Дописанная книга

– Откуда вы знаете, что я ищу? – вырвалось у Ника, и он сам удивился тому, как прозвучал его голос – требовательно, почти агрессивно. – Откуда вы знаете про отель? Про то, что я там был?

– Я многое знаю, мистер Хитклиф. – В голосе женщины послышалась лёгкая, едва уловимая усмешка. – Больше, чем вы думаете. И я здесь, чтобы предупредить. Оставьте прошлое. Не возвращайтесь туда. Не задавайте вопросов. Никому. Особенно тем, кто предлагает вам помощь.

– Я не оставлю. – Ник чувствовал, как внутри закипает глухое, тяжёлое раздражение, смешанное со страхом. – Я ищу Луизу. Я потратил пятнадцать лет, чтобы выйти на свободу и найти её. Я не остановлюсь из-за одного телефонного звонка.

Пауза. Длинная, тягучая, наполненная только треском помех на линии. Ник слышал её дыхание – ровное, спокойное, как у человека, который не торопится и не нервничает. Потом она заговорила снова, и голос её стал тише, почти шёпотом, но от этого только страшнее.

– Луизы больше нет, мистер Хитклиф. – Каждое слово падало в тишину, как камень в воду, расходясь кругами. – Не той Луизы, которую вы помните. Не той, которую вы ищете. Она изменилась. Константин забрал у неё всё – талант, волю, память, душу. То, что осталось, – только оболочка. Тень. Отражение. Оставьте её. Оставьте отель. Оставьте прошлое. Иначе вы разделите её судьбу.

– Вы говорите с ней? – вырвалось у Ника. – Вы знаете, где она? Вы видели её? Скажите мне! Пожалуйста!

– Я говорю с вами, чтобы спасти вас. – В голосе женщины появилась усталость, та самая бесконечная, вековая усталость, которую Ник уже слышал в голосе Элизабет Стерлинг. – Послушайте меня, мистер Хитклиф. Отель не прощает тех, кто задаёт вопросы. Он помнит всё. Он помнит Кэтрин Браун, которая слишком много узнала. Он помнит Луизу, которая слишком много написала. Он помнит вас. Он ждёт. Не дайте ему дождаться вас.

– Я не боюсь.

– А зря. – В голосе мелькнуло что-то похожее на жалость. – Страх – это единственное, что помогает выжить рядом с ним. Единственное, что держит вас на расстоянии. Потеряете страх – потеряете себя. Как Луиза. Как Кэтрин. Как все они.

Короткие гудки.

Ник опустил трубку. Стоял в прихожей, глядя на телефон, и пытался осмыслить услышанное. Кто это мог быть? Голос был женский, молодой, с акцентом. Элизабет Стерлинг? Но голос Элизабет был старческим, скрипучим, с лондонскими нотками. Люси Фурнье? Возможно. Люси была сообщницей Константина, она отравила пиццу, она убила его друзей. Но зачем ей предупреждать его? Зачем ей помогать? Или это не помощь? Может быть, это очередная ловушка? Может быть, Константин сам звонил, используя чужой голос, чтобы проверить, как далеко он зашёл, сколько знает, сколько готов узнать?

Он вернулся в комнату, сел на кровать, положил трубку рядом с собой. Телефон стоял на тумбочке, чёрный, беззвучный, и Ник смотрел на него, ожидая, что он зазвонит снова. Минута. Две. Пять. Десять. Тишина.

Остаток дня он провёл в напряжённом ожидании. Каждый шорох за стеной заставлял вздрагивать, каждый звонок телефона – хвататься за трубку. Соседи сверху ходили по квартире, и каждый их шаг отдавался в потолке глухим, пульсирующим звуком. Где-то на лестнице хлопнула дверь, и Ник вскочил, подбежал к глазку, вглядываясь в пустой, серый коридор. Но больше никто не звонил. Никто не стучал. Никто не приходил.

