Любовь на Кабуки-Тё

Мария Шумская

Любовь на Кабуки-Тё

Глава 1: Олег

— Почему?

— Хороший вопрос, мама! Лучше ты присядь. Вот так, отлично. С чего бы мне начать? Наверное, с того, что я последние двенадцать лет интересуюсь аниме и мангой. Если ты еще не в курсе, я учу японский и даже помогаю с переводом для малоизвестных…

— Чем ты увлекаешься? А, мультиками для детей? Олег, тебе 17!

— Я так и знал, что ты это скажешь. Нет, вопреки расхожим стереотипам, аниме - это…

— Знаю, знаю, мультики про девочек с огромными глазами! Олег, это не деньги, это ерунда!

— Мам, я поступаю на востоковедение МГУ. Не «мангаведение» и не «анимефак». Просто объясняю, почему мне это близко и…

— Олег, опомнись! На японском разговаривают… где? В Японии? Сколько их? Они же вымрут скоро! Если уж ты хочешь иероглифами заниматься, ладно, но выбери хотя бы китаистику. Ведь это перспективно! С Китаем мы - партнеры, а с Японией Курилы до сих пор не поделили!

— Мам, я не делю с Японией Курилы, я хочу выучить язык, понять культуру и…

— Куда ведет это уверенное «иии»?

— На паспортный контроль.

— То есть ты решил уехать?

— Хотя бы попытаться, а там видно…

— Будет? И какое будущее ты нашел в стране, в которой не рожают?

— Мама, боже, ну при чем тут…

— А при том! Твоей Японии не будет скоро, вымрет. Землетрясения никто не отменял, на честном слове держится. И там не золотые горы, можешь быть уверен.

— Для меня достаточно и Фудзи…

— Олег, не будь ребенком! Где родился - там и пригодился, а в других местах тебя никто не ждет. Тем более японцы! Они нас ненавидят, что б ты знал! Спят и видят, как бы наши земли заселить…

— Кем? Они же вымирают, ты сама сказала!

— А вот поди их разбери, зачем они Курилы отжимают?

— Мама, это же не ты, а телевизор!

— Ты выбрал факультет по мультикам для умственно отсталых, кто бы говорил!

— Мне нравится Япония, я учу язык - и что в этом плохого?

— Что хорошего? Ты не учиться хочешь, а уехать. И к черту на рога, в страну без перспектив и интереса. Куда угодно, лишь бы не домой, да? И все из-за чего? Из-за огромных глаз, которых у них нету? Они ж завидуют нормальным людям, вот и рисуют хрен знает чего…

— Мам! Я ж не критикую дамские романы вроде «Любовь стирает все». «…Что у тебя на полке» - следовало бы добавить!

— Так, из нас двоих взрослая здесь я! И заслужила право на «Любовь, стирающую все» в часы досуга. А ты сейчас в начале своего пути: ни образования, ни работы, одни мечты и те без реализма. «Свалить бы из России!» - вот и все! Куда вы свалите? Что делать будете? Кому нужны там? Ты еще не понимаешь ничего! Одни картинки с сакурами на столе рабочем! И я должна тебя направить, как иначе? Кто еще? Не отец же, прости господи. Не человек, а миф о человеке.

— Ладно, хватит. Документы я подал. И папа, если хочешь знать, одобрил.

— Конечно, он одобрил, ты меня не удивил! Платить не надо - он и факультет верчения столов одобрит, не извольте беспокоиться!

— Зачем ты так?

— Да я и и половины интересного не рассказала!

— Пожалуй, я умру от любопытства без подробностей. Пойду читать бестселлеры для умственно отсталых со знанием японского. У тебя по теме все?

— Ты ни в грош не ставишь ни родную мать, ни здравый смысл, ни славное Отечество! Пойду загуглю, что мне с этим делать!

— Ага, поосторожнее с гуглом! Одобришь куки - отожмут Гадюкино!

— Я это аниме твое… на экстремизм проверю, понял? В Японию тебя не выпустят!

— Скажу, что еду на Хоккайдо говорить по-русски. Ребята-пограничники прикол поймут.

— Олег, с твоими бы по мозгами да нормальный факультет!

— Востоковедение МГУ? Да я почти как Жириновский - тебе мало?

— Но Япония, Олег! Они же во Вторую мировую…

— Что? ГУЛАГ построили?

— Откуда эта либеральная повестка? У вас вообще историю не учат?

— Нет, только по праздникам.

— Так, где моя «Любовь», которая «стирает все»?

