Дописанная книга

Дейна Роув

Дописанная книга

Глава 1

Тюрьма

Первый удар сердца после крика был самым громким звуком, который Ник Хитклиф когда-либо слышал.

Он заглушил всё: визг тормозов подъехавшей машины, глухой стук падающего тела Софи, собственный, рвущий глотку вой, вырвавшийся из груди, когда он увидел Лили, распластанную на полу кухни. А потом наступила тишина. Та самая, густая, лондонская тишина, которую он возненавидел на всю оставшуюся жизнь. Тишина, в которой навсегда застыли широко распахнутые, уже остекленевшие глаза Софи, разметавшиеся по грязному линолеуму рыжие волосы Ребекки и неестественно вывернутая рука Растриэля, всё ещё сжимающая страницы упавшей книги.

Ник не помнил, как добрался до телефона. Помнил только, что пальцы, набирая 999, скользили по диску, оставляя на чёрном пластике влажные, липкие следы. Помнил свой голос – чужой, хриплый, срывающийся на фальцет: «Приезжайте… они мертвы… все мертвы… Хайгейт-роуд, 47… пожалуйста, быстрее…». Помнил, как бросил трубку и снова опустился на колени рядом с Луизой.

Она сидела в кресле с прямой спиной, уронив голову на грудь. Глаза её были открыты и смотрели куда-то в пустоту, на недопитую бутылку виски на столе. Ник взял её руку – она была холодной, безжизненной, пальцы уже начинали коченеть. Вокруг губ застыла тонкая полоска слюны, смешанной с кровью – она прикусила язык в последней судороге.

– Прости, – прошептал Ник, и это слово показалось ему чудовищно недостаточным. – Прости меня.

Он переходил от одного тела к другому, как лунатик. Софи, уткнувшаяся лицом в тарелку с недоеденной вегетарианской пиццей. Растриэль, застывший на полу с открытыми глазами, уставившимися в потолок, где всё ещё висела та самая трещина, похожая на карту реки. Ребекка, рухнувшая лицом вниз прямо у стола, её правая рука всё ещё тянулась к упавшему стакану. Ник – он лежал ничком, раскинув руки, будто в последнем объятии с полом.

И Лили. Лили сидела на диване, прислонившись спиной к подушкам, и смотрела прямо перед собой. Её лицо было спокойным, почти умиротворённым. Ник подошёл к ней, опустился на корточки, заглянул в глаза. В них не было страха. Только какая-то странная, застывшая печаль.

– Почему ты? – прошептал он, глядя на подругу, которую знал дольше всех. – Почему вы все?

Он не знал, сколько просидел так, посреди этого морга, устроенного в квартире, где ещё несколько часов назад звучал смех и спорили о музыке. Время потеряло смысл. Были только тела, тишина и нарастающий внутри вой, который не находил выхода.

Первой приехала скорая. Два парня в зелёной форме ворвались в квартиру с носилками, но через секунду замерли на пороге кухни. Один из них, молодой, с рыжими усами, выругался сквозь зубы и тут же побежал к рации вызывать полицию.

– Вы… вы тут один? – спросил второй, постарше, глядя на Ника с подозрением.

Ник кивнул. Он не мог говорить.

Полиция приехала через десять минут, но эти минуты растянулись в вечность. Ник сидел на полу, прислонившись спиной к стене, и смотрел, как санитар осторожно, почти благоговейно, проверяет пульс на шее Луизы. Как застывает его рука. Как он качает головой и переходит к следующему. К Софи. К Растриэлю. К Нику. К Ребекке. К Лили.

Шесть раз он качнул головой. Шесть раз Ник видел этот жест.

Полицейских было много. Они заполнили маленькую квартиру, как синие призраки. Кто-то фотографировал, кто-то чертил мелом на полу, кто-то задавал вопросы, на которые Ник не мог ответить. Ему казалось, что он слышит их сквозь толщу воды.

– Вы единственный выживший, сэр?

– Что вы ели? Что пили?

– Где вы были, когда это случилось?

– Вы знали этих людей?

– Да, – наконец выдавил Ник. – Это мои друзья.

Его подняли с пола, усадили на табуретку, накрыли пледом. Кто-то сунул в руки кружку с горячим чаем, но пальцы не слушались, и чай расплескался, обжигая кожу.

Детектив появился через час. Высокий, худой, с лицом человека, который видел слишком много смертей и давно перестал им удивляться. Мятый плащ, потёртые ботинки, седина на висках. Он представился: детектив-инспектор Моррисон, отдел убийств.

