Дописанная книга

Ник нашёл нужный дом. Обычное серое здание викторианской эпохи, с облупившейся штукатуркой и ржавыми водосточными трубами. На первом этаже – круглосуточный магазинчик, над ним – офисы каких-то компаний. А между антикварной лавкой и кафе, где пахло эспрессо и круассанами, была неприметная деревянная дверь, выкрашенная тёмно-зелёной краской, облупившейся настолько, что сквозь неё проглядывало старое дерево

Табличка гласила: «Моррисовы книги. Букинистика и раритеты. Вход по предварительной договорённости». Под ней висел старый, ещё довоенный звонок с надписью «Press» на потускневшей латунной пластинке.

Ник нажал.

Долго никто не открывал. Он ждал, переминаясь с ноги на ногу под моросящим дождём, и считал про себя секунды. Прошла минута. Две. Пять. Он уже собрался уходить, решив, что ошибся адресом или что Итана Блэквуда кто-то обманул, когда щёлкнул замок и дверь со скрипом приоткрылась.

В проёме появилась женщина. На вид ей можно было дать и шестьдесят, и все семьдесят – возраст скрадывался той особенной статью, которая бывает у людей, проживших долгую, трудную, но достойную жизнь. Седая, с волосами, собранными в аккуратный пучок на затылке, в тёмном шерстяном платье и вязаной кофте, накинутой на плечи. Лицо её было изрезано морщинами, но глаза – большие, серые, с удивительно живым, почти молодым блеском – смотрели на мир с той особенной мудростью, что приходит только после долгих лет, полных потерь и обретений.

– Мистер Хитклиф, – сказала она утвердительно, без тени вопроса. Голос её был низким, чуть хрипловатым, с теми интонациями, которые бывают у людей, привыкших читать вслух. – Я вас ждала. Итан предупредил, что вы придёте. Через пятнадцать лет, но предупредил.

Она посторонилась, пропуская Ника внутрь.

За порогом оказался совсем иной мир. Первое, что поразило Ника, – запах. Тысячи книг, собранных под одной крышей, пахли по-особенному. Это была сложная, многослойная смесь: старая бумага, типографская краска, кожа переплётов, столярный клей, пыль, собиравшаяся десятилетиями, и ещё что-то неуловимое, сладковато-пряное – может быть, ладан, а может, просто время, застывшее в воздухе.

Магазин оказался настоящим лабиринтом. Узкие проходы между стеллажами, уходящими под самый потолок, терялись в полумраке. Книги стояли не только на полках – они громоздились на полу стопками, лежали на подоконниках, занимали каждый свободный сантиметр пространства. Здесь были и старинные фолианты в кожаных переплётах с золотым тиснением, и потрёпанные томики в бумажных обложках, и какие-то брошюры, и альбомы с репродукциями.

Женщина вела Ника молча, и он слышал только собственное дыхание и тихий скрип половиц под ногами. Где-то в глубине магазина тикали напольные часы – медленно, торжественно, словно отсчитывая не минуты, а целые эпохи.

Они остановились в маленькой комнатке в самой глубине магазина, заставленной коробками и стопками книг до самого потолка. Единственное окно выходило в кирпичную стену соседнего здания, и света было так мало, что женщина включила настольную лампу с зелёным абажуром – старую, ещё с лампой накаливания, которая зажужжала и замигала, прежде чем загореться ровным тёплым светом.

– Садитесь, мистер Хитклиф, – женщина указала на шаткий деревянный стул с резной спинкой, явно антикварный. – Меня зовут Маргарет Эллиот. Я была подругой Кэтрин Браун. Матери Луизы.

Ник сел. Стул жалобно скрипнул под его весом.

– Вы знали её? – спросил он. – Кэтрин?

– Знала ли я её? – Маргарет горько усмехнулась, усаживаясь напротив в такое же старое кресло. – Мы дружили двадцать лет, мистер Хитклиф. С самого университета. Она была самой талантливой женщиной из всех, кого я встречала. И самой несчастной. Константин сломал её. Сломал задолго до того, как убил.

Ник сжал подлокотники стула.

– Откуда вы знаете, что он убил её?

– Я была на том благотворительном вечере. За неделю до её смерти. Я видела, как он смотрел на неё. Как собственник смотрит на вещь, которая перестала ему нравиться. Я предупреждала Кэтрин. Говорила: беги, пока не поздно. Но она не могла. Он держал её. Не цепями – страхом. Страхом за Луизу.

