Дописанная книга

– Улыбнулась? – эхом повторил Ник.

– Да. Только улыбка у неё была нехорошая. Чужая. Будто не она улыбается, а кто-то другой её лицом. Будто маску надели, а под маской – пустота. И сказала она мне голосом, в котором не было жизни: «Мне ничего не нужно. У меня есть всё. У меня есть вечность. У меня есть он». И пошла дальше. В ту сторону, – старик махнул рукой в темноту коридора, ведущего в глубь здания, туда, где, по словам Кэтрин, находилась комната 217.

– Когда это было? – выдохнул Ник, чувствуя, как внутри закипает отчаянная надежда. Если Луиза была жива в начале девяностых, значит, есть шанс, что она жива и сейчас. Что он не опоздал на пятнадцать лет.

– Давно, – старик пожал плечами. – Время здесь плохо чувствуется. Может, год назад. Может, десять. Может, вчера. Я же говорю – в отеле время течёт иначе. Особенно для тех, кто… остаётся. Для тех, кого он забрал.

– Она была одна? – Ник шагнул к старику, почти нависая над ним. – Вы не видели с ней никого? Мужчину? Высокого, с седыми висками, с пустыми глазами?

– Хозяина? – старик криво усмехнулся. – Хозяина я не видел в тот день. Он редко показывается, когда в отеле гости. У него свои дела, свои комнаты, свои зеркала. Но я чувствовал его. Он всегда рядом, даже когда его нет. Воздух становится другим – тяжёлым, холодным. И зеркала начинают жить своей жизнью.

Он замолчал и, тяжело ступая, опираясь свободной рукой о стену, направился к лестнице, ведущей в подвал. У первой ступеньки обернулся, и свет его фонаря упал на лицо Ника, выхватив из темноты его бледные щёки, лихорадочно блестящие глаза.

– Уходите, молодой человек. Пока не стемнело. Ночью здесь начинается жизнь. Та, что вам не понравится. Та, от которой можно не проснуться. Или проснуться уже не здесь, а там, – он кивнул в сторону зеркал. – И запомните: комнаты 217 не существует. Ищите что-то другое. Или не ищите ничего. Так безопаснее. Для вас. Для неё. Для всех.

Он исчез в темноте подвала, и через мгновение свет его фонаря погас, будто его поглотила бездна. Остался только запах сырости, пыли и той сладковатой, приторной смерти, которая, казалось, пропитала каждый кирпич этого проклятого места.

Ник постоял минуту, собираясь с мыслями. Потом, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, более сильному, чем страх, решительно направился к лестнице, ведущей на второй этаж. Если комната 217 существовала когда-то, он должен был увидеть место, где она находилась. Должен был попытаться найти хоть какой-то след. Хоть какую-то зацепку.

Ступени лестницы скрипели и стонали под его ногами, и каждый звук гулким, многократным эхом разносился по пустому зданию, отражаясь от стен, от потолка, от бесчисленных зеркал. Ему казалось, что отель дышит, что он прислушивается к его шагам, что он ждёт, что он готовится.

На втором этаже коридор был завален обломками штукатурки, кусками досок, ржавой арматурой и какими-то тряпками, превратившимися в труху. Часть потолка действительно обрушилась, открывая взгляду чёрные, зияющие провалы чердачных перекрытий, откуда тянуло холодом и запахом плесени, более сильным, чем внизу. Влажный, тяжёлый воздух здесь, казалось, можно было резать ножом. От него кружилась голова и подкатывала тошнота.

Ник осторожно пробирался вдоль стены, перешагивая через обломки, придерживаясь за шершавую поверхность, покрытую пятнами сырости и какими-то чёрными, похожими на плесень, разводами. Он сверялся с планом в дневнике, водя пальцем по пожелтевшей бумаге.

Номера на дверях давно стёрлись, краска облупилась, многие двери были сорваны с петель или заколочены крест-накрест досками, почерневшими от времени. В некоторых проёмах зияла пустота – дверь просто исчезла, оставив после себя только прямоугольник тьмы.

Он насчитал 205, 207, 209… Дальше нумерация сбивалась окончательно. В одном месте дверь была, но перед ней высилась гора мусора, перегораживающая проход полностью. Пришлось обходить через какую-то подсобку, заваленную старыми матрасами и ржавыми вёдрами.

Он уже хотел повернуть назад, решив, что старик прав и пройти дальше невозможно, когда краем глаза заметил нечто странное.