– Мистер Хитклиф, – сказал он, усаживаясь напротив Ника на корточки, чтобы быть на одном уровне. – Я понимаю, что вы в шоке. Но нам нужно поговорить. Сейчас.

И Ник заговорил.

Слова вырывались из него бессвязным потоком, как вода из прорванной плотины. Он говорил о Луизе, о её исчезновении, о странной книге, о Константине, об отеле «Амбер», о Люси Фурнье, о том, как Лили видела его у мусорных баков, о письме из страховой компании, о заметке в газете, об отравленной пицце с трюфельным маслом и о том, что он сам случайно выжил, потому что съел кусок пепперони, который не был отравлен. Он говорил о металлическом привкусе, о том, как Луиза странно смотрела на пиццу, как Софи вдруг побледнела, как Растриэль начал задыхаться.

Детектив Моррисон слушал молча, не перебивая. Только изредка кивал и что-то помечал в маленьком блокноте. Когда Ник замолчал, охрипнув и выдохшись, инспектор выдержал длинную паузу, а потом спросил:

– Мистер Хитклиф, вы когда-нибудь обращались к психиатру?

– Что? – Ник поднял на него глаза, не веря своим ушам.

– Вы принимаете какие-либо лекарства? – продолжил Моррисон ровным, участливым тоном, от которого у Ника похолодело внутри. – У вас были раньше… эпизоды? Галлюцинации? Чувство, что за вами следят?

– Нет! – Ник вскочил, опрокинув табуретку. – Вы не слушаете! Я говорю вам, это был Константин! Человек, который убил мать Луизы! Который держал её в заложниках все эти годы!

– Который, по вашим словам, является богатым меценатом с идеальной репутацией и связями в высших кругах? – уточнил Моррисон, зачитывая из блокнота. – Который владеет отелем, где, по вашим же словам, "исчезают люди", но который был продан компании «Гринвуд Девелопмент» ещё в 1990 году, что подтверждено документально?

Ник открыл рот и закрыл.

– И этот человек, – продолжал Моррисон, – по вашему мнению, подослал курьера из пиццерии, который якобы отравил пиццу, после чего бесследно исчез? Курьера, которого, кстати, зовут Дэнни Стивенс, двадцать три года, работает в «Луиджи» третий месяц, и чьё тело мы только что нашли в переулке за пиццерией с ножевым ранением?

Ник почувствовал, как пол уходит из-под ног.

– Его убили, – прошептал он. – Константин убрал свидетеля.

– Или, – Моррисон поднялся, разминая затекшие ноги, – убийца решил избавиться от соучастника, чтобы тот не заговорил. Удобно, не правда ли? Единственный выживший, единственный, кто не притронулся к отравленной пицце, единственный, кто звонил в полицию, рассказывает историю о таинственном злодее, которого никто никогда не видел, кроме него и пяти мёртвых людей.

– Лили видела его! – выкрикнул Ник. – За неделю до этого, у мусорных баков! Он подходил к ней! Она рассказывала мне!

– Лили, – Моррисон кивнул в сторону дивана, где застывшее тело подруги всё ещё сидело с открытыми глазами. – Лили Адамс, которая сейчас не может ничего подтвердить. И которая, кстати, судя по отчёту патологоанатома, умерла точно так же, как и остальные – от отравления. Никаких следов насилия, никаких признаков борьбы.

– Потому что это был яд! – Ник схватился за голову. – В пицце!

– В пицце, – повторил Моррисон. – Которую заказали вы. Которую встретили вы. Которую разложили по тарелкам, скорее всего, тоже вы. И от которой отказались вы.

В комнате повисла тишина. Ник смотрел на детектива и видел в его глазах не сомнение, не желание разобраться, а холодную, уверенную убеждённость. Убеждённость в том, что перед ним сидит убийца.

– Можете не отвечать, мистер Хитклиф, – устало сказал Моррисон, закуривая сигарету прямо в квартире, хотя это было запрещено. – У вас будет много времени всё обдумать. В камере.

– Вы не можете…

– Могу. И арестую. – Моррисон кивнул полицейским, стоящим у входа. – Зачитайте ему права.

Холодные руки, защёлкивающие наручники на запястьях, показались Нику почти облегчением после того внутреннего ада, в котором он жил последний час. Его вели по лестнице мимо соседей, высыпавших на площадки, мимо жёлтой ленты, перекрывающей вход, мимо толпы зевак, собравшихся у подъезда. Кто-то выкрикнул: «Убийца!» Кто-то плюнул вслед. Камера фотоаппарата щёлкнула, выхватывая его лицо из темноты – лицо человека, которого завтра вся страна узнает как «отравителя из Кентиш-Тауна».