Маргарет замолчала, глядя куда-то в сторону, в темноту за кругом света от лампы. Потом вздохнула и продолжила:

– После её смерти я пыталась говорить с полицией. Меня никто не слушал. У них были документы, подписи, показания «надёжных свидетелей». А у меня были только слова и этот ключ.

Она протянула руку к ящику стола – старинного, с бронзовыми ручками в виде львиных голов, – и достала маленький предмет, завернутый в выцветший шёлковый платок.

– Итан сказал, что вы придёте, – повторила она, разворачивая платок. – Он верил в вас. Говорил: «Этот парень не сломается. Он дойдёт до конца».

На платке лежал ключ. Старый, латунный, тяжёлый, с замысловатой резьбой на головке. Ник взял его в руки – металл был холодным, но в этом холоде чувствовалась не обычная температура, а что-то другое, древнее, почти осязаемое. На головке ключа были выгравированы цифры: 217.

– Тот самый номер, – прошептал Ник.

– Да, – кивнула Маргарет. – Кэтрин оставила его мне за неделю до смерти. Сказала: «Если с Луизой что-то случится, если я не вернусь, отдай это тому, кто будет искать правду. Там всё. Все ответы».

– Почему вы не отдали это полиции? На суде?

Маргарет посмотрела на него с такой горькой усмешкой, что Нику стало не по себе.

– Я пыталась, мистер Хитклиф. О, как я пыталась! Я приходила в участок, показывала ключ, рассказывала про Константина, про отель, про Кэтрин. Знаете, что мне сказали в первый раз? «Миссис Эллиот, вы, наверное, переутомились. Выпейте чаю, отдохните». Во второй раз – «Мы проверили. Никакого Константина Михайловича не существует в природе. Отель продан, дела закрыты, а вы, извините, тратите время полиции». В третий раз меня просто не пустили на порог. Консьерж сказал, что у них приказ не пускать «сумасшедшую старуху».

Она помолчала, поправляя выцветший платок на столе.

– У них были документы, мистер Хитклиф. Настоящие документы, с печатями, с подписями. А у меня был только ключ и слова мёртвой женщины. Кто бы мне поверил?

– Где ячейка? – спросил Ник. – В каком банке?

– Цюрих. «Швайцерше Банкгезельшафт». Номер счёта 217-А. Итан подтвердил. Он работал с Константином, вёл его финансовые дела в восьмидесятых. Он знал.

Ник сжал ключ в кулаке. Металл впивался в ладонь, но он не чувствовал боли. Только холод. Тот самый холод, о котором писала Кэтрин в своём дневнике.

– Дневник, – сказал он. – Луиза говорила о дневнике матери. Где он?

Маргарет снова полезла в ящик. На этот раз она достала не платок, а старую, потрёпанную тетрадь в твёрдом переплёте цвета выцветшей охры. На обложке не было надписи, только маленький рисунок на полях – птица, похожая на ворона, с веткой в клюве, и рядом капля, похожая на янтарь.

– Это не всё, – сказала Маргарет, протягивая дневник. – Там есть ещё кое-что. Между страницами. Посмотрите.

Ник взял дневник. Бумага была шершавой, пожелтевшей по краям, с тёмными пятнами там, где чернила въелись в листы. Он открыл первую страницу и увидел почерк – красивый, чуть старомодный, с завитками над заглавными буквами, который он уже видел в записях, найденных когда-то в квартире Луизы. Материнский почерк.

– Я оставлю вас, – сказала Маргарет, поднимаясь с явным усилием. Её суставы хрустнули. – Читайте. Здесь есть чай в термосе, печенье в коробке. Я буду в соседней комнате, если понадоблюсь. Это займёт время. Дневник длинный.

Она вышла, и Ник остался один.

Зелёный свет лампы падал на пожелтевшие страницы. За стеной тикали часы – мерно, неумолимо. Где-то в глубине магазина скрипнула половица – может быть, Маргарет, а может, просто старое здание вздохнуло во сне.

Ник открыл дневник и начал читать.

Первые страницы были датированы 1968 годом. Кэтрин Браун была тогда молодой девушкой, только начинающей свой путь в литературе. Она писала о своих мечтах, о первых рассказах, напечатанных в студенческой газете, о любви к дочери – маленькой Луизе, которой тогда было всего два года.

«Луиза сегодня впервые сказала "мама", – писала Кэтрин 3 марта 1968 года. – Я расплакалась от счастья. Она такая чудесная, такая светлая. Я напишу для неё книгу. Самую лучшую книгу в мире. Чтобы она знала, как сильно я её люблю».