К вечеру он решился. Надо было идти. К Маргарет. К Элизабет. К тем, кто может знать больше, чем говорят по телефону. Бездействие было страшнее любой опасности. Бездействие означало, что он сдаётся, что он соглашается с тем, что Луизы больше нет, что он бросает её там, в чёрном провале, в комнате 217, в зазеркалье, откуда никто не возвращается.

Он оделся – надел ту же самую куртку, в которой был вчера, ту самую, что помнила пятнадцатилетнюю давность и запах тюремной камеры, – сунул дневник во внутренний карман, проверил, на месте ли ключ от банковской ячейки, завернутый в старый, выцветший платок, который дала Маргарет. На секунду задержался у мутного зеркальца над раковиной, посмотрел на своё отражение – бледное, осунувшееся, с лихорадочным блеском в глазах. «Ты похож на неё», – сказала Элизабет. На Луизу. Такой же упрямый. Такой же безумный.

Вышел в коридор, закрыл дверь, провернул ключ в замке.

И замер.

На полу, у самого порога, лежал конверт. Белый, плотный, дорогой, без марок и обратного адреса, с аккуратным, почти каллиграфическим почерком, выведенным чёрными чернилами. На конверте было написано всего одно слово: «НИКУ».

Он не слышал, как его подложили. Не слышал шагов, не слышал, как скрипнула половица, не слышал, как хлопнула дверь подъезда. Конверт просто лежал там, на выцветшем, потёртом коврике, который он стелил ещё в первый день, будто его туда положили, когда он был в комнате. Будто тот, кто его оставил, знал, когда он выйдет. Будто он ждал.

Ник огляделся. Коридор был пуст. Соседняя дверь, обитая старым, выцветшим дерматином, была закрыта, из-за неё не доносилось ни звука. Внизу, на лестничной клетке, было тихо. Только тусклая лампочка под потолком, прикрытая ржавым абажуром, мерцала, отбрасывая длинные, дрожащие тени на стены, и в этих тенях, казалось, пряталось что-то, что наблюдало за ним, ждало, когда он поднимет конверт.

Он нагнулся, поднял его. Бумага была плотной, гладкой, с едва заметным тиснением – какой-то геометрический узор, может быть, вензеля, может быть, просто орнамент. Конверт был заклеен, и Ник провёл пальцем по краю, чувствуя, как сердце начинает биться чаще, как кровь приливает к вискам, как в голове нарастает тот самый звон, который он слышал в отеле, перед тем как увидел чёрный провал.

Он разорвал конверт. Внутри был сложенный втрое лист той же плотной, дорогой бумаги. Тот же почерк – аккуратный, выверенный, без единой помарки, без единого исправления. Буквы выведены с такой тщательностью, словно тот, кто их писал, знал, что каждое слово будет прочитано, перечитано, выучено наизусть. Ник развернул лист и начал читать.

«Оставь прошлое.

Не ищи то, что спрятано.

Не спрашивай о том, что было.

Не пытайся войти туда, откуда не возвращаются.

Иначе ты разделишь судьбу тех, кто спрашивал до тебя.

Ты уже был там. Ты видел. Ты понял.

Хватит. Остановись. Пока не поздно.

Пока ты ещё можешь вернуться.

Отель помнит.

Он помнит Кэтрин Браун, которая слишком много узнала.

Он помнит Луизу Браун, которая слишком много написала.

Он помнит тебя.

Он ждёт.

Не дай ему дождаться тебя».

Ник перечитал записку трижды. Каждое слово врезалось в память, каждое предложение было предупреждением и одновременно – приманкой, вызовом, подтверждением того, что он на правильном пути. Кто-то хотел, чтобы он остановился. Кто-то боялся, что он продолжит. Значит, он был близко. Ближе, чем думал.