— Счастливо оставаться!

На дворе 2026 год. Японии все еще не удалось отжать Курилы, но я чуть больше преуспел и выиграл у мамы поступление. Победа была техническая: со своим графиком работы она не может прийти вовремя на матч, что бы ни стояло на кону. Даже радение о будущем единственного сына не отменяет платежей по ипотеке, так что пришлось ей примириться с неизбежным - ролью матери, обманутой судьбой. Все обещало ей мои блистательные перспективы, окрашивало синью небеса и флаги - триколором. Что в итоге? Я упал в объятия химеры, забыл морально-нравственные обязательства, в конце концов, поставил сакуру на свой рабочий стол с намерением стать ее глазами. Меня похитила японская мечта. Живя в Москве, я видел только Токио в виар-очках воображения и начисто забыл о том, что пассажир в метро ждет от меня ответ на русском. Глазами я искал на указателях иероглифы и удивлялся, что не нахожу. Моя стратегия языкового погружения напоминала поведение утопленника. Зато давала ощутимые плоды: зачеты закрывались без истерик и хвостов, а девочки хотели выпить бабл-ти после занятий и обсудить детальнее хентай. Парадокс: даже тем, кому не хватало языка, хватило языка для объяснения своей позиции.

С моей оторванностью от контекста я едва следил за тем, как протекает жизнь, и был натянут тетивой для выстрела в решающее время. Она не подвела: на два года по обмену выбрали того, кто больше всех преуспевал в освоении японского. Дабы не посрамить честь факультета МГУ, послали только лучших. Нас, избранных, рассредоточили по разным вузам, чтоб не кучковались. Вместе со мной в TUFS (Токийский университет иностранных языков) попала только Лия, дотошная и злая одногруппница, гроза мезогинситов и прочих преподов. Шучу. Я понимаю, почему она такая острая наощупь. Как-то раз мы выпили, прошлись по важным темам и уперлись в детство. Посопели, помолчали, выпили еще. Я не настаивал - подвох чуял. Наконец, сказала: «Да, было». И понеслись такие откровения, что я раздумал обсуждать хентай. Даже до сэйниномов дело не дошло. После историй в духе ее детских лет мне хочется забыть, что я мужчина, настолько стыдно. Как бы там ни было, под ногами грозно зачернела тьма. Я спасовал и перестал стараться. С Лией надо было либо раз и навсегда, либо «дружба». Я выбрал второй вариант, боясь усугубить и без того травмирующую историю. Как и все женщины, она инстинктом поняла мой выбор и затаила горечь на не «раз и навсегда». Блин! Я хотел как лучше и как друг, но оказался в роли виноватого бойфренда, не получив и поцелуя компенсации. С тех пор мы вроде как общаемся взаимными подколами, стреляем взглядами, полными не высказанных слов, обходим стороной предметы обсуждений, способствующие сближению. Горячие сердца, холодная война и все такое прочее. Да без проблем, синдром спасателя - не мой диагноз. Но жаль, конечно, что теперь мы будем приговорены к этому ранящему лезвию общения года на два, а то и дольше.

Я никому не говорил, что из Японии уезжать не собираюсь. Только маме намекнул, но это пробный шар. Даже она не должна знать, как далеко я мечу. Иначе не отпустит. Пока же для нее мои мечты - ментальная ветрянка. Подцепил? Окей, отпустит. Такую гадость лечат временем. Грезит парень рваными краями пагод - с кем не бывает? Все ж таки лучше, чем Нью-Йорк, не так заезжено. Моя задача - поддержать ее иллюзию до тех пор, пока не станет слишком поздно вмешиваться. Когда окрепну, встану на ноги, мне уже не нужно будет спрашивать и унижаться. Взрослый мальчик. Придется ей смириться с сепарацией и с тем, что еду я не только из-за пагод. Я так считаю: если государство не дает тебе, холопу, выбора, то выбором становится страна. Другая. Они, как мама, этого не понимают. А ведь Стругацкие им в «Гадких лебедях» все объяснили. И кто еще из нас учиться не умеет? Все, что я вижу, это не вариант, а проигрыш идеологический. Разве виновата молодежь, что хочет по-другому? Нет, ребята, это конкурентная борьба международных брендов: выигрывает тот, кто может грамотно продвинуть месседж и понравиться ЦА. Способная молодежь - это уже давно не собственность монарха, а рука принцессы, за которую монархам стоит побороться на словах. Ведь на кону полцарства и целое будущее. Кто это осознал и принял - молодец, тому конфетка. Кто ерепенится - останется один в огромном пенсионном фонде, где будут только крабы и ведро без конструктивных разговоров. А что? Мир жесток, даже если у тебя на голове корона. Смирись, гордый человек!