Камера предварительного заключения встретила его запахом мочи, дешёвой хлорки и отчаяния. Металлическая койка, привинченная к стене, ржавый унитаз без крышки, маленькое зарешеченное окно под потолком, в которое виднелся только клочок серого лондонского неба.

Ник сел на койку, обхватил голову руками и впервые за много часов позволил себе заплакать.

Слёзы были сухими, колючими, они не приносили облегчения. Перед глазами стояли лица друзей – живые, смеющиеся, всего несколько часов назад спорившие о музыке и разливавшие вино. Софи в своём нелепом зелёном платье. Ник, размахивающий куском пиццы и доказывающий, что Джимми Хендрикс гениальнее Моррисона. Растриэль, поднимающий глаза от книги и улыбающийся своим мыслям. Ребекка с её пирожными и дорогим виски. Лили, стоящая у окна и смотрящая в темноту. Луиза – бледная, осунувшаяся, но живая, сидящая в своём любимом кресле и сжимающая стакан.

Они были мертвы. А он, единственный выживший, сидел в тюремной камере и ждал суда за их убийство.

Судебный процесс был скорым и жестоким. Газеты окрестили его «Делом об ужине смерти», а Ника – «отравителем из Кентиш-Тауна». Жёлтая пресса смаковала подробности: шесть молодых людей, творческая компания, отравленная пицца, загадочный выживший. Общественность жаждала крови. Улики, собранные полицией, были неопровержимы: отпечатки пальцев Ника по всей квартире, включая коробки с пиццей; его показания, полные противоречий; полное отсутствие хоть какой-либо связи погибших с загадочным «Константином», которого никто, кроме Ника, никогда не видел; показания соседей, слышавших громкую музыку и крики; мотив, который следствие выстроило из смутных намёков на ревность и старые обиды.

Адвокат, которого наняли родители Луизы – пожилая пара, сломленная горем утраты единственной дочери, – разводил руками. Любая попытка упомянуть Константина или «Амбер Отель» встречалась насмешками прокурора и недоумёнными взглядами присяжных. Обвинение предоставило документы, подтверждающие, что отель был продан ещё в 1990 году, а его бывший владелец, некий Константин Михайлович, покинул страну и с тех пор не появлялся. Имя его всплывало в нескольких благотворительных отчётах начала девяностых, но никаких связей с жертвами обнаружено не было.

Самой страшной уликой стал дневник, найденный в квартире Луизы. Тот самый дневник её матери, который Ник читал и который, как он знал, содержал ключ к разгадке. Но прокурор преподнёс его иначе: как доказательство того, что Луиза была психически нестабильна, одержима смертью матери, склонна к паранойе и могла быть лёгкой жертвой для манипулятора. А Ник, по версии обвинения, был тем самым манипулятором, который воспользовался её состоянием и решил избавиться от всей компании, чтобы завладеть наследством.

– Ваша честь, – гремел прокурор, тыча пальцем в сторону скамьи подсудимых, – перед нами хладнокровный, расчётливый убийца! Шесть человек! Шесть жизней! И всё ради чего? Ради денег? Ради мести? Ради больного удовлетворения?

Ник слушал и молчал. Он смотрел на присяжных – обычных людей, которых оторвали от их обычной жизни, чтобы они решили его судьбу, – и видел в их глазах страх и отвращение. Они уже вынесли приговор. Ещё до того, как защита начала своё заключительное слово.

– Виновен, – объявил судья, и это слово, тяжёлое, как надгробная плита, придавило Ника к скамье подсудимых. – К пятнадцати годам лишения свободы.

Удар молотка по столу прозвучал как захлопнувшаяся дверь гроба.

Тюрьма «Уормвуд Скрабс» встретила его серым, беспросветным существованием. Звук захлопывающейся двери камеры был похож на финальный аккорд похоронного марша. Серый, выцветший мир тюрьмы стал его новым домом.

Здесь не было зеркал-ловушек, не было ледяных улыбок Люси, не было мерцающих призраков в коридорах. Здесь была настоящая, грубая, беспощадная реальность, выкованная из бетона, ржавого металла и человеческого отчаяния. Реальность, в которой каждый день был копией предыдущего. Реальность, в которой время измерялось не днями и ночами, а бесконечными, выматывающими душу годами.

