Велет: Сын пламени

Йоран коротко посмотрел на Рейма и невольно вспомнив трехлетнего забитого мальчика подумал, что тот и правда сильно изменился. Вымахал выше всех своих сверстников, лицо долговязого юноши покрылось рыжим пушком, а суровые выдающиеся скулы показывали, что теперь парень ближе к мужчине, чем к ребенку. Опустив глаза охотник вернулся к плавным движениям точильного камня по холодному лезвию и всё же ответил:

— Я уже рассказывал: на твою деревню напал калбей, — при упоминании монстра Рейм сжал кулак и резанул по заготовке сильнее, чем хотел, — выживших, кроме тебя, мы не нашли.

— Эта тварь… Калбей. Как думаешь, он правда напал на Вороний Холм из-за того, что ты привез меня?

— Глупости, — с гневом в голосе парировал Йоран, — от Лисьего Хутора до нас не так уж и далеко, монстр просто искал чем поживиться. А нам.., — он выдохнул и тон сменился на более мягкий, — нам просто не повезло.

— Не многие в деревне согласны с тобой.

— Плевать мне согласны они или нет, — спокойно ответил охотник, — люди в деревнях всегда были суеверны.

— Да, тут ты наверное прав. — Юноша качнул рыжей головой и взял новую заготовку для заточки. — Я вообще-то хотел спросить о другом.

— М? — снова отозвался мужчина удивленный, что разговор не окончен.

— Вы ведь похоронили всех жителей возле деревни?

— Сожгли, — подтвердил Йоран, — копать могилы было слишком долго.

— А ты их видел? Моих родителей?

Йоран снова поднял взгляд на Рейма и немного подумав покачал головой.

— Не уверен. Да и какая теперь разница?

— Не знаю, — смурное настроение Рейма становилось всё хуже, — наверное это и правда не важно.

На некоторое время в доме повисла густая тишина нарушаемая лишь звуками скребущего ветки ножа и скользящего каменного звона заточки.

— Целым остался только твой дом, — нарушил тишину Йоран, — возле дома лежала молодая пара. Огромных размеров парень — думаю, это был твой отец — выше и шире любого воина, какого я когда-нибудь видел. Мне трудно было представить, что за сила смогла его уложить. У него были такие же необычные и яркие волосы, как у тебя. Цвета зимнего заката. — Рейм уставился на своего наставника и замер, словно боясь пошевелиться, а Йоран продолжал. — Рядом с ним лежала девушка, совершенно обычная с виду, стройная. Я почти не разглядел ее лица, но даже так мне показалось, что она была необыкновенно красивой.

— А волосы?

— Волосы? — охотник задумался и посмотрел в раскрытое окно затянутое бычьим пузырем. — Длинные. И светлые. Золотые, как осенние листья в начале месяца вэйлет. — Он не обратил внимания, как лицо Рейма расплывается в удивлении. — Мы сожгли их вместе с остальными.

— А где… — юноша собирался задать следующий вопрос, но его прервал стук в дверь.

Йоран отворил проход в дом и Рейм увидел, что на крыльце стоит взрослая женщина. Ее темный волос уже тронула седина, а на плечах покоилась увесистая домотканая шаль расписанная изображениями оленей и деревьев. За ее спиной понуро с ноги на ногу переминался здоровенный детина, в котором Рейм узнал вчерашнего разбойника. Юный следопыт с удовольствием отметил красующийся синяк под глазом на лице Олиса и сильно распухшую челюсть с левой стороны.

— Доброго тебе утра, Йоран, — начала женщина, — не откажешь в паре слов для меня?

— Здравствуй, Кайса. Проходи.

Рейм был уверен, что мать Олиса пришла к Йорану за извинениями, но она довольно резко велела сыну остаться и ждать на улице.

— Я у тебя прощения просить пришла за своего пустоголового отрока. Мне как соседи поведали, что вчера было, я мигом вытащила его из под шкур и силком к тебе потащила.

— Пустое, — слегка растеряно начал Йоран, видимо он тоже ожидал другого, — я и сам погорячился. Кулака не сдержал.

— Поделом ему, — настойчиво продолжала Кайса, — он без отца совсем от рук отбился, еще и с этим обалдуем дружбу водит. Они давеча почти все запасы браги стащили из погреба, да Лойсс бы его за такое так отделал. В общем будет ему урок. К тому же, — женщина немного понизила голос и положила руку на грудь охотника, — я ведь помню, что ты для нас сделал, мы тебе жизнью обязаны, а Оли наслушался всякой чуши и надумал себе невесть чего. Ты знай, зла я на тебя не держу, а благодарна до конца жизни буду.