В самом конце коридора, там, где, согласно плану, и должна была находиться комната 217, обломки лежали как-то иначе. Они не перегораживали проход хаотичной грудой, а словно *обрамляли* его, создавая подобие арки, ведущей в никуда. Крупные куски штукатурки и балки были аккуратно, почти ритуально сложены по бокам, освобождая узкий проход.

А за аркой было пустое пространство.

Не стена. Не дверь. Не комната. А просто пустота. Чёрная, непроницаемая, густая, как смола. Она не отражала свет, не отбрасывала тени. Она просто была – провал в реальности, дыра в ткани мироздания.

Ник сделал шаг в ту сторону. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно во всём отеле, во всех его бесчисленных комнатах, во всех его зеркальных коридорах. Он протянул руку, пытаясь нащупать преграду, стену, хоть что-то, что отделяло бы этот мир от того, чёрного.

Пальцы встретили пустоту. И холод.

Не тот холод, что бывает в сырых подвалах или на зимнем ветру. Другой. Глубинный, космический, пробирающий не до костей, а до самой души. Холод, от которого замерзают мысли и останавливается время.

Из этой черноты донёсся звук.

Тихий, едва уловимый, но отчётливый в мёртвой тишине пустого отеля. Сначала Ник подумал, что ему показалось, что это играет переутомлённое воображение. Но звук повторился. И ещё раз.

Шелест бумаги. Страниц, переворачиваемых невидимой рукой.

Или плач. Тонкий, высокий, похожий на звук, который издают ветки, царапающие стекло во время бури. Только здесь не было веток. И стёкол тоже не было – только пустота.

Или тихий, сдавленный смех. Тот самый, о котором писала Кэтрин. Тот, от которого у неё стыла кровь в жилах. Смех, в котором не было радости, только бесконечная, извращённая насмешка над всем человеческим, над самой жизнью.

– Луиза? – позвал Ник, и его голос провалился в эту черноту, не встретив эха, не отразившись от стен. Просто исчез, растворился, будто его и не было.

Ответа не было. Только тишина, плотная, как вата, закладывающая уши. И чувство, что из темноты на него смотрят. Много пар глаз. Много душ, запертых в этом не-месте, в этой не-комнате.

Ник отшатнулся. Ноги подкосились, он едва не упал, схватившись за какой-то торчащий из стены ржавый крюк. Рукав куртки за что-то зацепился и с противным треском порвался. Но он не чувствовал боли, не замечал холода. Только этот первобытный, животный ужас, который парализует волю и заставляет бежать, не разбирая дороги.

Он не был трусом. Он провёл пятнадцать лет в тюрьме, где каждый день был борьбой за выживание. Он видел смерть, видел отчаяние, видел насилие во всех его проявлениях. Он выдержал допросы, издевательства сокамерников, предательство тех, кого считал друзьями. Но этот чёрный провал, это место, где когда-то была комната 217, вызывало в нём ужас, не поддающийся рациональному объяснению. Ужас перед неизведанным, перед тем, что не должно существовать, перед тем, что находится за гранью человеческого понимания.

Он развернулся и, не оглядываясь, почти побежал обратно по коридору, перепрыгивая через обломки, спотыкаясь, падая, поднимаясь и снова бежа. Цеплялся руками за стены, сдирая кожу в кровь. Слышал собственное дыхание, вырывающееся из груди со свистом и хрипом.

Лестница. Ступени, которые, казалось, пытались ухватить его за ноги, задержать, не пустить. Вестибюль с его бесконечными зеркалами, в которых мелькали тени, не принадлежащие этому миру. Входная дверь, которая, показалось, стала тяжелее, будто кто-то держал её с той стороны.

Ник вывалился на улицу, споткнулся о порог и упал на колени прямо в грязь, в лужу, в которой отражалось серое, равнодушное небо.

Холодный, мокрый воздух ударил в лицо, в лёгкие, отрезвляя, возвращая к реальности. Дождь хлестал по щекам, смешиваясь с выступившим на лбу холодным потом, с кровью из разбитой губы. Ник стоял на четвереньках, согнувшись, тяжело дыша, и смотрел, как капли дождя падают в лужу, разбивая отражение отеля на тысячи мелких осколков.

Перед глазами всё ещё стояла эта чернота. В ушах всё ещё звучал этот смех. По коже всё ещё бежали мурашки от того холода, который он ощутил там, на границе двух миров.

Он обернулся на отель.