Подъём в шесть утра. Завтрак – жидкая овсянка и чай без сахара. Работа в прачечной, где пахло хлоркой и чужим потом. Обед – картофельное пюре с сосисками, которые называли мясом только по привычке. Ужин. Прогулка во дворе, обнесённом колючей проволокой, где небо казалось нарезанным на серые квадраты. Отбой в десять. И снова подъём. И снова. И снова.

Ник существовал в этом круговороте как автомат. Он не заводил друзей, не вступал в тюремные разборки, не искал защиты у авторитетов. Он просто делал то, что говорили, и ждал. Чего – он и сам не знал.

Первые два года были самыми тяжёлыми. Мысли о смерти друзей возвращались каждую ночь, превращая сон в кошмар. Он снова видел их лица, слышал их голоса, чувствовал запах той проклятой пиццы. Он просыпался с криком, и соседи по камере – а их менялось немало за эти годы – колотили по стенам, требуя тишины.

Он пытался писать. Просил у администрации бумагу и карандаш, и ему разрешили. Но строки не складывались. Вместо слов на бумаге появлялись только бессвязные обрывки фраз, имена, даты, вопросы без ответов. Где Луиза? Жива ли она? Где Константин? Почему он позволил Нику сгнить здесь?

На пятом году заключения в его камеру подселили старика.

Заключённый 4731, Итан Блэквуд, шестьдесят восемь лет, осуждён за финансовые махинации на двенадцать лет. Маленький, сухой, сгорбленный, с руками, скрюченными артритом, и глазами, которые смотрели на мир с усталой, всезнающей мудростью. Он был бухгалтером. Лучшим в Лондоне, как он сам утверждал. Работал на такие компании, о которых простые смертные даже не слышали.

– Ты тут из-за женщины? – спросил он Ника на второй день, когда они сидели на своих койках в часы, отведённые для отдыха.

– Из-за шестерых, – ответил Ник, не поднимая глаз.

Старик хмыкнул.

– Шестеро – это серьёзно. Но я не про количество. Я про качество. В твоих глазах есть что-то… не такое, как у остальных убийц. Ты не убийца, парень.

– Откуда тебе знать?

– Я тридцать лет смотрел на цифры, – усмехнулся Итан. – Цифры не врут. В отличие от людей. А по цифрам ты выходишь чистым. Я спрашивал. У меня тут есть связи. Твоё дело пахнет не тобой. Кем-то другим. Кем-то, кто умеет заметать следы.

Ник поднял голову и впервые за долгое время посмотрел на собеседника с интересом.

– А ты, значит, разбираешься в заметании следов?

– Я в них профессионал, – старик улыбнулся беззубым ртом. – Именно поэтому я здесь. Переиграл сам себя. Но других я переигрывал всегда. И некоторых очень влиятельных людей. Например, одного мецената из девяностых. Забыл его имя… Константин, кажется. Работал с ним пару лет. Странный тип. Красивый, как статуя, и холодный, как лёд.

У Ника перехватило дыхание. Он вскочил с койки, подбежал к старику, схватил его за плечи.

– Константин? Константин Михайлович?

– Осторожнее, парень, – Итан поморщился от боли. – Кости старые. Да, кажется, так его звали. Русский, с восточноевропейским акцентом. Платил хорошо. Очень хорошо. Но странный. Очень странный.

– Что ты о нём знаешь? – Ник говорил быстро, задыхаясь от волнения. – Говори всё! Это важно!

Итан смотрел на него долгую минуту, изучая, оценивая, взвешивая. Потом кивнул, принимая решение.

– Ладно, парень. Вижу, это для тебя не просто праздное любопытство. Я расскажу. Но не здесь. Здесь стены имеют уши. Приходи ко мне ночью, когда все уснут. Я расскажу тебе о схемах, о счетах, о подставных фирмах. И о том, где он хранит самое дорогое.

– Что самое дорогое?

– Личные дела, – старик улыбнулся таинственно. – На каждого человека, с которым он работал. С фотографиями, с образцами почерка, с историями болезней и смерти. Он называл это своей коллекцией. Коллекцией отражений. Хранил в банковской ячейке в Швейцарии. Я оформлял аренду.

Ночью, когда тюрьма затихла и только редкие шаги охранников нарушали тишину, Итан Блэквуд рассказал Нику всё.

Говорил он тихо, почти шёпотом, но каждое слово врезалось в память Ника, как раскалённое тавро. Он рассказывал о схемах отмывания денег через подставные фирмы в офшорах, о счетах в швейцарских банках, оформленных на анонимные компании, о переводах, которые невозможно отследить. Он называл имена, даты, цифры – сухие, бездушные цифры, за которыми стояли сломанные жизни и смерти.