С этими мыслями, спрятанными под надеждой, я пришел к матери и сообщил, что уезжаю на два года. Пусть радуется, что южнее Сахалина, в наше-то время. Она юмора не оценила, опять пристала с долгом (я не брал!) и семьей (я не маленький уже!), обрушилась землетрясением на сакуры, цунами - на Санрику и бомбардировками - на Хиросиму. Не хуже США бомбила, даром что не любит англосаксов. Повезло Японии, что у мамы нету ядерных вооружений, а то не ровен час. Особенно меня, конечно, позабавило предположение, что я туда ради японок еду, а они, коварные обманщицы, рожать не станут. Только о карьере думают, совсем испортились. Бедняжки! Не осознают, как хорошо родить, не доучиться, сразу развестись, чтобы потом с упреком говорить ребенку, что тяжело его растить, работать и тянуть немыслимое бремя ипотеки. Да, жаль, что нынешние девушки - такие глупые. Не понимаю, как они еще не догадались связаться с «нищим оборванцем из провинции», который «не работал, потому что не хотел», чтобы зачать «мечтательного инфантила», помешанного на «дурацких мультиках». Это же такая крутизна, деваться некуда! Японки просто дуры, что отказываются!

Конечно, этого всего я не сказал. Жестоко, контрпродуктивно и неблагодарно. Мама живет, как может, потому что она - та, кем стала до меня и будет после. Мы же не корим «антоновку» за то, что она кислая, зеленая и жесткая. Она - не «мельба», ею никогда не станет и ею становиться не должна. Сорт такой. Не нравится - не ешь, но незачем ломать ей ветви. Вот и я покорно выслушал, что ничего не понимаю в жизни, что убегу оттуда через две недели, что позволю азиаткам окрутить себя и пользоваться моей… Вот тут произошла заминка. Я не богат, не знаменит, не очень-то красавец, а так, середнячок, четыре за старание казаться привлекательным. Зачем меня использовать коварным азиаткам? Вопросик уровня Эркюля Пуаро, расследование полным ходом. Мама выкрутилась, конечно.

«Они воспользуются твоей молодостью и энергией, а потом оставят одного с разбитым сердцем! Ты ведь их не понимаешь, дурачок! Сначала с иностранцем весело, прикольно, как с экзотическим зверьком на фотографии, но как только жизнь взрослая начнется, каждый предпочтет кота или собаку - что-то знакомое и близкое без лингвистических барьеров, без культурных и национальных разногласий. Сам сто раз подумаешь, когда захочешь борщ, а девушка его тебе не сварит. Ну и зачем она тебе, такая девушка?».

Кто про что, а мамы - про борщи, которые не варят сами. Ладно. Буду давиться, мучаться и есть сашими. На этой оптимистичной ноте я собрал спартански малый чемодан и поспешил в аэропорт, чтоб все равно тащить раблезианскую поклажу Лии. Что у нее там? Я надеюсь, труп, и нас задержат до того, как я сломаюсь окончательно!

«Господи, Олег, я тебе ценную услугу оказала, а ты бесишься! Трудности делают мужчину из того, что было!» - сказал из-за спины смеющийся голосок Йорогумо. Три иероглифа для выражения идеи паука, красоты и смерти. Воистину, нет повести печальнее на свете, чем обо мне и женщинах, поверьте!

Но я все равно был полон счастья до краев и цвел свежее чайной розы. Моя мечта была на расстоянии до гейта.

Глава 2: Сатоко

Желтело, розовело и краснело в квартале Кабуки-тё. Но увидеть это было нелегко. Среди огромных вывесок, экранов и неоновых огней закат не вызывал такого интереса, как в убогих серых спальниках, где больше не на что смотреть. У нас же тут рыдван, полный фантазеров. Здесь жизнь, владея лишь невероятным призом настоящего, ложилась рядом, прекрасной головой, увенчанной кудрями, касаясь твоего плеча. Все было непрочным и хрупким, как вздох. Но этот вздох мы возносили на трагическую высоту и проживали так, как будто он был… любовью. Вот они ругаются опять, а я, как Юки-онна. Высоко, как снег. Не достанете! Что бы ни случилось, а случалось многое, передо мной всегда сидела девочка в халате, когда-то, в незапамятные времена, украшенном драконом, печальные следы которого угадывались в вышивке на груди. Передо мной всегда сидела…

— Сатоко!