— Кайса, — тяжелая ладонь накрыла собой руку женщины, — вы мне ничем не обязаны. Всё что было уже прошло.

Глаза у женщины заблестели и она слегка наклонила голову.

— Спасибо тебе, Йоран, — темно-синие глаза Кайсы посмотрели на рыжего парня сидевшего возле окна и вернулись к охотнику, — ты главное помни, дурного я о вас ничего не думаю. И других стращаю, чтобы слухи глупые не распускали. И олуха этого научу. Ты уж будь уверен. Он кстати тоже не просто так пришел: прощенья просить будет.

Рейм недоверчиво поднял голову, но перехватив на себе взгляд Йорана продолжил свое занятие.

— Не стоит, — мирно проговорил бывший варт, — просто передай ему, что всё забыто. Пусть зла на меня тоже не держит.

После ухода нежданных гостей юноша не решился снова заговорить о своих родителях. По непонятным для него самого причинам Рейму не очень понравилось, что Йоран так легко всё простил и забыл, и парень даже чувствовал некоторую обиду за себя, хоть и осознавал, что особых причин для этого нет. Тем не менее он продолжал резкими движениями состругивать щепки с очередного деревянного сучка ощущая, как внутри нарастает яростное пламя гнева.

Через три недели, когда световой день стал заметно длиннее, а снег почти сошел на нет и превратился в одну из составляющих частей грязи, о недавнем конфликте в Вороньем Холме никто особо не вспоминал. Люди продолжали жить своей жизнью, а быт юного следопыта вернулся к привычной череде занятий. Хотя некоторое время его не покидало ощущение, что отношение в деревне к нему стало еще хуже, чем было. Особенно из-за разговора с налитом — местным старейшиной, который ничего не слушая назвал Рейма вспыльчивым мальчишкой и непрозрачно намекнул, что если не все, то как минимум большая часть бед в деревню приходит из-за него. В общем почти всё стало, как прежде.

Дурные сны так и не перестали преследовать юношу. Едва ли не каждую ночь он видел незнакомые ландшафты, золотые поля, жаркое летнее солнце и свою маму. Их общение в одном сне часто разнилось с общением в другом. То они весело бегали по полю, то обсуждали какие-то хозяйственные мелочи, то мама сама приносила еду и они устраивали свое скромное пиршество прямо посреди поля. Но в итоге все грезы прерывались одним и тем же: жутким пожаром.

Также часто, как о снах, Рейм вспоминал только о словах Йорана. Охотник видимо не придал значения своим словам, но он никогда раньше не упоминал, что дом Рейма, тот самый родной дом в Лисьем Хуторе, остался цел. Ведь он до сих пор стоит там, а Рейм, за все тринадцать лет, даже ни разу не подумал о том, чтобы к нему сходить. Разумеется, на то, чтобы найти что-то о себе или своем прошлом не было даже надежды. Но это ведь родной дом. Место, где он родился. Место, где жили его родители.

Подгоняемый своими мыслями юный следопыт, зная, что дорога займет почти целый день, и это только в одну сторону, вынашивал план тихого побега. Конечно, он может просто молча уйти, но к вечеру вернуться домой не успеет, а значит охотник пойдет в ночь по следам парнишки. Мало того, что так он подставит Йорана под опасность — Лисий Хутор лежит далеко за оградой из полыни, — так и времени на осмотр жилища и разваленной деревни совсем не останется. Нет. Нужно было не только тайком собрать провизию в путь, но и выдумать причину, чтобы Йоран не пошел за парнем по следу.

Меньше, чем через неделю юноше помогла удача. После растаявшего снега и недели дождей солнце наконец твердо закрепило свои позиции и осушило землю настолько, что по охотничьим тропам снова стало возможно ходить без опаски увязнуть в грязи по колено.

— Завтра я выхожу на охоту, — заговорил Йоран накануне вечером, — в окрестности Молчаливых Болот.

Улыбка едва не выдала довольного Рейма. Он сразу понял, что это тот самый шанс, которого он ждал. Йоран иногда покидал исхоженные угодья и на несколько дней отправлялся глубоко в лес, чтобы поохотиться на крупную дичь. Своего подопечного он не брал по двум основным причинам: во-первых юноша был слишком молод и неопытен; во-вторых заходить за мешочки с полынью, служащие невидимым забором опоясывающим всю округу деревни, было небезопасно. Нечестивые твари заполнившие леса в последние годы, крайне редко нападали на путников днем, казалось, им не приятно находиться в свете солнечных лучей. Однако ночью ситуация менялась в корне.