Глава 6

Ложный след

Следующие три дня Ник провёл в архивах. Местная библиотека на Хайгейт-роуд, куда он пришёл по совету Маргарет, оказалась маленьким, тесным помещением с низким потолком и запахом старых книг, который, казалось, въелся в стены ещё в прошлом веке. Здесь было тихо – только шуршание страниц, только редкие шаги библиотекаря, только мерное тиканье настенных часов с маятником, отсчитывающих минуты, часы, дни, которые Ник проводил в поисках хоть какой-то зацепки. Окна выходили на оживлённую улицу, но звуки города сюда почти не проникали – только приглушённый гул автобусов и редкие сигналы машин, которые казались доносящимися из другого мира.

Он перебирал подшивки старых газет за 1990–1995 годы, листал микрофильмы, делал выписки в блокнот, который купил в канцелярском магазине на углу. Пальцы пахли типографской краской и пылью, глаза слезились от напряжения, но он не останавливался. Каждый день он приходил к открытию – ровно в девять утра, когда библиотекарша, миссис Поттер, отпирала тяжёлую дубовую дверь с медной ручкой, – и уходил, когда библиотека закрывалась, в шесть вечера, и возвращался в свою съёмную комнату, где его ждала тишина и та самая записка, которую он перечитывал каждый вечер перед сном: «Оставь прошлое».

Он не оставлял.

Каждое утро он садился за один и тот же стол у окна, раскладывал перед собой стопки газет и начинал листать. Сначала шли 1990 год – тот самый, когда Луиза исчезла. Он просматривал криминальную хронику, заметки о происшествиях, объявления о розыске. Ничего. Словно её никогда и не существовало. Словно кто-то вычеркнул её из всех официальных записей, из всех газетных полос, из самой памяти города. Потом 1991, 1992, 1993. Всё та же пустота. Только в 1995 году, в заметке о закрытии «Амбер Отеля», он нашёл короткое упоминание: «Среди долгосрочных постояльцев, покинувших отель в последние дни, числилась писательница Луиза Браун, проживавшая здесь с 1990 года». Проживавшая. Не исчезнувшая. Не пропавшая. Проживавшая. Словно она не была пленницей, словно она сама выбрала остаться.

На третий день библиотекарь – женщина лет пятидесяти с добрым, усталым лицом и очками на цепочке, которая всегда свисала с шеи и позвякивала, когда она двигалась, – подошла к нему с папкой в руках. На папке было написано от руки, выцветшими чернилами: «Амбер Отель. Документы. Не для общего доступа». Миссис Поттер оглянулась по сторонам, проверяя, нет ли в читальном зале кого-то ещё, и положила папку на стол перед Ником.

– Вы ищете что-то конкретное? – спросила она тихо, и в её голосе слышалось искреннее желание помочь. – Я вижу, вы уже третий день здесь. Все эти газеты, микрофильмы… Может, подсказать что-то? У нас есть отдел краеведения, там хранятся материалы, которые не выдают просто так.

– Я ищу информацию об «Амбер Отеле», – сказал Ник, не поднимая головы от микрофильма, на котором была застывшая фотография отеля 1987 года. – И о семье Браун. Кэтрин Браун и её дочери Луизе.

Миссис Поттер помолчала. Её лицо, и без того бледное, стало ещё бледнее. Она снова оглянулась на пустой зал, наклонилась ближе.

– Это старые документы, – сказала она ещё тише, почти шёпотом. – Их не дают просто так. Но я вижу, что вам это нужно. Только будьте осторожны. Некоторые вещи лучше не ворошить. Особенно то, что связано с этим отелем. У нас в городе о нём не любят говорить.

– Почему? – спросил Ник, поднимая голову.

– Потому что те, кто говорил, – она запнулась, подбирая слова, – с ними случались странные вещи. Исчезали. Менялись. Забывали, о чём хотели рассказать. Это место… оно не любит, когда о нём вспоминают.