Тот стоял на прежнем месте – мрачный, застывший, равнодушный к его страху, к его боли, к его надежде. В одном из окон второго этажа, в том самом конце коридора, где он только что видел чёрный провал, на мгновение зажёгся и погас слабый, желтоватый огонёк. Словно кто-то прошёл со свечой. Или фонарём. Или просто призрак напомнил о своём существовании.

Ник поднялся на ноги, шатаясь, чувствуя, как дрожат колени и руки. Грязь противно чавкала под подошвами. Он вытер лицо рукавом, размазывая кровь и грязь, и глубоко вздохнул, пытаясь унять дрожь.

Руки дрожали, но в голове, сквозь туман ужаса, сквозь адреналиновую бурю, прорезалась ясная, холодная, кристально чистая мысль: Луиза там. За этой чернотой. В этой не-комнате. Живая или мёртвая – она там. И старик был прав – комната 217 действительно существует. Только вход в неё открывается не всем и не всегда. И не через дверь.

Он достал дневник из внутреннего кармана, дрожащими пальцами нашёл последнюю запись Кэтрин, ту, что была сделана за день до её загадочной смерти. Бумага была влажной от дождя, чернила расплывались, но строки, которые он уже знал наизусть, читались отчётливо:

«Он хранит их там – всех, кого забрал. В зеркалах. Я видела их. Они стоят там, за стеклом, и смотрят. Ждут. Надеются. Молчат. И единственный способ победить его – найти главное зеркало. То, которое не отражает, а забирает. То, которое является дверью. Оно где-то в отеле. В комнате без номера. Там, где всё началось. Там, где кончается реальность и начинается зазеркалье».

Ник посмотрел на отель. На его тёмные, слепые окна. На тусклые отблески уходящего дня в витражах вестибюля. На бесконечные отражения, которые, казалось, мерцали в глубине каждого стекла.

Луиза была там. По ту сторону зеркала.

И он знал, у кого спросить, как пройти через него. Как войти в комнату, которой не существует, и выйти оттуда с ней.

Элизабет Стерлинг.

Бывшая хозяйка отеля. Женщина с ледяными глазами, которая выдала Луизе ключ от номера 217 в 1990 году. Которая, по словам Люси Фурнье, знала всё, но боялась сказать. Которая, если верить слухам, доживала свои дни где-то в Лондоне, в полном забвении, забытая всеми, кроме своей совести.

Он должен был найти её. Должен был заставить её говорить. Должен был узнать, где находится главное зеркало Константина и как войти в него, чтобы вернуть Луизу.

Ник спрятал дневник, поправил порванный рукав и, не оглядываясь больше, пошёл прочь от «Амбер Отеля». К машине. К городу. К новому плану. К новой надежде.

Он не знал, жива ли Элизабет. Не знал, захочет ли она говорить. Не знал, успеет ли он, пока Константин не почувствовал угрозу и не спрятал свои «экспонаты» ещё глубже.

Но он знал одно: он вернётся. Вернётся в это проклятое место, к этому чёрному провалу, к этому зеркальному лабиринту. И вытащит Луизу, чего бы это ни стоило. Даже если придётся разбить все зеркала в этом доме. Даже если придётся самому войти в зазеркалье и остаться там навсегда.

За его спиной «Амбер Отель» молчал, укутанный туманом. Ждал. Терпеливо, как умеют ждать только старые дома с тёмной историей.

В одном из окон второго этажа снова мелькнул свет. И погас.

Глава 5

Предупреждение

Отель остался позади, но Ник не мог избавиться от ощущения, что за ним наблюдают. Даже когда машина выехала на шоссе, даже когда в зеркале заднего вида исчезли последние очертания пустыря, чувство чужого взгляда не отпускало. Оно въелось в кожу, засело в затылке, пульсировало где-то между позвонков, отдаваясь глухой, ноющей болью в основании черепа. Каждые несколько секунд он непроизвольно вскидывал глаза к зеркалу заднего вида, ожидая увидеть там чью-то фигуру, чьи-то глаза, чью-то улыбку. Но за стеклом были только мокрые дороги, серое небо и бесконечный поток машин, спешащих по своим делам в этот промозглый лондонский вечер.