И всё же юный следопыт не мог нагнать на себя тень подозрений.

— Может в этот раз пойдем вместе? — ответил Рейм.

— Нет.

— Но я уже давно не маленький и охочусь вполне прилично. Мешаться точно не буду.

—Ты еще не ходил по болотам, — Йоран оглядел парня и решил, что маленьким его и правда назвать уже никак нельзя, — пока рано. Местность опасная, много трясин. Если буду постоянно следить за тобой, сам где-нибудь увязну.

Рейм слегка заволновался, когда заметил, как Йоран на полном серьезе рассматривает его в качестве напарника по охоте, поэтому получив отказ выдохнул с облегчением, не забыв при этом сделать расстроенный вид.

— К тому же это далеко от полыни, — снова начал говорить охотник, — не хочу, чтобы ты притащил на себе какого-нибудь барнакла или криксу.

— Ты ведь носишь полынь на поясе и твари к тебе не липнут, — юноша уже получил отказ и теперь зная упрямство Йорана спокойно продолжал безнадежно его уговаривать, — я тоже могу зайти к Ииде и хоть все карманы травой набить.

Охотник, проверяющий всё необходимое снаряжение для завтрашнего выхода, снова посмотрел на Рейма и немного задумался. "Неужто согласится" — с опаской подумал следопыт. На мгновение ему показалось, что весь план может рухнуть, как нагроможденные друг на друга склянки старой травницы.

— Вообще-то ты прав. Я в твоем возрасте уже дежурил на башнях у доброго кининга и вступал в схватки с дикими племенами, — взгляд бывшего варта ненадолго замер глядя в сторону печи за которой хранился его меч, словно он раздумывал не взять ли его с собой. — Но всё же сейчас погода не та. Так что давай подождем до лета.

Рейма полностью удовлетворил такой ответ. Мало того, что Йоран признал его достаточно взрослым и опытным, чтобы наконец-то взять его с собой на следующую большую охоту, так еще и угроза над планом посетить родной дом полностью рассеялась. Утром он выждет пару часов, которые потратит на сборы и отправится в Лисий Хутор.

Письмо

«Здравствуй, милая Буреглазка!

Прежде чем перейдешь к чтению сего послания, сними с пустельги кольцо старшей ветви и отпусти ее на волю. Не тревожься — птица та крепка и ловка, она знает пути ветров и помнит тропы, что ведут к родным местам, так что сумеет сыскать себе пропитание. Прошу тебя, родная, сделай это сей же час, не мешкая. Пусть птица унесет с собой часть тяжести, что легла на наши плечи.

Надеюсь, ты так и поступила. Теперь другая, не менее важная просьба: как прочтешь письмо, сожги его немедля. Не тяни с тем делом. Пламя должно поглотить каждую букву, каждый знак — так, чтобы ни единый обрывок не остался на земле. Боюсь, ныне мы не смеем довериться никому, кроме друг друга. Нынче слово может стать оружием, а письмо — приговором, потому молчание — наша единственная защита.

Если бы ты знала, как болит сердце мое, как ноет в груди, когда думаю о том, что встреча наша отложилась на долгие луны. Дни тянутся, словно зимние ночи, а сны мои полны образами тебя и остальных. Но состоится она лишь в том случае, ежели великие аспекты ниспошлют свою милость и позволят мне дожить до того светлого дня. Отвечать на это письмо не надобно — ты лишь навлечешь на себя опасность, куда большую, чем та, которой я сам подвергаю тебя. Но об этом позже. Сперва ты должна знать, зачем Великий князь Володар призвал меня и иных князей под свои стяги.

Когда Володар — славный властитель и глава правящей ветви Боровичей — созвал князей младших и старших ветвей, я решил, что над нашими землями вновь нависла угроза вторжения асварохов. Дума та казалась верной: в конце зимы у дикарей из Приволья объявился новый асвар. По слухам, в нем кипит молодая кровь самой Умай‑эне — аспекта ветра, гор и степей, которому они поклоняются. Лазутчики доносили, что сей юнец свершил невозможное: впервые за последние три сотни весен все кланы асварохов объединились и пошли за своим вождем единой ордой.