Ник перелистывал страницы, и годы проходили перед его глазами. 1969, 1970, 1971 – записи становились всё короче, всё деловитее. Кэтрин много работала, пыталась пробиться в большой литературе, рассылала рукописи по издательствам, получала отказы, снова писала. Иногда мелькали заметки о Луизе – как она пошла в школу, как научилась читать, как сочинила свой первый рассказ.

Запись от 12 сентября 1975 года:

«Луиза принесла из школы своё сочинение. "Моя мама – писательница". Я расплакалась снова. Она написала, что я самая лучшая мама на свете и что она тоже хочет стать писательницей, когда вырастет. Боже, как бы я хотела уберечь её от всего этого. От этой вечной борьбы, от этих отказов, от этой боли, которая приходит вместе с каждой написанной строкой. Но если она действительно хочет… я помогу ей. Я всегда буду помогать».

Запись от 3 марта 1979 года:

«Сегодня меня пригласили на обед к одному очень влиятельному человеку. Константин Михайлович – так его зовут. Говорят, меценат, спонсор, коллекционер. Он читал мои рассказы и хочет со мной познакомиться. Странно. Обычно такие люди не интересуются начинающими писателями. Но отказываться глупо. Вдруг это мой шанс?»

Запись от 15 марта 1979 года:

«Он странный. Очень красивый, элегантный, с безупречными манерами. Но от него веет холодом. Не таким, как от обычных людей. Каким-то другим, древним. Он расспрашивал меня о работе, о творчестве, о том, как я нахожу идеи. Я говорила, говорила, говорила… а потом поняла, что сказала слишком много. Он слушал так, будто записывал каждое слово. Будто изучал меня. Я вернулась домой и долго не могла уснуть. Всё думала о его глазах. Они пустые. Абсолютно пустые. Как у статуи».

Запись от 2 апреля 1979 года:

«Он пригласил меня в свой отель. „Амбер“. Место красивое, но жутковатое. Старинный особняк на окраине, окружённый парком. Внутри всё очень дорого, очень стильно, но какое-то… мёртвое. Особенно зеркала. Их там много, огромных, в тяжёлых рамах, и они какие-то неправильные. Я смотрела в одно и увидела не себя, а кого-то другого. Женщину в белом, с распущенными волосами. На секунду. Потом наваждение прошло. Константин сказал, что это игра света и старых стёкол. Наверное, я просто переутомилась».

Дальше записи становились всё тревожнее. Почерк менялся, становился более нервным, торопливым. Кэтрин явно писала урывками, боясь, что её застанут за этим занятием.

Запись от 18 июня 1979 года:

«Я поняла. Боже, я поняла, что он делает. Он не просто коллекционирует людей. Он забирает их суть. Их талант. Их душу. Я видела рисунки одного художника, который жил в отеле. Он показывал мне свои работы – они были гениальны, пронзительны, в них была жизнь. А через месяц он исчез. Просто исчез. Константин сказал, что он уехал, что не выдержал славы, запил, пропал где-то. Но я знаю правду. Он никуда не уехал. Он всё ещё там. В стенах. В зеркалах. Я слышала его ночью. Он плакал. Где-то очень далеко, из-за стены».

Запись от 3 июля 1979 года:

«Я пыталась уехать. Собрала вещи, вызвала такси. Но машина не приехала. Телефон не работал. Я вышла на дорогу пешком – через парк, через лес. Шла час, два. И вышла обратно к отелю. Дорога замкнулась в кольцо. Я поняла – он не отпустит меня. Никогда».

Запись от 7 сентября 1979 года:

«Я боюсь. Боюсь за Луизу. Константин слишком часто спрашивает о ней. Говорит, что она, наверное, унаследовала мой талант. Что хочет с ней познакомиться, когда она вырастет. Спрашивает, какие книги она любит, что пишет, о чём мечтает. Я запретила себе даже думать об этом. Она не должна приближаться к этому человеку. Никогда. Лучше я умру, чем допущу это».

Запись от 12 ноября 1979 года:

«Я пишу это втайне, пока он думает, что я сплю. Он оставил меня в отеле на ночь. Сказал, что хочет показать что-то важное. Показал. Это был… я не могу описать. Это был ад. Зеркала в главном зале – они не просто отражают. Они открываются. Я видела там людей. Тех, кого он забрал. Они стояли там, за стеклом, и смотрели на меня. Молча. С укоризной. Я узнала художника. И ту женщину-поэтессу, что исчезла в прошлом году. И многих других. Они были там. Запертые в отражениях. Я должна бежать. Должна спасти себя и Луизу. Но как? Как, если дороги ведут обратно?»