Таксист – новый, не тот, что вёз его утром, – поглядывал в зеркало с беспокойством, но вопросов не задавал. Это был мужчина лет пятидесяти, с усталым лицом и глубокими морщинами вокруг глаз, какие бывают у людей, которые слишком много времени проводят за рулём. Его руки лежали на руле спокойно, уверенно, но Ник заметил, как он несколько раз сжал пальцы, когда пассажир резко обернулся, чтобы посмотреть на что-то за окном. Радио играло тихо, какой-то бесконечный разговор о погоде и пробках, ведущие обсуждали циклоны и атмосферные фронты, и их голоса казались Нику неестественно бодрыми, почти издевательскими в своей обыденности. Обычный Лондон. Обычный день. Только для Ника он перестал быть обычным с того момента, как он переступил порог «Амбер Отеля».

Всю обратную дорогу он молчал, вжавшись в сиденье, сжимая в кармане куртки дневник Кэтрин. Пальцы то и дело нащупывали шершавую обложку, поглаживали потёртые углы, проверяли, на месте ли закладка со страницей плана. Это движение стало для него почти ритуальным – касаться дневника, убеждаться, что он не исчез, не растворился в воздухе, как та комната в конце коридора. В голове роились обрывки мыслей, кусочки фраз, отрывки увиденного и услышанного. Чёрный провал на месте комнаты 217. Свет в окне, зажегшийся и погасший. Голос старика-садовника, сказавший: «Она улыбнулась чужой улыбкой». Он прокручивал эти образы снова и снова, пытаясь вычленить из них хоть какую-то зацепку, хоть какую-то деталь, которая могла бы подсказать следующий шаг.

Вернувшись в свою съёмную комнату в Кентиш-Тауне, Ник первым делом запер дверь на все замки. Их было два – старый, ещё викторианских времён, с массивной латунной защёлкой, и новый, поставленный уже в этом веке, хромированный, блестящий, чужеродный среди облупившейся краски и потрескавшейся штукатурки. Он провернул оба ключа, накинул цепочку – тонкую, ненадёжную, но всё же какую-никакую преграду – и только тогда позволил себе выдохнуть.

Комната была тесной, с низким потолком и единственным окном, выходящим на кирпичную стену соседнего дома. Обои, покрытые пятнами сырости, местами отставали от стен, обнажая старую штукатурку с едва различимыми газетными строчками, наклеенными, наверное, ещё в шестидесятых. Мебель была скудной – узкая кровать, застеленная серым казённым одеялом, платяной шкаф с покосившейся дверцей, письменный стол, на котором стоял старый телевизор с кинескопом и выпуклым, мутноватым экраном. В углу примостилась тумбочка с керамической раковиной и мутным зеркальцем над ней. В этом зеркальце Ник мельком увидел своё отражение – бледное, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами, с губами, потрескавшимися от напряжения и сухости.

Он подошёл к столу, достал из внутреннего кармана дневник, бережно, как святыню, положил его на выцветшую клеёнчатую скатерть. Раскрыл на странице с планом, вгляделся в крестик, нарисованный карандашом дрожащей рукой Кэтрин. 217. Комната, которой не существует. Место, где, по словам старухи на остановке, по словам старика-садовника, по словам Элизабет Стерлинг, Константин замуровал свою самую ценную коллекцию. Или то, что от неё осталось.

Потом достал видеокассету. Ту самую, что дала Маргарет в букинистическом магазине на Черинг-Кросс. С надписью «Луизе» на потёртом, выцветшем футляре. Футляр был пластиковым, с трещиной на углу, и Ник провёл пальцем по этой трещине, чувствуя, как сердце начинает биться чаще. Сколько лет эта кассета пролежала в ящике стола у Маргарет? Пятнадцать? Двадцать? Сколько раз Маргарет брала её в руки, разглядывала надпись, но так и не решилась вставить в видеомагнитофон, не решилась узнать, что сказала её погибшая подруга той, кого уже не было?

Он подошёл к телевизору, стоящему в углу на низкой тумбе из ДСП с облупившимися краями. Телевизор был старым, ещё с кинескопом, с выпуклым экраном и выдвижными ручками настройки, покрытыми слоем пыли. Таким же, наверное, пользовалась его бабушка, чтобы смотреть новости о войне в Фолклендах. Ник вставил кассету в приёмник – механизм зажужжал, заскрежетал, застонал, словно просыпаясь после долгого, очень долгого сна. Нажал кнопку воспроизведения.

Экран зашипел. Сначала ничего не было – только серая, мерцающая пелена, белые полосы, бегущие сверху вниз, и тот самый шипящий, трескучий звук, который Ник не слышал с тех пор, как в последний раз смотрел видео в их старой квартире на Хайгейт-роуд. Плёнка была старой, записанной, видимо, на самое дешёвое оборудование, может быть, даже на бытовую камеру, которую можно было купить в любом универмаге в конце восьмидесятых. Ник прибавил громкость, пытаясь разобрать хоть что-то сквозь шипение и треск.