Она вынырнула из тяжелого, как веки, сна, но сохранила ощущение ведра с водой, когда туда макают провинившуюся голову.

— Сатоко!

Она изо всех сил раскрыла воспаленные глаза навстречу голосу, который был звенящим завитком катаны в воздухе или чем угодно, но человеку точно не принадлежал.

— Сатоко Ватанабэ! Ты меня слышишь?

— Да, Танака-сэнсэй.

— Ты на уроке! Почему ты позволяешь себе спать?

— Я не…

— Молчать! Ты грубо нарушаешь дисциплину и уже не в первый раз. Что у тебя с волосами?

— Ну…

— Ты получила справку для окрашивания в черный цвет?

— Да, но…

— Ты еще и пререкаешься! Тебе известно, что косоку, древняя японская традиция, необходима для создания порядка в учебном заведении. Волосы у всех должны быть черные, прически - гладкие, волос к волосу. Ты же выглядишь, как… сукэбан! Эти… волосы светлее, чем положено. Распоряжение получено три дня назад, но я не вижу результата. Более того, ты спишь вместо того, чтобы учиться! Твоя успеваемость такая же, как внешний вид: ни-ку-да-не-год-на-я! Как это понимать?!

— Прошу прощения, я…

— Хватит оправданий! Немедленно приведи себя в порядок! Завтра же я жду твоих родителей после уроков. Если они не выполняют предписаний школы, я надеюсь, у них есть хоть какие-то приемлимые объяснения, а не это жалкое зрелище. Сядь. Нет, встань! У тебя что, серьги?

— Нет, просто дырочки в ушах.

— Ты еще и хамишь учителю? Ты хоть представляешь, что бывает с девочками, которые так себя ведут? Где они оказываются после исключения из школы? История Минэ вас ничему не учит?

История Минэ за столько лет не потеряла дидактического пафоса и накала страсти. Из милосердия к читателю она будет изложена без проповеди и воды. Минэ жила, была, но угодила в омуты разврата и непослушания. Говорят, она носила гвоздики в ушах и распускала волосы, а после школы так натягивала юбку, что было видно… то неведомое, что перенаправляло кровь от верха к низу и делало жизнь шиворот-навыворот. Минэ не красила каштановые волосы и не подрезала их, как нужно, поэтому ее судьба была разбитым зеркалом: в нее мог посмотреться каждый, кто желал увидеть разрушение себя и образумиться, пока не поздно. Когда родители отчаялись ее исправить, а учителя умыли руки, Минэ отправилась в центр для подростков, у которых есть психическая нестабильность. «По сути, это интернат для умственно отсталых» - резюмировал учитель и выразительно вздымал разросшиеся брови. Там девочка вконец испортилась и вышла на тропу войны с приличиями, нормами морали и законностью. Она сбежала вместе с девочками, у которых все мозги отравлены тик-токами и прочим интернетом. Последний раз ее заметили в компании Toyoko Kids на улицах Синдзюку. Естественно, она была в плачевном состоянии: потерянная, сломленная, без еды… («но со смартфоном и аккаунтами в соцсетях» - ехидно добавляли школьники постарше). Родители, конечно, перестали с ней общаться. «Их позицию все поняли, никто не осудил» - спешил сказать всезнающий учитель. «Она сама их заблокировала у себя» - украдкой добавляли школьники постарше. «Она употребляет…» - тут наставник театрально опускал глаза и вешал в воздухе томительную паузу. «Плохие котики» - то был шелест листьев между парт. Минэ стала «позором города, семьи и школы» - патетически тянул учитель ввысь голосовые связки. «Императрицей улиц» - раздавался еле слышный шепот, о котором говорили все. История Минэ всему их научила, только вот отнюдь не послушанию.

