мы два года вместе учимся, а ты не знаешь?

— Цугцванг.

— Чо?

— Позиция, когда любой ход игрока ведет к ухудшению положения. Я не знаю, как отвечать женщинам на каверзные вопросы. У меня не было «женщиноведения» в школе, сумимасэн.

— Ты специально меня выбешиваешь сегодня? Какое еще «женщиноведение»? Тебе «дебилопросвещения» не хватило?

— Ох, Сири, переведи на женский…

— Я поняла, что ты - дурак и извиняешься, не трать зарядку! Боже мой, ну почему все парни из России - такие женоненавистники?

— Служба!

— Поясни.

— Если солдат не ненавидит, как он может быть солдатом?

— Тебе-то откуда знать? Ты же из рода потомственных дезертиров.

— Грубо. Но я лучше буду дезертиром, чем убийцей и убитым.

— Пацифист?

— Не дурак.

— Поэтому ты все мозги мне прожужжал про ратные самурайские подвиги?

— Ты не можешь понимать страну без знания ее истории.

— Я посмотрела фильм «Нанкинская резня» и больше ничего не могу слышать об истории. Это омерзительно!

— Лия, милая, ну посмотри вокруг! Ты чего такая злая, напряженная? Оглянись! Мы в парке Уэно. Мы уже видели Токийский национальный музей и пруд Синобадзу. Все даже лучше, чем показывали в нельзяграме! Какие лодочки! Какие виды! Мы покормили уток, карпов, черепах, теперь настал черед вот этих белок. Они привыкнут к нам и подойдут. Ты, раз такая бука, можешь снять, как я кормлю их, и отправить в чат, чтобы купаться в реках зависти и злопыхательства по отношению к любимчикам фортуны. Что не так? Чего тебе для счастья не хватает?

— Не знаю. Ощущение, что торт уже подали, гости разошлись, подарки уже вскрыты, а ничего волшебного за вечер так и не случилось. Я так рвалась сюда все эти годы, а теперь… магия прошла, а я осталась.

— Ты издеваешься?! Мы еще и половины от Японии не увидели! Торт еще не подан! Да и гости собрались не все. Вечеринка в самом…

— Ты не понял! Япония - молодцом, с ней все в порядке, как и ожидалось. Просто я взяла сюда себя и это ничего не изменило.

— Я же говорил, что чемоданов много! Куда там…

— Дурачок. Но настроение поднимаешь. Как-то сразу за права обиженных бороться захотелось. Кажется, что женщины в беде. Чую запах гендерного угнетения. Как ты это делаешь?

— Мизогинатор три тысячи! Почти как вибратор, только…

— Заткнись!

— …Ласкает женские мозги, приятно возбуждая их эмансипацию в причинном месте…

— Олег, ты труп!

— «Как ныне сбирается вещий Олег отмстить неразумным хазарам…»

Лия напала неожиданно, как японские миноносцы - на русскую эскадру Порт-Артура. Своими острыми когтями она преодолела мягкие барьеры моего свитера и устремилась к беззащитной плоти. Я же говорил, что Йорогумо. Лия спорит, впрочем, я не удивлен. Природа демона вынуждает его к притворству. Коварный ёкай принимает облик обольстительной красавицы, которая заманивает вас в пещеру. Шелковое кимоно развивается на ветру, лаская совершенные изгибы. Из прически выбивается блестящая на солнце прядь. Вы - не монах, идете, на ходу бросая панцири доспехов. А там, в пещере, юная прелестница снимает… человеческую кожу. Под ней оказывается паук с тигриным телом и лицом Ёсино-таю. Он толстый, потому что в нем сидят другие пауки и ждут своего часа. Вы спохватились, сжали рукоять меча, но поздно: Йорогумо побеждает мороком. Боец не успевает среагировать. Он, одурманенный видением, путается в липкой паутине, пока Ёкай его неспешно поглощает. Лия была нетерпеливым пауком, поэтому стадию соблазнения пропустила. Я ей сказал об этом, а она опять обиделась! Одно слово: женщины…

Мы часто проводили время вместе, потому что оба были такими же открытыми, как Япония до 1854 года. То есть никакими. Да и японская ментальность не предполагает близкого общения с чужаками. Это становится понятно только тем, кто встроился в среду и стал налаживать какие-то социальные контакты. Как объяснить? Представьте себе медузу. Снаружи она кажется аморфной, обтекаемой и скользкой. Она подстраивается под течение, не спорит с океаном. Это «сото» - внешний мир, публичное пространство, где вы надеваете маску вежливости и превращаетесь в дипломата. Но внутри у медузы есть уютный, обжигающий ядом секретный карман, куда она не пускает никого. Это «ути» - дом, своя стая, зона, где можно наконец-то выдохнуть, снять галстук и начать чесать то, что чешется, не боясь осуждения. Японская цивилизация построена на этом тектоническом разломе: вы существуете ровно посередине между парадным поклоном и глубоким зевком на кухне.