Она ушла, оставив Ника одного с папкой. Её шаги затихли в глубине библиотеки, и снова воцарилась тишина – только часы тикали, только страницы шуршали, только где-то далеко, за толстыми стенами, гудел город.

Ник открыл папку. Внутри были старые, пожелтевшие бумаги, фотографии, вырезки из газет, какие-то рукописные заметки, сделанные, судя по почерку, разными людьми, в разное время, разными чернилами – синими, чёрными, выцветшими до коричневого. Запах от них шёл тяжёлый, сладковатый – запах времени, которое не хочет отпускать свои тайны, запах чужих жизней, застывших между страниц, запах того, что должно было быть забыто, но не было.

Первое, что он увидел, была фотография. Чёрно-белая, любительская, с рваными краями, как будто её вырвали из альбома или вырезали ножницами, не слишком заботясь об аккуратности. На ней была женщина – молодая, лет двадцати пяти, с тёмными волосами, собранными в пучок на затылке, из которого выбивались непослушные пряди, с тонкими чертами лица, с большими, чуть удивлёнными глазами. Она стояла на фоне высоких кустов, подстриженных в форме шара, какие бывают только в старых, заброшенных садах, и улыбалась в камеру. Улыбка была открытой, живой, совсем не похожей на те, что Ник видел на других фотографиях Кэтрин – тех, что были сделаны после отеля. На обороте было написано карандашом, почти стёршимся, едва различимым: «Сад «Амбер Отеля», 1989. Кэтрин Браун».

Ник перевернул фотографию, всмотрелся в лицо женщины. Это была Кэтрин. Мать Луизы. Живая, молодая, ещё не сломленная тем, что ей предстояло пережить через несколько месяцев. Она не знала, что через год войдёт в комнату 217. Не знала, что станет частью коллекции. Не знала, что её дочь повторит её судьбу. Он положил фотографию рядом с собой и продолжил перебирать.

Дальше шли документы. Счета из «Амбер Отеля» за разные годы, какие-то квитанции, бланки заказов, меню ресторана, напечатанные на плотной, дорогой бумаге с золотым тиснением. В углу каждого бланка был логотип – янтарная капля, внутри которой угадывались цифры 217. Тот самый символ, который он видел в дневнике Кэтрин. Тот самый, который, казалось, преследовал его повсюду. Он встречался ему в документах, в записках, в старых фотографиях – везде, куда он смотрел, везде, где что-то было связано с отелем.

Потом он нашёл список постояльцев. Рукописный, на плотной бумаге в клетку, с аккуратными столбцами, выведенными разными почерками – видимо, разными администраторами в разные годы. Вверху страницы было написано: «Регистрационная книга. Амбер Отель. 1975–1995». Ник провёл пальцем по строчкам, выискивая знакомые имена.

Мэри Уилсон, 1975 год. Джеймс Картер, 1978-й. Элеонора Грей, 1979-й. Патриция О'Коннор, 1982-й. Роберт Стивенсон, 1984-й.

Имена из сборника Маргарет Эллиот. Те самые, которые он читал в тюрьме, в те бесконечные ночи, когда не мог уснуть, те самые, которые рассказывали о зеркалах-дверях, о пропавших душах, о комнате, из которой не возвращаются. Все они были здесь. Все они останавливались в «Амбер Отеле» в разные годы. И все они, судя по заметкам на полях, сделанным красными чернилами, исчезли или изменились после своего визита. Рядом с каждым именем стояла одна и та же пометка: «Особый случай». И ниже, другим почерком, более нервным, торопливым: «Комната 217».

Потом он увидел её имя. Кэтрин Браун. Дата заезда – 2 ноября 1979 года. Дата выезда – не указана, вместо неё стоял прочерк, выведенный с такой силой, что перо проткнуло бумагу. Напротив имени была та же пометка красными чернилами: «Особый случай». И ниже, тем же нервным, торопливым почерком: «Комната 217».