Потому, размышляя так, я, прибыв в столицу, ожидал — а может, и желал в глубине души — выступления на Триллиум. О, аспекты, как давно я не ходил в военные походы со своей дружиной в поисках славной сечи! По пути я часто вспоминал, как в молодости мы бились у Каменного Брода, как поднимали стяги над Североморском. Меч мой скучает по делу, а конь рвется в бой. Увы, явь оказалась куда суровее моих ожиданий.

Князь Володар, собрав под своими стягами дружину из множества доблестных воинов и витязей разных ветвей, и правда велел направиться на юг, о чем и было сказано на первом снеме, — в сторону Триллиума. Но, достигнув края Танцующего Хребта, воевода Боровичей приказал обогнуть Танцующий Хребет и идти дальше на юг. Так мы ступили на дружественные земли Морановых.

Еще на снеме мне показалось странным, что добрый князь Радамил не был призван. Ведь он всегда был почетным гостем у Боровичей, да они с Володаром, буквально, выросли бок о бок, делили хлеб и чашу, вместе охотились в Лесных угодьях. А теперь мы получили приказ выжечь эти прекрасные земли дотла. Неудивительно, что Великий князь не открыл истинной причины на снеме: половина из нас, уверяю тебя, включая меня, отказались бы от этого похода. Но когда мы дали свое слово — отступать стало некуда.

Первой пала Чайка. Я, милая моя Буреглазка, оказался в авангарде и, ведомый клятвой верности, данной много весен назад, был вынужден совершать такие дела, после которых мне стало страшно смотреть на свои руки. Пальцы, сжимавшие рукоять клинка, дрожали, а сердце сжималось от боли, что до сих пор разрывает его изнутри.

Жители прилежащего к границам поселения даже не сопротивлялись. Да и с чего бы? Борово знамя никогда не несло им угрозы — напротив, они, верно, решили, что мы ступаем на их земли по приглашению Морановых, как бывало не раз до этого. Дети бежали к нам с цветами, старики кланялись, принимая неожиданных, но всё равно желанных гостей. Нам были рады. Вот только… Мы получили приказ вырезать всех жителей до единого, а жилища и постройки сжигать дотла.

Боюсь, я никогда не смогу забыть лиц этих людей — пораженных удивлением и внезапно накатившим страхом. Женщины закрывали собой детей, старики простирали руки к небу, моля о пощаде, а добрые молодцы один за другим ложились под натиском наших мечей. Черное золото досыта напилось кровью в тот день.

Мы — под "мы" я разумею себя и глав других ветвей — долго сомневались в отданном приказе, пытались его оспорить. Я лично говорил с воеводой, взывал к его чести, напоминал о древних законах гостеприимства и братоубийств. Но всё было тщетно. Воевода, этот напыщенный индюк, не осмелившийся признать абсурдность приказов, послал гонца прямиком в столицу. Тот вернулся на удивление быстро — с пергаментом, скрепленным верховной печатью. Думаю, не стоит объяснять, что вскрыв его, мы лишь получили подтверждение истинной цели нашей кампании.

Переполненные смятением, терзаемые вопросами о чести и законности своих деяний, мы продолжили путь — поступь гиганта, именуемая Боровой дружиной. Копыта коней топтали цветы на полях, дым от сожженных домов застилал солнце, а ветер разносил пепел по земле, словно прах забытых предков.

Через несколько дней опустошающего похода по землям Моранов мы достигли стен городища. Не знаю, помнишь ли ты, как мы гостили в этом чудесном месте, но поверь моему слову: Моранск стал еще прекраснее. Изысканные постройки с удивительной резьбой на деревянных сводах, редкие, но величественные каменные сооружения, торговые площади и целые ярмарочные ряды с самыми необычными товарами со всего Миридара и даже из‑за моря. А какие там ремесленники! Да я таких умельцев за всю жизнь не встречал! Гончары создавали чаши, что переливались всеми цветами радуги, кузнецы ковали мечи, которые пели при взмахе, ткачихи ткали полотна тоньше паутины, ах как бы я хотел привезти вам хотя бы по одному этому изысканному платью.

И вот теперь всего этого нет. Город лежит в руинах, улицы залиты багровыми реками жизни невинных жителей, гул рынков сменила тишина смерти, а славные Радамил и Садко — четвертованы. Их останки были прибиты к вратам собственных роскошных палат. Я видел, как ветер шевелит пряди волос Радамила, как мухи садятся на его лицо. В тот миг мне показалось, что сама земля стонет от боли, а духи предков плачут по всем нам из Нави.