Сатоко слышала историю Минэ так часто, что уже не знала, не кицунэ ли имеется в виду - так бутафорски выглядели все эти «скандальные подробности». Минэ для местных школьников была уже фольклорным персонажем, бытие которого доказывали лишь соцсети, принадлежащие не девочке Минэ, а королеве Маб - блестящему айдолу для подростков, героине безмятежных хроник, которая жила искусственную жизнь вдали от школы, прессинга родителей и недовольства общества. «Королева» была от этих юношей и девушек столь же далека, как мальчики из BTS и девочки из BLACKPINK. Так что Сатоко даже мысленно не возносила себя на такую высоту и не сопоставляла свой пример и биографию тик-ток селебрити. Сатоко была просто неудачницей, которая не высыпалась дома. И волосы у нее были, кстати, ни о чем: коричневые, блеклые, секущиеся на концах и от природы слишком уж пушистые, из таких, что ни в одну прическу не ложатся, поэтому и выглядят ужасно, что ни делай! Легко быть облысевшим и тупым болваном, у которого если и были волосы, то лет тысячу назад (и то ни одна женщина, похоже, их не гладила, вот они и вывелилсь!). А ты попробуй хоть один несчастный день побыть Сатоко и посмотрим, как ты, лысый, облысеешь заново и сбросишь свой унылый скальп!

Сейчас бы затянуть такую песню, мол, все было плохо, но жестокость эстетичная, журнальная, хештег #MeToo. Она пришла домой, а там ее ждал похотливый отчим и слепая к ее горю мать. Он трогал девочку за все места и обещал айфоны за молчание, она стоически сопротивлялась, не желая рушить стены кукольного дома, ведь ей некуда идти… Слышите? Читатель вынимает из шуршащей пачки тоненький платочек и… вытирает им приборы. Все куда проще и куда банальнее, как вареный рис. Жизнь честная и пресная, под стать Сатоко. Дело в том, что ее мать недавно родила. Четвертого ребенка. Сатоко - первая в этом ряду, поэтому ее рождение очередной сестры на свет не удивило, только озадачило. Ко всем обязанностям, хлопотам и недосыпам прибавились еще какие-то вопросы, поручения и упреки. «Она же девочка и будет помогать» - вот так звучало заклинание злой ведьмы над колыбелькой маленькой Сатоко. Она же будет помогать, не правда ли? Что в этом ненормального и злого? Большая семья - это же такое счастье! Такое счастье…

Ей было шесть, когда пришлось забросить кукол в долгий ящик и менять подгузники. Тогда же были пережиты ею первые бессонные ночи, обнажившие пасти в крике. Сатоко не лежала в своей комнате, свернувшись под пушистым пледом. Она плотней запахивала красненький халатик с драконом и сидела возле колыбели, чтобы взрослые могли поспать. «Надо всего лишь дать ей смесь и поменять подгузник, что тут сложного?!» - ругалась бабушка, которая приходила строго по выходным дням на три часа, чтобы наставить несмышленую Сатоко на путь истинный и беспощадный к маленьким лентяйкам. «В семье надо помогать! Тебя же завели - зачем, скажи, пожалуйста! Наверное, для помощи какой-то, а? Ты так не думаешь?» - спрашивала пожилая дама перед тем, как надеть красивый шарф из кашемира и отправиться с подругой в ресторан. Сатоко вежливо кивала и вдыхала резкий аромат сандаловых духов. На фоне вони, крика и усталости это впечатление было самым ярким за весь день. За все дни. Духи и шарф из кашемира были атрибутами иной, почти что невозможной жизни, где ели в ресторанах и ходили на концерты. Где медный отсвет солнца зажигал стекло и отзывался искрой в каждой луже. Где в дорогах, мало проторенных, заблудились звезды, указующие на ее судьбу.

Сатоко кое-как справлялась и с учебой, и с домашними обязанностями, и с ночной вахтой, но все это было чересчур даже для взрослой тети. Поэтому успехами родителей она не радовала и домой несла «посредственные» результаты. Из этого был сделан далеко идущий вывод: девочка амбиций не имеет, посему не стоит тратить деньги на ее развитие вне школы. Кружки, занятия и секции для тех, кто в чем-то проявил себя, а если человек избрал пассивную позицию и делать ничего не хочет, то бог ему судья, родители - не сэйдзи-ка и не дзайбацу. В этой оценке не было пренебрежения, лишь оценка факта. Сатоко станет замечательной женой и матерью, когда придет назначенное время, а пока поможет по хозяйству. Разве плохо? Для девушки даже лучше не иметь иллюзий о своем уме, чтобы потом не жаловаться и не чувствовать себя плененной материнским долгом. «Она хорошенькая, дайте срок, удачно выйдет замуж!» - говорила бабушка, благоухая пряными духами, от которых так кружилась голова.