Самый яркий пример - волшебное преображение человека после шести. Допустим, вы видите японского офисного клерка на переговорах (сото). Это робот с идеальной осанкой, запасом фраз «величайшее почтение» и таким выражением лица, будто он принимает парад планет. Он сыплет дежурными улыбками и выдерживает такие паузы, что любой театральный режиссер удавился бы от зависти. Но вот вы случайно заходите с ним в одно изакая (пивнушку) после работы, где он оказывается в кругу коллег-собутыльников (ути). Тут происходит взрыв. Галстук превращается в удавку на лбу, босс, которого час назад облизывали с головы до ног, становится объектом безобидного (но очень смелого!) подтрунивания, а пиво льется рекой. Это не лицемерие в западном понимании, а священный ритуал разделения сцен. «Социальное лицо» сдается в гардероб вместе с пальто.

Дикая магия ути раскрывается в еде. Пока вы гость (сото), вас будут кормить с ложечки, словно фарфоровую куклу, подкладывая лучшие куски и извиняясь, что угощение «невкусное и жалкое» (ложь!). Но стоит вам стать членом семьи (ути), начинается коммунизм в отдельно взятой тарелке. Тот самый кусочек последней темпуры, который лежит на блюде, не достанется никому по вежливости. На него идет охота. Начинается семейная битва, где мать семейства с криком «я хозяйка, мне можно» ловко выхватывает деликатес палочками у родного сына. Правила «гири» (долга) отключены, работает только голод. Это высшая степень доверия: мы настолько свои, что можем чавкать, толкаться и не кланяться еде перед тем, как ее съесть.

Трагикомедия разворачивается, когда эти круги пересекаются, например, у входной двери. Встреча гостя у порога - это квантовая физика. Пока гость стоит на улице, он сото, чужой. Переступив порог гэкан (прихожей), он становится ути, почти родным. Поэтому ритуал требует священнодействия: хозяин застывает в позе «смиренно прошу вас войти», гость - в позе «нет-нет, я недостоин, я постою тут в пыли». Эта пантомима может длиться дольше, чем сам визит. Но стоит гостю снять обувь, магия спадает: «Аке о маттэ кудасай» («Подождите, пожалуйста») сменяется на короткое «Маттэ» («Жди»), а улыбка с экрана на 1000 ватт убирается в карман до следующего выхода в свет.

В этом и кроется главный культурный шок для иностранцев вроде меня и Лии. Мы привыкли, что искренность - это когда ты со всеми одинаково груб или одинаково вежлив. При нелюбимом начальстве мы угрюмо морщимся и даже спорим с ним. Такими же суровыми мы едем после офиса в метро, такими же заходим в дом, такими же мы жалуемся сотрапезникам и выслушиваем жалобы в ответ. Лица проясняются тогда, когда есть повод: вечер в баре, тортик на столе, богатых блогеров принудили платить налоги. В Японии же искренность - это именно зазор между сото и ути. Чем больше разница, чем громче начальник ржет в баре и чем подобострастнее он же кланяется клиентам утром, тем он «аутентичнее». Высший пилотаж социальной акробатики, чтоб вы понимали. Быть своим - это великая привилегия видеть человека без фильтров: потным, пьяным и голодным. Поэтому когда японец перестает перед вами извиняться за беспорядок, которого нет, и молча сует вам в руки швабру, чтобы вы помыли пол после ужина, - возрадуйтесь. Двери ути открылись.

Все это мы с Лией понимали из теории, но на практике были неуклюжими профанами в сфере межличностных коммуникаций. Нас и дома мастерами не назвать, а здесь мы гордо шествовали по канату с ведрами вместо кроссовок, как персонажи на картинах Босха. Конечно, нам прощали это вопиющее отсутствие утонченности и воспитания, потому что мы были приезжими и хотя бы пытались понимать культуру. Простых туристов еле выносили. Но по лицам и манерам этого не скажешь. Я научился различать неодобрение по прищуру глаз и вздрагиваниям крыльев носа. Так и жил. Потому что откровенно эти парни ничего не скажут. Принцип «энрё» («сдержанность»).