Ты должна знать, Буреглазка, что в этом побоище я не участвовал. Конечно, я не ищу себе оправданий и тем более прощения, но всё же в сердце моем теплится надежда, что к концу этого письма ты меня не возненавидишь. Из‑за того, что Ратиборцевы, Ткачи и наша ветвь держались впереди основного войска, Боров князь велел нам выступить в роли приветственного отряда. Хитрый лис, ведомый подлыми намерениями! Удивительно, как в его молодой голове мог родиться такой коварный план захвата. Как только мы получили указание, мне стало ясно, для чего нужно было убивать каждого жителя. Володар не хотел, чтобы Моранск знал о нашем приближении, а ветер словно послушный пес, сдувал дым от пожаров в сторону гор.

Я сам стоял у ворот городища и говорил от лица Боровичей. Из моих уст вылетала наглая ложь. Я уверял жителей, что мы пришли с миром, что Володар вскоре прибудет для празднования, что нас ждут пир и радость. Пусть великая Мара заберет мою душу в Навь за то, что я не предупредил местных о надвигающейся опасности. Наверное, в тот миг я просто струсил. А может, что еще хуже, слепо верил в праведность своих деяний. Старый наивный дурак — вот кто я.

За добросовестное выполнение поручения, в котором мы убедили Моранск не закрывать ворота, дожидаясь появления в гости Его Светлости, нас направили на лучший постоялый двор в округе. Ты даже представить себе не можешь, с какой тяжестью на душе я принимал гостеприимство этих добрых людей, с каким стыдом в сердце отвечал на их улыбки и вкушал угощения. Хлеб казался мне пеплом, мед — горьким, а пряное пиво — прокисшим молоком. Я видел, как хозяйка дома, полная женщина с добрыми глазами, хлопотала у очага, как ее дочь подавала нам чаши. И знал, что не позднее, чем наступит вечерний час рыси, их дом сгорит, а они отправятся к предкам.

Как бы то ни было, худшее оставалось впереди. Да‑да, милая моя, оказалось, что разорение мирных земель — это только начало. Начало конца.

Спустя несколько недель, когда мы оставили остатки Моранска во власти этого бездушного дуболома Батура Яроча и вернулись в столицу, Володар не только отказался объяснять причины совершенных нами зверств, но и собрал новый снем, на который меня изволили не приглашать. Можно подумать, у меня нет своих глаз и ушей! Мои люди доносят, что в княжеских палатах идут тайные переговоры, что гонцы скачут во все концы земель, что кузнецы день и ночь куют оружие. И вот сегодня утром я узнал самое страшное: стяги снова будут созваны в ближайшее время, чтобы выступить на север. На наш север. Для присмотра и защиты от вольных кланов, как говорится в донесении. Можно подумать, я в это поверю!

Скорее всего, когда ты читаешь это письмо, княжеская рать уже вовсю готовится к новому походу. Наверняка, милая, ты уже осознала, что Володар лишился рассудка. Или, что еще страшнее, в нем заговорила иная воля — темная, древняя, что спит в крови правителей и пробуждается в час опьянения властью. Но пока на его стороне старшие ветви и вся дружина Боровых Земель вместе с призванными князьями, мы не сможем ничего ответить. По крайней мере открыто.

Теперь, дорогая Буреглазка, будь очень внимательно — и запомни каждое слово. Как только прочтешь последнюю строку и сожжешь письмо, сходи к нашему излюбленному месту за большим двором. Помнишь, как мы играли в «Ласточки на югу»? Нет сомнений, что ты всё помнишь. Там ты найдешь то, что укажет тебе дорогу.

Находясь в пути навести давнюю подругу — ту самую, что любит сказки про аспидов и драконов. Она поможет тебе обернуться в бабочку, и с ней вы еще раз сыграете в «Ласточек на югу». Ее род из тех, кто помнит древние пути между пределами, кто умеет прятать следы от чужих глаз и вести по тропам, что не видны обычным людям.

А теперь самое важное: оказавшись на клыках вепря, беги в сторону звезды, что закрывает собой пламя.

Не смею надеяться, что ты простишь меня за ту опасность, которой подвергаю тебя. Но, боюсь, у нас нет выбора. Молю тебя: сделай всё точно по моим указаниям и спаси наш дом. Спаси нас всех. Да пребудут с тобой великие аспекты Прави, да хранят тебя духи предков, да укажет тебе путь звезда черной зари.