Вскоре мама снова родила, и день сурка вошел в освоенную колею. Только теперь добавились потешки, сказки, игры с трехлетней девочкой, которая никак не помогала в хлопотах с младенцем, лишь мешала, перетягивая все внимание на себя. Начались болезни садика и новые ночные бдения, когда не знаешь, кто сильней нуждается в опеке: грудной малыш, гиперактивная сестренка или мама, у которой вечно голова болит и нет возможности подняться ночью. Сатоко осваивало Бусидо, начиная с принципа «Ю» (нет, это не то, что вы подумали, принцип «Ю» не имеет бранного трехбуквенного продолжения). Это доктрина стойкости и способности поступать правильно, преодолевая страх и слабость. Сатоко честно выполняла все, что требовали от нее родители. Это было ее проявление «Тюги» - верности своей семье и своему предназначению. В этом смысле девочка росла хорошим самураем, но плохим ребенком, потому что детства у нее не было.

Но было бы неверно утверждать, что ветви терна ей не натирали. Еще как! Если первые годы своего беззаветного служения Сатоко посвятила выживанию без рефлексии и невидимым слезам, то последующие, начиная с перехода к первой взрослости, она потратила на последовательное разрушение своей тюрьмы. Не бунт, конечно, а обструкция. Сатоко, вялая и неживая, саботировала все попытки сделать из себя домашнюю прислугу, трудящуюся за еду. У нее никогда не было сил ни на малые, ни на великие свершения (это правда). Она не выражала никаких желаний и потребностей (это ложь). Каждое действие - из-под палки, невпопад, не так, как надо. Пассивное сопротивление привело к ужесточению режима и ухудшению условий труда, зато дарило маленький кусочек личного пространства - пиратский остров контрабандной идентичности. На нем Сатоко доставалось мало развлечений, а те, что были, ей хотелось скрыть. Лишь книги были молчаливы, осторожны и незримы, их можно было спрятать где угодно и найти бесплатно. Сначала дома, на заросших пылью стеллажах. Потом в библиотеке, у приятельниц, в гостях, где интересная обложка сразу размывала представление об условностях: «Раз - и книга у тебя в кармане!». В рюкзачке было специально выделено отделение для таких поступков. Да ладно вам, кто хватится? Всего лишь книга, раз она прочитана, уже не вызывает интереса, который мог бы спровоцировать скандал и обвинение в краже. Вот так Сатоко в первый раз нарушила закон. Ее тело соответствовало преступлению: маленькое, невесомое, прозрачное, как будто его нет, и лишь чернила тонкой ниточкой обводят контур вымысла, видения, введения в человеческую жизнь.

Подобно сновидению, наше бодрствующее сознание проецирует на пустой экран ума формы, звуки, запахи и, самое главное - «я» и «другого», «хорошее» и «плохое». В буддийских текстах (например, в трактатах Нагарджуны или Шантидевы) проводится такая аналогия: ты видишь во сне дом, можешь ощущать его, бояться, что он рухнет, радоваться, что он есть. Во сне он абсолютно реален. Так и в жизни: мы страдаем из-за денег, отношений, статуса, не понимая, что это - всего лишь временные проекции нашего ума. Практик медитации учится видеть, что «дом во сне - это не настоящий дом». В жизни это означает прямое переживание анатмана (не-я) и шуньяты (пустоты). Человек осознает, что все феномены лишены независимого существования, и понимает: гнев, страх, привязанность возникают из мыслей, а не из внешних объектов. Сатоко нашла выход из своих печалей в состоянии Будды - полном пробуждении от сна сансары. Она училась видеть относительную реальность такой, какова она есть. Как иллюзорное проявление, лишённое страдания. Из первого знакомства с философией вытекала отстранённость этой тихой девочки, застрявшей, будто «Женщина в песках».

Так бы и шло, но этот разговор с учителем Сатоко вспоминала вечером в квартале Кабуке-Тё не ностальгии ради. В нем она увидела спустя два года точку отсчета, из которой раздалась во вне вся ее последующая жизнь, нарушившая все границы и стершая шершавым языком хорошие прибрежные поселки. Таким поселком окружающим казалась ее «смирная», «домашняя» природа. Скромный труд, отказ от суеты, честное лицо. После того урока Сатоко шла домой и на ходу застегивала серьги. Нужно успеть остановиться в живописном месте, где дома получше, и записать кружочек для Минато, который ждет. Остановившись, она расстегнула пуговки негнущимися пальцами, застывшими от страха: «Вдруг увидит кто?». Но так хотелось показать ему немного шеи, чтобы он почувствовал в губах искрящееся жжение, направленное на порозовевшую от взгляда кожу.