Запись от 13 ноября 1979 года:

«Я нашла выход. Через подвал. Там есть старая дверь, заваленная хламом. Я расчистила её сегодня ночью. Она ведёт в старый туннель – кажется, ещё с войны, бомбоубежище. Туннель выходит в лес, за парком. Завтра ночью я уйду. Если успею».

Запись от 14 ноября 1979 года:

«Он знает. Он всё знает. Я вернулась в свою комнату после того, как нашла туннель, а он уже сидел в кресле. Ждал. Смотрел на меня своими пустыми глазами и улыбался. Сказал: „Ты думала, я не замечу? Я замечаю всё, Кэтрин. Особенно когда мои игрушки пытаются сбежать“. Я спросила, что он сделает с Луизой. Он рассмеялся. Сказал: „С Луизой? Ничего. Если ты будешь послушной. Если допишешь книгу. Если оставишь все эти глупости“. Я согласилась. Что мне оставалось?»

Последняя запись была сделана за день до смерти Кэтрин Браун. Почерк был почти нечитаемым – буквы наскакивали друг на друга, строчки сползали вниз, словно Кэтрин писала на бегу, оглядываясь через плечо, боясь, что её застанут.

Запись от 16 ноября 1979 года:

«Он знает. Он знает, что я не дописала. Что я спрятала правду в дневнике. Он улыбается своей ледяной улыбкой и говорит, что я скоро всё пойму. Что мой талант пригодится ему. Что Луиза… нет, не смей думать о Луизе. Я спрятала дневник. Я спрятала ключ. Я оставила подсказки. Если ты читаешь это, Луиза, или кто-то, кто ищет правду, – знай: он не человек. Он что-то другое. Что-то древнее, что питается чужими талантами, чужими жизнями. Я видела его коллекцию. Там, в зеркалах. Он хранит их там – всех, кого забрал. И единственный способ победить его – найти главное зеркало. То, которое не отражает, а забирает. Оно где-то в отеле. В комнате без номера. Там, где всё началось. 217. Запомни это число. 217. И ещё – птица. Рисунок на полях. Это ключ. Найди птицу – найдёшь правду».

На этом запись обрывалась. Дальше шли чистые страницы – много, очень много чистых страниц, которые Кэтрин уже не суждено было заполнить.

Ник сидел неподвижно, глядя на последние строки. Руки его дрожали – мелко, неконтролируемо, как тогда, в ночь смерти друзей. Перед глазами стояли строчки дневника, сплетаясь в жуткую картину: зеркала, запертые души, ледяная улыбка Константина, отчаяние женщины, пытавшейся спасти дочь.

Он перевернул несколько страниц назад и вдруг заметил то, чего не видел раньше. Между страницами 112 и 113 был вложен тонкий листок папиросной бумаги, почти прозрачный, настолько старый, что края его рассыпались при малейшем прикосновении. На нём карандашом, очень слабо, почти невидимо, были нарисованы какие-то схемы.

Ник осторожно развернул листок. Это был план здания. «Амбер Отель». Три этажа, подвал, чердак. Комнаты, коридоры, лестницы, служебные помещения. И крестик, поставленный карандашом, в одном месте – на третьем этаже, в конце длинного коридора, в комнате, которая на плане не имела номера. Рядом с крестиком тем же почерком было приписано: «Здесь. Там, где нет зеркал. Там, где он прячет самое дорогое. Там Луиза, если она ещё жива».

Ник всмотрелся в план. Комната без номера располагалась как раз над тем местом, где, судя по дневнику, находился главный зал с зеркалами. И если верить схеме, туда можно было попасть только через потайную лестницу – на плане она была обозначена пунктиром.

– Боже, – прошептал Ник.

Он перебирал страницы дальше, надеясь найти ещё что-то. И нашёл. На одной из последних страниц, там, где Кэтрин уже не писала, была вклеена маленькая фотография. Чёрно-белая, любительская, явно сделанная старым «Полароидом». На ней были двое: молодая Кэтрин, счастливая, улыбающаяся, и маленькая Луиза лет пяти, сидящая у неё на коленях. Они сидели на скамейке в каком-то парке, за их спинами виднелись деревья и кусочек неба. Обычная семейная фотография, каких тысячи.

Но на обороте кто-то написал: «Единственное, что он не сможет у меня отнять. К.Б. 1975».