Ник сжал лист так, что бумага хрустнула и едва не порвалась. Кэтрин была там. В той самой комнате. За два дня до своей смерти.

Он перевернул страницу и увидел следующее имя. Луиза Браун. Дата заезда – 12 сентября 1990 года. Дата выезда – не указана, снова прочерк, снова та же пометка. Та же комната. Тот же почерк.

Он сидел, глядя на эти две строчки, и чувствовал, как внутри всё переворачивается, как земля уходит из-под ног, как привычный мир, в котором он жил пятнадцать лет, рушится, открывая бездну. Мать и дочь. Одна и та же комната. Одна и та же судьба. Константин забрал Кэтрин в 1979-м, а через одиннадцать лет – Луизу. Или не забрал? Или она сама пришла? Или её заставили? И что значит «Особый случай»? Чем они были особенными для него?

Он убрал список в папку и взял следующую бумагу. Это было письмо. Рукописное, на выцветшей, почти рассыпающейся бумаге, с неровными, дрожащими строчками, которые то поднимались вверх, то падали вниз, будто писавший не мог удержать руку. Без даты, без подписи. Но почерк он узнал сразу – это был почерк Кэтрин Браун.

«Я знаю, что вы ищете. Я знаю, что вы хотите найти её. Но её нет. Не той, которую вы помните. Она изменилась. Константин забрал у неё всё, что можно было забрать – талант, волю, память, душу. А то, что осталось, – только тень. Она бродит по коридорам, смотрит в зеркала, ждёт. Чего – я не знаю. Может быть, вас. Может быть, того, кто сможет её освободить. Но будьте осторожны. Те, кто входят в комнату 217, редко выходят оттуда теми, кем вошли. Я знаю. Я была там. Я вышла, но не вся. Часть меня осталась. И останется навсегда. Не повторяйте моих ошибок. Не ищите её. Не пытайтесь её спасти. Она уже не та, кого вы любили».

Ник перечитал письмо трижды. Каждое слово врезалось в память, каждое предложение было предупреждением и одновременно – призывом, который он не мог игнорировать. Кто его написал? Кэтрин? Но Кэтрин умерла в 1979 году, за одиннадцать лет до того, как Луиза исчезла. Когда она могла написать это письмо? До того, как вошла в комнату 217? Или после того, как вышла? И кому оно адресовано? Ей? Луизе? Тому, кто будет искать её?

Он спрятал письмо в папку и взял фотографии. Их было много – десятки, может быть, сотни. Гости отеля, снятые в разные годы, разными камерами, в разных ракурсах. Кто-то позировал в холле перед огромным зеркалом в позолоченной раме, отражавшим не комнату, а какой-то другой, незнакомый интерьер. Кто-то – в ресторане, за накрытыми столами, с бокалами в руках, с застывшими, неестественными улыбками. Кто-то – в саду, среди тех самых кустов, что были на фотографии Кэтрин, на фоне старого фонтана, из которого давно не била вода. Лица менялись, одежда менялась, стиль менялся – от строгих костюмов семидесятых до ярких, небрежных нарядов конца восьмидесятых, – но отель оставался неизменным. Мрачным, давящим, живущим своей, неведомой жизнью. Те же стены, те же зеркала, тот же туман, стелющийся у подножия.

Он перебирал фотографии одну за другой, вглядываясь в каждое лицо, в каждый силуэт в глубине кадра. На одной из них, сделанной, судя по одежде, в конце восьмидесятых, он заметил в отражении окна женскую фигуру. Нечёткую, размытую, но знакомую. Длинные тёмные волосы, светлое платье. Она стояла у окна и смотрела в объектив. Или не в объектив? Или сквозь него, на того, кто будет смотреть на эту фотографию через двадцать лет?

Он перевернул фотографию. На обороте было написано: «Луиза Браун. 1989. До приезда в отель». Ник замер. 1989 год. Луиза была в отеле за год до того, как исчезнуть. За год до того, как войти в комнату 217. За год до того, как стать частью коллекции. Она приезжала сюда раньше. Она знала, куда идёт. Знала, на что идёт. И всё равно вернулась.