– Тот парень, – шептал Итан, – он был не просто богат. Он был безумен. Но безумен по-своему, системно. Он собирал не деньги. Деньги были просто инструментом. Он собирал людей. Талантливых людей. Художников, писателей, музыкантов. Он высасывал из них душу, а потом выбрасывал. И каждый раз открывал новый счёт, новую компанию, новую легенду. Я думал, я просто бухгалтер. А оказалось – смотритель на кладбище.

– Где эта ячейка? – спросил Ник. – В каком банке?

– Цюрих. «Швайцерше Банкгезельшафт». Номер 217. Он был помешан на этом числе. Всё у него было связано с двести семнадцатым. Номер дома, номер отеля, номер комнаты, номер счёта. Помешанный.

Ник закрыл глаза. 217. Тот самый номер. Комната, которой не существовало. Ключ, который мать Луизы держала в руках. Всё сходилось.

– Ты должен выбраться отсюда, парень, – сказал Итан перед тем, как провалиться в сон. – Должен найти эту ячейку. Там правда. Вся правда, которую он так старательно прятал.

Ник не спал всю ночь. Он лежал на своей койке, смотрел в серый потолок и впервые за пять лет чувствовал не отчаяние, а что-то другое. Надежду. Слабую, призрачную, но настоящую.

Константин не был неуязвим. У него были слабости. У него была коллекция. И где-то в этой коллекции хранилось имя Луизы. Жива ли она? Умерла ли? Он должен был узнать.

Итан Блэквуд умер через полгода. Сердце не выдержало. Но перед смертью он успел передать Нику главное: название банка, номер ячейки, имена подставных фирм и примерные даты транзакций. Всё, что нужно было для того, чтобы начать охоту.

Следующие десять лет Ник жил этой информацией. Он перебирал в голове детали снова и снова, выстраивал планы, рисовал карты. Он не писал писем, не искал адвокатов, не подавал апелляций. Он просто ждал. Ждал дня, когда откроется дверь его камеры и скажут: «Хитклиф, собирайся. Ты свободен».

Этот день наступил через пятнадцать лет, два месяца и семь дней после того, как за ним захлопнулась дверь камеры впервые.

– Хитклиф! – голос охранника был таким же равнодушным, как и всегда. – На выход. С вещами.

Ник сидел на койке, сжимая в руках пожелтевшую фотографию, которую хранил все эти годы. На ней были они все – Луиза, Лили, Ребекка, Софи, Растриэль, Ник. Смеющиеся, молодые, живые. Последний вечер перед тем, как всё рухнуло.

Он аккуратно спрятал фото во внутренний карман куртки – той самой, в которой его арестовали пятнадцать лет назад и которую ему вернули вместе с остальными вещами. Куртка была старой, выцветшей, но на удивление сохранившейся. Как и он сам.

Шлюзы открывались один за другим. Металлические двери лязгали за спиной, отрезая путь назад. Последняя дверь открылась наружу, и Ник шагнул в лондонское утро.

2005 год встретил его дождём. Мелким, моросящим, тем самым лондонским дождём, который не прекращался, кажется, все пятнадцать лет, что он провёл взаперти. Воздух был сырым, тяжёлым, но таким живым! Он вдыхал его полной грудью, чувствуя, как лёгкие наполняются чем-то, чего они были лишены так долго – свободой.

За тюремными воротами его ждал автобус. Старый, красный, двухэтажный, какой-то невероятно яркий после серых тюремных стен. Ник сел наверху, у окна, и смотрел, как проплывает мимо Лондон, изменившийся и неузнаваемый.

Повсюду были телефоны-автоматы, но другие – с кнопками, а не с дисками. Люди говорили по маленьким трубкам, прижатым к уху, и казалось, что они разговаривают сами с собой. На стенах висели афиши концертов групп с незнакомыми названиями – Arctic Monkeys, Franz Ferdinand, Radiohead. Название Radiohead он помнил, они были популярны до его ареста. Остальные были новыми, чужими.

Город изменился. Стал быстрее, ярче, громче. Повсюду мигали рекламные щиты, играла музыка, люди куда-то спешили, не глядя друг на друга. Ник чувствовал себя инопланетянином, заброшенным на чужую планету.

Автобус высадил его на Кентиш-Таун-роуд. Отсюда нужно было идти пешком. К дому Луизы.