Очень по тебе скучаю. Каждую ночь вижу тебя во сне: то ты смеешься у реки, то плетешь венок из полевых цветов, то смотришь на меня своими ясными глазами — самыми красивыми глазами по всей Яви. Эти образы дают мне силы идти дальше, не сломаться под тяжестью вины и не пасть духом.

Обнимаю сердцем, укрываю душой.»


Толстые пальцы лысого мужчины аккуратно свернули письмо и скрепили его новой печатью поверх сломанной старой. Затем он достал кусочек мяса из железной шкатулки и любезно скормил его красивой пустельге. Пока она была занята заглатыванием аппетитного кусочка, мужчина приладил письмо к птичьей лапке, а затем подошел к окну и подбросил птицу вверх. Пустельга коротко вскрикнула и, поймав поток холодного воздуха, скрылась в сумерках.

— Лети, почтарка, — прохрипел он, потирая руки о край кафтана, — лети к своей Буреглазке.

— Отдать приказ следовать за птицей? — раздался молодой голос юноши стоящего у дверей.

— Нет, не нужно, — не оборачиваясь ответил мужчина, — я уже знаю куда она полетит.

Горечь на Лисьей Тропе

Распрощавшись с Йораном, юный следопыт почти сразу приступил к сборам. Облачившись в длинную льняную рубаху, Рейм приладил нож к привычному месту на бедре, натянул шерстяную тунику с широкими рукавами и накинул на плечи старый дорожный плащ с металлической фибулой на правом плече. В заплечную сумку он сунул несколько черствых сухарей, краюху хлеба, немного вяленого мяса из подвальных запасов, а также горсть, оставшихся с осени, прогоркших орехов.

На Лисью Тропу следопыт вышел, сделав петлю через опушку. На это у него было сразу две причины: избежать случайной встречи с наставником, если тот, обнаружив, что забыл что-то важное, решит вернуться домой; и найти свою самую близкую подругу — Вайду. Всё-таки надежнее и приятнее компании не сыскать.

Лиса-переросток, довольно быстро откликнулась на знакомую трель. По своему обычаю она радостно поприветствовала Рейма, уложив его на землю и изваляв в куче грязной прошлогодней хвои так беспощадно, что юноша еще целый час выковыривал из копны рыжих волос застрявшие там омертвевшие хвоинки. Самой же снежелисе оказалось вполне достаточно встряхнуть своим величественным, изящным телом, чтобы грязь, словно метательные дротики, разлетелась в разные стороны.

Пройдя по мосту через Грядку Рейм вместе с Вайдой покинули пределы полыни. Треть пути осталась за плечами и впереди ждали только лес, холмы и Лисья Тропа. Юноша немного прошелся вдоль берега и сделав большой глоток воды из бурдюка присел на корточки, чтобы наполнить его холодной водой из бурной речки, стекающей с далеких гор. Пока вода заполняла переносной сосуд для утоления жажды, Рейм немного огляделся. На илистом берегу, в паре локтей от себя, он заметил следы. Такие обычно оставляют гуси, утки или другие плавающие птицы, только эти были в несколько раз больше самого крупного селезня.

— Топилец что ли? — следопыт, не ожидая какого-то ответа, обратился к Вайде, которая мирно лакала воду прямо из речки. — Не знал, что они водятся так близко к деревне.

Закончив с набором воды парочка вернулась к мосту ведущему на дорогу к Хутору и Рейм ненадолго остановился, чтобы оглянуться назад. Никого не было. Только пустая дорога и мирно покачивающиеся от ветра деревья. Солнце стояло уже высоко, поэтому отбросив свои раздумья юноша вдохнул сладкий запах хвои и чистого воздуха, и отправился дальше.

Путь до Лисьего Хутора занял больше времени, чем рассчитывал Рейм, поэтому к разрушенной деревне пара необычных друзей приближалась уже в потемках. Видимо заранее подумав о предстоящей возможности преодолевать часть дороги в темноте, следопыт взял с собой один из домашних светильников и ловко орудуя огнивом, зажег жировую свечу в деревянной коробочке, тем самым осветив себе дальнейший путь. Вайда, которая то и дело куда-то убегала, за пару верст до приближения к цели похода стала держаться недалеко от Рейма, но с возмущенным фырканьем и недоверчивым взглядом отшатнулась от вспыхнувшего освещения. Впрочем привыкла она довольно быстро и ее взгляд, также, как и взгляд юноши сосредоточился на удручающем зрелище.