Ник долго смотрел на фотографию. Потом аккуратно вложил её обратно в дневник и продолжил листать.

На самой последней странице, почти на внутренней стороне обложки, он обнаружил ещё один рисунок. Тот же ворон с веткой в клюве, что и на обложке. Но теперь Ник рассмотрел его внимательнее. Ветка была не простой – на ней висела янтарная капля. И если присмотреться, в этой капле можно было разглядеть очертания цифр. 217.

– Птица, – прошептал Ник. – Она говорила о птице.

Он вспомнил слова из последней записи: «Найди птицу – найдёшь правду». Что это значило? Где искать эту птицу? В отеле? В банковской ячейке? В другом месте?

Дверь тихо скрипнула. Маргарет вошла с чашкой горячего чая в руках – старый фарфор, расписанный розами, с золотым ободком. Поставила перед Ником, села напротив.

– Нашли что-то важное?

– Да, – Ник поднял на неё глаза. В них была решимость, которой не было ещё час назад. – Мне нужно в Цюрих. В банк. И в отель.

– Отель снесли, – тихо сказала Маргарет. – В девяносто пятом. Я ездила туда, когда узнала. Хотела найти хоть что-то. Но там теперь жилой квартал. Дома, магазины, детская площадка. Ничего не осталось.

– Значит, начну с банка.

Маргарет кивнула, но в её глазах было беспокойство.

– Это опасно, мистер Хитклиф. Константин… если он жив, если он всё ещё там, если он узнает, что вы ищете… Он не простит вам этого вторжения. Итан говорил мне о нём. Говорил, что у него везде глаза. Что он чувствует, когда кто-то приближается к его коллекции.

– Он забрал у меня пятнадцать лет жизни, – сказал Ник. – Забрал моих друзей. Забрал Луизу. Мне нечего терять.

Маргарет смотрела на него долго, изучающе. Потом достала из кармана своей вязаной кофты сложенную в несколько раз купюру – пятьдесят фунтов, старые, ещё с портретом королевы в молодости.

– Это всё, что я могу дать. На дорогу. Остальное вы должны найти сами.

Ник взял деньги. Они были тёплыми от её рук.

– Спасибо, Маргарет. Я верну.

– Не за что, – она покачала головой. – Просто привезите её домой. Если она ещё жива. Если она ещё там.

Ник спрятал дневник во внутренний карман куртки, туда же положил ключ от банковской ячейки, завернутый в платок. Поднялся.

– Я пойду.

– Подождите, – Маргарет остановила его жестом. – Есть ещё кое-что. Я не знаю, поможет ли это, но… Кэтрин оставила мне не только ключ. Она оставила кассету.

– Кассету?

– Видеокассету. Старую, VHS. Я так и не посмотрела её. Не решилась. Она лежит у меня уже пятнадцать лет. Может быть, там есть что-то важное.

Она снова полезла в ящик и достала запылившуюся видеокассету в потёртом футляре. На футляре было написано всего одно слово: «Луизе».

– Возьмите, – Маргарет протянула кассету Нику. – У меня нет видеомагнитофона. Старый сломался, новый я не покупала. Может быть, вы найдёте, где посмотреть.

Ник взял кассету. Она была лёгкой, почти невесомой, но в руках ощущалась как что-то очень тяжёлое. Последнее послание мёртвой матери к пропавшей дочери.

– Я найду, – сказал он.

Они вышли из маленькой комнаты и двинулись обратно через лабиринт стеллажей. У выхода Маргарет остановилась, положила руку на плечо Ника.

– Будьте осторожны, мистер Хитклиф. Константин не тот, за кого себя выдаёт. Он старше, чем кажется. Гораздо старше. Итан говорил, что видел документы, которые это подтверждают. Даты рождения, которых не могло быть. Фотографии, на которых он не меняется десятилетиями. Будьте осторожны.

– Я буду.

Она открыла дверь. С улицы ворвался шум дождя и городского движения. Ник шагнул за порог, и дверь за ним закрылась, отрезая путь назад.

Он стоял под моросящим дождём, сжимая в кармане дневник, ключ и видеокассету, и смотрел на серое лондонское небо. Мысли путались, но одна пробивалась сквозь все остальные: Луиза жива. Она должна быть жива. Иначе зачем всё это? Зачем дневник? Зачем ключ? Зачем кассета с её именем?

Где-то рядом зажужжал красный телефонный автомат – старый, ещё с круглым диском, чудом уцелевший в этом новом мире пластика и стекла. Ник подошёл к нему, поднял трубку. В трубке были гудки. Он опустил монетку в щель, набрал номер – старый, ещё с тех времён, номер Маркуса, редактора Луизы.