Он продолжал листать. Фотографии сменяли одна другую, и на каждой он искал её лицо. Вот она в холле, разговаривает с кем-то, кого не видно за краем кадра. Вот она в саду, одна, смотрит на фонтан. Вот она у окна, и в отражении стекла – её собственное лицо, бледное, испуганное, с большими, отчаянными глазами. На всех фотографиях она выглядела по-разному – то молодой, почти девочкой, то старше, с тенями под глазами, с глубокими морщинами у рта. Время в отеле, казалось, шло не так, как снаружи. Или она возвращалась туда снова и снова? Или эти фотографии были сделаны в разные годы, но она не менялась?

Потом его пальцы замерли на одной фотографии. Она была в самом низу стопки, почти на дне папки, приклеенная скотчем к листу бумаги, на котором было написано: «1995. Последние дни отеля. Фото из личного архива сотрудника».

На фотографии была девушка. Молодая, лет двадцати пяти, с длинными тёмными волосами, собранными в небрежный пучок на затылке, из которого выбивались знакомые, непослушные пряди. На ней было светлое платье – то самое, что она носила в 1990-м, когда приехала в отель, – и она стояла на фоне высокого окна с витражом, того самого, что было в холле, того самого, через которое падал цветной свет на пыльный паркет. Она смотрела прямо в объектив, и в её глазах был тот самый испуганный, отчаянный блеск, который Ник видел на последней записи Луизы в кассете. Но что-то было не так. Что-то неуловимое, едва заметное, что заставило его всмотреться пристальнее.

Это была Луиза.

Но не та, которую он помнил.

В её взгляде не было той жизни, того огня, той безумной, отчаянной надежды, которая всегда горела в её глазах, даже когда всё было плохо. В её взгляде была пустота. Абсолютная, бесконечная пустота, как у человека, который смотрит на мир из-за стекла, из другого измерения, из места, где время остановилось. Она улыбалась, но улыбка не касалась глаз. Она смотрела на него, но не видела. Или видела сквозь, на что-то другое, что находилось за пределами кадра, за пределами реальности.

Ник перевернул фотографию. На обороте было написано карандашом, тем же почерком, что и на других: «Луиза Браун. 1995. Перед закрытием отеля. Последняя фотография».

Последняя. Слово ударило его, как пощёчина. Последняя фотография Луизы. Сделанная в 1995 году, в последние дни «Амбер Отеля». Через пять лет после того, как она исчезла. Через пять лет после того, как, по словам полиции, она покинула отель. Через пять лет после того, как, по словам Константина, она уехала.

Она не уезжала. Она была там. Всё это время. В комнате 217. В зазеркалье. В коллекции.

Ник не помнил, как выбежал из библиотеки, как сунул папку в рюкзак, как натянул куртку на ходу, как миссис Поттер кричала ему вслед что-то про читательский билет и регистрацию. Он помнил только, что сердце колотилось где-то в горле, а в голове стучала одна мысль, одна, единственная, от которой всё остальное теряло смысл: она жива. Луиза жива. Она где-то здесь, в этом городе, или в другом, или в том самом зазеркалье, из которого она смотрела на него пустыми глазами. И он найдёт её. Обязательно найдёт.

На улице моросил дождь – тот самый, мелкий, лондонский, который шёл здесь, казалось, всегда, и будет идти всегда, сколько бы лет ни прошло. Ник почти бежал к автобусной остановке, сверяясь с адресом, который выучил наизусть ещё в библиотеке. На обороте одной из фотографий, той, что была сделана в саду, кто-то написал адрес: «Холлоуэй-роуд, 84, кв. 12. Сара Эванс. Может знать что-то о Луизе». Кто написал – он не знал. Может быть, тот самый сотрудник, из чьего архива была эта папка. Может быть, кто-то из тех, кто искал её раньше. Но это была зацепка. Единственная зацепка, которая у него была.