Появилось изображение. Нечёткое, дрожащее, с полосами помех, но разобрать можно было.

Луиза.

Молодая, какой он её помнил. Лет двадцати пяти, с длинными тёмными волосами, собранными в небрежный пучок на затылке, с большими, чуть удивлёнными глазами, которые смотрели прямо в объектив с той особенной, немного испуганной решимостью, которая была ей так свойственна. Она сидела в кресле – Ник узнал его, это было то самое кресло из её квартиры на Хайгейт-роуд, старый, продавленный, обитый тканью цвета выцветшей розы, в котором она любила сидеть по вечерам с книгой или блокнотом. В руках она держала книгу – он не мог разобрать название, плёнка была слишком старой. Она смотрела прямо в объектив, улыбалась. Живая. Настоящая. Не призрак из зазеркалья.

– Луиза Браун, – сказала она, и голос её звучал ровно, спокойно, без тех эмоций, которые обычно сопровождают признания или прощания. Будто она читала с листа, будто репетировала речь, которую должна была произнести много раз. – Если вы это смотрите, значит, меня уже нет. Или я там, откуда не возвращаются. Не ищите меня. Не пытайтесь меня спасти. Я сделала свой выбор. Я заплатила свою цену. Не платите свою.

Запись прервалась. Экран снова зашипел. Белые полосы побежали вверх, вниз, смешиваясь в хаотичный узор, который, казалось, складывался в какие-то смутные, неуловимые очертания – лица? здания? цифры 217? – и тут же рассыпался.

Ник сидел, не в силах пошевелиться. Руки, лежащие на коленях, дрожали. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая шипение телевизора. Перед глазами всё ещё стояло её лицо – живое, настоящее, улыбающееся. Она была здесь. В этой комнате. В этом кресле. Говорила эти слова. И он смотрит на неё спустя пятнадцать лет, и ничего не может изменить, ничего не может сказать в ответ.

Изображение вернулось. Та же комната, но свет другой – вечерний, сумеречный, с длинными тенями, падающими от мебели на пол. Лампы на столе, кажется, не горели, и единственным источником света было окно, за которым угадывался серый, дождливый лондонский вечер. Луиза сидела в том же кресле, но выглядела иначе. Бледнее. Старше. Под глазами залегли тени, такие глубокие, что казались синяками. Губы потрескались, волосы растрёпаны, на плечи накинут старый, выцветший плед – тот самый, в который она куталась по вечерам, когда работа над книгой затягивалась далеко за полночь. В руках – не книга, а блокнот, тот самый, в котором она делала заметки для романов, тот самый, который он видел у него сотни раз. Она нервно листала его, переворачивая страницы, и листы шуршали в тишине комнаты, создавая тот самый звук, который Ник слышал в чёрном провале на месте комнаты 217.

– Я знаю, что он делает, – сказала она, и голос её дрожал, срывался, будто каждое слово давалось с трудом. – Он собирает нас. Как марки. Как монеты. Как бабочек под стеклом. Мы пишем ему книги. Мы создаём для него миры. А когда талант иссякает, когда мы становимся пустыми, когда внутри не остаётся ничего, кроме страха и отчаяния… он забирает нас. Не тела. Души. Мы остаёмся там. В зеркалах. В комнате 217. Вместе с теми, кто был до нас. И теми, кто будет после. Мы смотрим на мир из-за стекла и ждём. Ждём, когда кто-то придёт и освободит нас. Но никто не приходит. Никто не может прийти. Потому что, чтобы войти туда, нужно стать таким же, как он.

Запись оборвалась. Опять шипение. Опять белые полосы. Изображение плыло, искажалось, превращалось в кашу из пикселей и звуковых помех, сквозь которые пробивались обрывки слов, неразборчивые, как язык сновидений.

Ник вскочил, подбежал к телевизору, принялся крутить ручки настройки, пытаясь поймать сигнал, удержать изображение, не дать ему исчезнуть. Пальцы скользили по гладкому пластику, нащупывали знакомые выступы, поворачивали, крутили, пытались нащупать ту самую точку, где картинка становится чёткой. Бесполезно. Плёнка была повреждена – может быть, временем, может быть, неправильным хранением, может быть, тем, кто не хотел, чтобы эти слова были услышаны. Экран снова зашипел, пошли полосы, а потом изображение пропало совсем, оставив только серую, мерцающую пустоту и тот самый шипящий, трескучий звук, который, казалось, Ник будет слышать всю оставшуюся жизнь.