– Алло? – раздалось в трубке после третьего гудка. Голос был старым, уставшим, но узнаваемым.

– Маркус, это Ник Хитклиф.

Пауза. Долгая, очень долгая.

– Ник? – Голос Маркуса дрогнул. – Господи, Ник… Тебя выпустили?

– Выпустили. Мне нужна помощь. Нужен видеомагнитофон. И нужно поговорить.

– Где ты?

– Черинг-Кросс. Возле букинистического магазина.

– Стой там. Я приеду. Через час. Никуда не уходи.

Гудки оборвались. Ник повесил трубку и прислонился спиной к холодному стеклу телефонной будки. Дождь хлестал по стеклу, стекал мутными ручьями, размывая очертания города.

Он достал из кармана дневник, раскрыл на последней странице, посмотрел на рисунок ворона с янтарной каплей в клюве. Птица смотрела на него чёрным глазом, и в этом взгляде было что-то древнее, что-то, что не принадлежало этому миру.

– Я найду тебя, Луиза, – прошептал Ник. – Где бы ты ни была. Я найду.

Глава 3

Амбер отель

Станция метро «Кентиш-Таун» встретила Ника привычным запахом сырости, металла и чего-то неуловимо сладковатого – то ли дешёвых духов, то ли жвачки, прилипшей к полу, то ли просто той особенной атмосферы лондонской подземки, которая не менялась десятилетиями. Он стоял на краю платформы, сжимая в руке потрёпанный экземпляр дневника Кэтрин Браун, и смотрел в чёрную пасть туннеля, откуда должен был появиться поезд. Пальцы машинально поглаживали потёртую обложку, на которой всё ещё можно было разглядеть выцветший рисунок – ворона с янтарной каплей в клюве.

Рядом с ним, на скамейке, сидел подросток в огромных наушниках, закрывающих полголовы, отбивая ногой какой-то сложный ритм по плитке. Из наушников доносилось приглушённое бумканье – новая музыка, которую Ник не узнавал. Чуть дальше молодой человек в строгом костюме листал какие-то бумаги, нервно поглядывая на часы. Мир спешил по своим делам, не замечая человека, который пятнадцать лет не ездил в метро, для которого даже простой турникет был чем-то новым и непривычным.

Ник поймал себя на том, что сжимает дневник так сильно, что костяшки пальцев побелели. Он заставил себя расслабиться, убрал книгу во внутренний карман куртки, туда же, где лежали ключ от банковской ячейки и видеокассета с надписью «Луизе». Три сокровища. Три ключа к разгадке. Три ниточки, ведущие в темноту.

Поезд пришёл с характерным гулом, нарастающим откуда-то из глубины туннеля. Сначала появился свет фар, потом ветер, пахнущий машинным маслом, электричеством и тёртым металлом, а затем и сам состав вырвался из темноты, замедляя ход с пронзительным скрежетом тормозов. Двери открылись с шипением, выпуская поток пассажиров, и Ник вошёл в вагон.

Вагон был почти пуст – час пик ещё не начался, и только несколько человек сидели на пластиковых сиденьях, уткнувшись кто в книгу, кто в газету, кто просто в пустоту. Ник выбрал место у окна, сел, положил рюкзак на колени и уставился в темноту туннеля, которая проносилась за стеклом с гипнотической монотонностью.

Чёрный тоннель, мелькающие огни, редкие лампы на стенах, создающие иллюзию стремительного движения в никуда. Ник смотрел на это мелькание и думал о том, как его собственная жизнь последние пятнадцать лет была точно таким же туннелем – без просвета, без надежды, без цели. И только сейчас, когда в руках у него оказался дневник матери Луизы, в этом туннеле забрезжил свет.

Станции мелькали одна за другой. Голос диктора объявлял названия, и Ник вслушивался в них, пытаясь сориентироваться в этом новом мире, где даже привычные названия звучали иначе – быстрее, отрывистее, словно диктору платили за каждую сэкономленную секунду.

«Морнингтон-Кресент». За окном промелькнула платформа с редкими пассажирами, рекламный щит с улыбающейся женщиной, держащей в руках мобильный телефон – тонкую серебристую трубку, которая показалась Нику чудом техники. В его время телефоны были большими, тяжёлыми, с выдвижными антеннами, и носили их в основном бизнесмены в дорогих костюмах. Теперь, судя по рекламе, они были у всех.