Автобус подошёл через десять минут – старый, красный, двухэтажный, с облупившейся краской и потёртыми сиденьями. Ник забрался на верхний этаж, сел у окна. Город проплывал мимо – серый, мокрый, равнодушный. Люди спешили по своим делам, укрываясь от дождя зонтами, пряча лица в воротники. Никто не знал, что в этом городе есть место, где время течёт иначе. Никто не знал, что где-то там, за чёрным провалом, за зеркальной стеной, в комнате 217, его Луиза смотрит на мир пустыми, чужими глазами и ждёт, когда он придёт.

Холлоуэй-роуд встретила его тишиной. Район был старым, не таким, как Кентиш-Таун, с его суетой и многоэтажками, а совсем другим – тихим, заброшенным, с узкими, кривыми улочками, с низкими домами, облупившимися, с покосившимися заборами и заколоченными окнами. Здесь, казалось, время остановилось где-то в конце восьмидесятых. Не было ни новых автомобилей, ни людей с мобильными телефонами, ни ярких рекламных щитов. Только старые, потрёпанные жизнью дома, только мокрый асфальт, отражающий серое небо, только редкие прохожие, спешащие по своим делам, не глядя по сторонам.

Дом 84 стоял в конце тупика, упирающегося в пустырь, заросший бурьяном и крапивой. Маленький, двухэтажный, с облупившейся краской и заколоченным окном на втором этаже, он, казалось, прятался от мира, вжимался в землю, старался стать незаметным. У крыльца стояла старая скамейка, на которой кто-то оставил мокрый зонт – пепельного цвета, с погнутой спицей, с выцветшей тканью, на которой когда-то был какой-то узор, теперь уже неразличимый. Рядом со скамейкой – ржавое ведро, в котором плавали окурки и жёлтые листья.

Ник поднялся на крыльцо. Ступеньки скрипели под ногами, и каждый скрип казался ему чужим, не своим, будто кто-то другой шёл рядом, отражая каждый его шаг. Дверь была старой, деревянной, с потёртой медной ручкой и почтовым ящиком, из которого торчали какие-то бумаги – рекламные листовки, наверное, или счета, которые никто не забирал. Он постучал. Тишина. Постучал ещё раз, громче.

Дверь открылась не сразу. Сначала послышался звук отодвигаемого засова – старого, металлического, с протяжным, жалобным скрипом, – потом шаркающие шаги, потом тишина. И только потом на пороге появилась она.

Девушка. Молодая, лет двадцати пяти, с длинными тёмными волосами, собранными в небрежный пучок на затылке, из которого выбивались знакомые, непослушные пряди. На ней было светлое платье – не такое, как на фотографиях Луизы, но похожее, той же длины, того же фасона. Она смотрела на Ника большими, чуть испуганными глазами, и в этом взгляде было что-то знакомое, что-то, от чего у него перехватило дыхание, что-то, что заставило сердце пропустить удар, а потом забиться с бешеной, нечеловеческой скоростью.

– Луиза? – выдохнул он.

Девушка отшатнулась, будто он ударил её. Её лицо, и без того бледное, стало совсем белым, как бумага, как те страницы, которые он перелистывал в библиотеке. Руки, сжимающие край двери, дрожали, и он видел, как дрожь эта поднимается выше, к плечам, к губам, к глазам.

– Откуда вы знаете это имя? – спросила она, и голос её дрожал, срывался, будто она говорила сквозь слёзы или сквозь страх. – Кто вы? Кто вы такой?

– Ник. Ник Хитклиф. – Он слышал, как его собственный голос звучит хрипло, чуждо, будто принадлежит кому-то другому. – Я друг Луизы. Я ищу её уже пятнадцать лет. Вы… вы очень похожи. Очень.