Он шёл медленно, впитывая каждую деталь. Автоматические двери супермаркета, которые с шипением открывались перед покупателями, заставили его вздрогнуть и отшатнуться. Парень с ирокезом, проехавший мимо на скейте, обернулся и что-то крикнул, но Ник не разобрал слов. Девушка в короткой юбке и с сигаретой в зубах говорила по телефону, прижатому плечом к уху, и громко смеялась.

Всё было чужим. Всё было незнакомым.

Кроме одного.

Дом Луизы стоял на том же месте.

Он не изменился. Та же облупившаяся штукатурка, те же высокие окна, тот же старый платан во дворе. Только машины у подъезда были другие – современные, блестящие, незнакомых марок. И вывеска на первом этаже: интернет-кафе. Что это такое, Ник не знал, но за стеклом виднелись люди, сидящие перед яркими экранами.

Он подошёл к подъезду, набрал код, который помнил наизусть. 217. Сердце сжалось. Тот же код, что и у всего, что было связано с Константином. Замок щёлкнул, дверь открылась.

Лестница пахла всё той же сыростью, кошками и чужими обедами. Ник поднимался медленно, считая ступеньки. Первый этаж. Второй. Третий.

Дверь квартиры 47 была заперта. На ней висела табличка с незнакомой фамилией. «Стэнхоуп». Чужие люди жили здесь теперь. Чужая жизнь текла за этой дверью.

Ник долго стоял на лестничной клетке, глядя на табличку. Потом достал из кармана связку старых ключей – тех самых, что лежали в вещдоках и которые ему вернули при освобождении. Ключ от этой двери тоже был там.

Он вставил ключ в замок. Провернул. Замок щёлкнул, дверь открылась.

Внутри всё было по-другому. Другие обои, другая мебель, другие запахи. Ник прошёл в комнату, которая когда-то была кухней. Теперь здесь была спальня. Чужая кровать, чужой шкаф, чужие фотографии на стенах.

Он вышел так же тихо, как вошёл. Закрыл дверь, вытер отпечатки пальцев – старые привычки, оставшиеся с тех времён, когда он смотрел детективы по телевизору.

Луизы здесь не было. Но где-то она должна быть. Живая или мёртвая, он должен был узнать.

В кармане у него лежала пожелтевшая бумажка с адресом, который дал ему Итан Блэквуд перед смертью. Адрес букинистического магазина на Черинг-Кросс, где, по словам старика, можно было найти того, кто знает дорогу к правде.

Ник спустился по лестнице и вышел под дождь.

Лондон 2005 года шумел вокруг, равнодушный к его боли, к его надежде, к его пятнадцати годам, вычеркнутым из жизни.

Но Ник больше не был жертвой. Он был охотником.

И он только начинал охоту.

Глава 2

Дневник матери Луизы

Черинг-Кросс встретила Ника запахом старых книг, жареных каштанов и выхлопных газов. Узкая улица, знакомая по прошлой жизни, теперь казалась чужой и одновременно пугающе родной. Те же букинистические развалы под навесами, те же вывески, те же завсегдатаи, роющиеся в ящиках с потрёпанными томами в надежде найти сокровище. Но люди изменились. Вернее, изменилась их одежда, их телефоны, их манера двигаться – быстрее, нервнее, с зажатыми в руках пластиковыми карточками и наушниками в ушах.

Ник шёл медленно, впитывая каждую деталь этого нового для него мира. Девушка в короткой джинсовой куртке говорила по крошечному серебристому телефону, прижимая его плечом к уху, и одновременно листала какой-то глянцевый журнал. Парень в широких штанах и с наушниками-вкладышами проехал на скейте, едва не задев Ника плечом, и даже не извинился. Из открытых дверей кафе доносилась музыка, которую Ник не узнавал – быстрая, электронная, с повторяющимся ритмом, от которой у него начинала болеть голова.

Он чувствовал себя археологом, попавшим в будущее. Каждая мелочь – пластиковые карточки вместо наличных, люди, разговаривающие сами с собой по невидимым наушникам, плоские экраны на стенах, показывающие рекламу, – всё это было чужим и пугающим. Но Ник гнал от себя эти мысли. У него была цель.

Адрес, который дал ему Итан Блэквуд перед смертью, был выжжен в памяти: Черинг-Кросс, 84, вход со двора. «Моррисовы книги. Букинистика и раритеты». Итан говорил, что это место – последний оплот старого Лондона, которое не изменилось за полвека и где можно найти того, кто знает дорогу к правде.