Он выключил телевизор и долго сидел в тишине, глядя на чёрный, безжизненный экран. В комнате было темно – сумерки сгустились, превратившись в ночь, и только тусклый свет уличного фонаря пробивался сквозь щель в шторе, ложась на пол узкой, дрожащей полоской. Ник смотрел в эту полоску, на пылинки, танцующие в ней, и думал о том, что Луиза знала. Знала, что с ней сделают. Знала, что она станет частью коллекции. Знала, что будет смотреть на мир из-за стекла, из того самого чёрного провала, который он видел сегодня. И всё равно пошла. Или её заставили? Или у неё не было выбора? Или она думала, что сможет победить, что сможет вырваться, что сможет спасти тех, кто был до неё? Как и он сейчас.

Он лёг, не раздеваясь, накрылся тем самым старым, колючим одеялом, которое пахло пылью и чем-то ещё – может быть, дешёвым стиральным порошком, может быть, чужими жизнями, которые жили в этой комнате до него. Закрыл глаза, но сон не шёл. Перед глазами всё ещё стояло её лицо – живое, улыбающееся на первой записи и бледное, испуганное на второй. Голос, говорящий: «Не ищите меня». И другой голос, шепчущий: «Ждём, когда кто-то придёт». Они противоречили друг другу, и он не знал, какому из них верить. Или верить обоим.

Ночь тянулась бесконечно. Каждый скрип старого дома, каждый шорох за стеной, каждый удар капель дождя по подоконнику заставлял его вздрагивать и вглядываться в темноту, ожидая увидеть там что-то, что не должно существовать в реальном мире. Несколько раз ему казалось, что кто-то ходит по коридору – медленные, тяжёлые шаги, которые замирали прямо у его двери, а потом шли дальше, в никуда, растворяясь в тишине. Он вставал, подходил к двери, прижимался ухом к холодному дереву, но слышал только собственное сердцебиение и редкие, далёкие звуки ночного Лондона.

Под утро он забылся тяжёлым, липким сном, полным обрывков кошмаров. Ему снился отель, зеркала, бесконечные коридоры из отражений, в которых он бродил, ища выход, и всё время натыкался на дверь с цифрой 217, которая открывалась в пустоту. Ему снилась Луиза, стоящая по ту сторону стекла и смотрящая на него пустыми, чужими глазами. Ему снилась женщина в белом платье, которая шла по коридору и улыбалась его улыбкой.

Проснулся он от резкого, пронзительного звука. Сначала не понял, что это, – несколько секунд лежал, вглядываясь в серый потолок, пытаясь отделить реальность от остатков кошмара. Потом узнал. Телефон. Стационарный, тот, что стоял в прихожей на низком столике, покрытом слоем пыли, тот самый, который за всё время его пребывания здесь не звонил ни разу.

Он поднялся, прошёл босиком по холодному линолеуму, который лип к ступням, нащупал в темноте трубку. Рычаг был холодным, металлическим, и Ник на секунду замер, прежде чем поднести её к уху.

– Алло? – голос его прозвучал хрипло, сонно, чуждо.

– Мистер Хитклиф? – Голос в трубке был женский, незнакомый, с хрипотцой и каким-то странным, тягучим акцентом, который Ник не мог определить. В нём слышались нотки чего-то восточноевропейского – растянутые гласные, чуть приглушённые согласные, та самая манера говорить, которая отличала речь Константина. – Вы вчера были в «Амбер Отеле».

Утверждение. Не вопрос. Она не спрашивала – она констатировала факт, как человек, который знал, что он там был, знал, когда он пришёл, знал, сколько времени провёл, знал, что видел.

Ник замер. Сжал трубку так, что побелели костяшки пальцев. В висках застучало, и каждый удар отдавался в позвоночнике глухой, ноющей болью.

– Кто это? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но слова вылетали сухими, сдавленными.

– Неважно. – Голос был спокоен, почти равнодушен, но в этом равнодушии чувствовалась сила, уверенность человека, который привык, чтобы его слушали. – Важно то, что вы там видели. И то, что вы ищете. Не задавайте лишних вопросов, мистер Хитклиф. Не пытайтесь выяснить, кто я. Это не поможет вам найти её. Это только навредит.