Мессия

— Люция.

Я подняла глаза.

— Ты ведь знаешь, как поднимается хлеб?

Вопрос оказался таким неожиданным, что я растерянно кивнула.

— Конечно.

Она улыбнулась.

— Тогда скажи мне... что делает тесто живым?

— Дрожжи.

— Знаешь, что делают дрожжи? Я покачала головой.

Гретта чуть улыбнулась — устало, но по-доброму.

— Их почти не видно. Маленькие, невзрачные — никто и не подумает, что без них тесто так и останется тяжёлым комком. Не поднимется. Не станет хлебом.

Она помолчала, глядя куда-то мимо меня, словно видела не госпитальную стену, а свою старую кухню, рассветное окно и миску с тёплым тестом под льняным полотенцем.

— Вот и ты сейчас такая, Люция. Думаешь, что ничего не делаешь, потому что не стоишь у операционного стола. А между тем помогаешь другим не осесть окончательно. Подниматься. Дышать. Держаться.

Я опустила глаза.

— Но я ведь никого не вылечила...

Гретта тихо фыркнула — не насмешливо, а почти ласково.

— Не всё, что спасает человека, лечит только его тело.

Она снова взяла мою ладонь в свои тёплые, натруженные руки.

— Сегодня тот мальчик выпил бульон только потому, что ты сидела рядом. Старик Карл перестал дрожать, когда ты укрыла его вторым одеялом. А девочка с косами улыбнулась. Ты заметила?

Я неуверенно кивнула.

— Люди редко запоминают, кто первым назвал их болезнь, — сказала Гретта уже совсем тихо. — Но всю жизнь помнят того, кто не дал им почувствовать себя одинокими.

Она поднялась, разгладила передник на коленях и, прежде чем открыть дверь в палату, обернулась ко мне:

— Не всё, что спасает человека, можно измерить градусником, девочка.

И ушла.

А я ещё несколько секунд сидела неподвижно, глядя в полутёмный коридор, по которому она только что прошла. В руках у меня всё ещё оставалось тепло её пальцев, а в груди — странное, непривычное чувство. Будто кто-то осторожно, почти незаметно, переставил внутри меня что-то важное.

И именно тогда мне вдруг вспомнилась книга.

***

Я опустила взгляд. Наверное, впервые за сегодняшний день мне стало немного легче дышать. Госпожа Гретта каким-то удивительным образом умела делать так, что рядом с ней даже страх переставал казаться всемогущим.

"Каждому Господь поручает своё..." Эти слова ещё звучали у меня в голове. Я невольно задумалась.

Отец всю жизнь изучал человеческое тело. Доктор Беккер знал о лихорадках, наверное, больше любого врача в городе. Доктор Фогель мог провести сложнейшую операцию почти вслепую. Гретта кормила людей так, словно вместе с хлебом отдавала им частичку собственного сердца. Конрад возвращал надежду тем, кто уже переставал молиться. А Михаэль... Я вдруг поймала себя на улыбке. Михаэль всегда умел замечать то, мимо чего проходили остальные. Наверное, именно поэтому несколько дней назад он и принёс мне старую монастырскую книгу о травах. "Вдруг однажды пригодится." Я так и не успела дочитать её до конца. Но теперь вдруг подумала... Сколько ещё подобных книг хранится в монастырской библиотеке? Сколько наблюдений столетиями записывали монахи? И сколько забытых заметок сочли пустыми суевериями лишь потому, что никто больше не открывал этих страниц?

Я тут же одёрнула себя. Нет, это не могло заменить знания врачей. Но разве сейчас у нас было право пренебречь хоть одной мыслью?

Я не успела додумать эту мысль. Госпиталь словно вздрогнул. Где-то в дальнем коридоре раздался глухой стук, будто кто-то опрокинул тяжёлый металлический таз.

Потом послышались быстрые шаги.

— Профессора Вайса! Крик эхом прокатился по каменным сводам. В нём не было паники. Люди, по-настоящему охваченные страхом, здесь давно уже перестали кричать. В этом голосе звучало другое — срочность.

Отец вышел из соседней палаты. Его белый халат всё ещё был забрызган кровью после недавней операции.

— Что случилось?

Молодой санитар тяжело переводил дыхание.

— Каменщик... Карл...

Больше объяснять не пришлось. Мы одновременно бросились в изолированную палату.

Карл уже не лежал. Он сидел, согнувшись почти пополам, и так вцепился обеими руками в край кровати, что побелели костяшки пальцев. Каждый вдох давался ему с таким усилием, будто воздух внезапно стал слишком тяжёлым. Лицо покраснело. По вискам стекал пот. Рубаха промокла насквозь.

Доктор Беккер придерживал его за плечи.

— Осторожно...

Карл вдруг резко закашлялся. Не один раз. Долго. Мучительно. Он попытался отвернуться, но не успел. На белую простыню упали густые алые капли.

У меня похолодели руки.

Лука молча подошёл ближе. Осторожно отвёл ворот рубахи. И замер. По шее, ключицам и верхней части груди стремительно расползалась багрово-лиловая сыпь. Совсем не такая, какой она была утром. Теперь пятна словно сливались между собой. Будто болезнь перестала скрываться.

" Слишком короткий инкубационный период."

Доктор Фогель тихо выругался.

— Господи...

Никто не сделал ему замечания. Даже отец. Он внимательно осматривал кожу, почти не касаясь её.

— Когда это началось?

Беккер покачал головой.

— Несколько минут назад. Температура поднялась ещё выше. Потом появился кашель. А теперь...

Он не договорил. Все и так видели.

Карл с трудом открыл глаза. Узнав Луку, он попытался улыбнуться. Получилось страшно.

— Профессор... Простите... Я ведь обещал... Закончить крышу...

Лука неожиданно опустился перед ним на одно колено. Совсем близко. Так, чтобы Карлу не приходилось поднимать голову.

— Карл. Послушайте меня. Стройка подождёт. Сейчас ваша работа — дышать. Остальное сделают другие.

Каменщик медленно кивнул. Но в его взгляде уже появилось то самое выражение, которое я начинала узнавать. Люди чувствовали. Чувствовали, когда болезнь становилась сильнее их.

Отец поднялся. Его лицо вновь стало совершенно спокойным. Таким спокойным, что я сразу поняла — внутри происходит совсем другое. Он повернулся к врачам.

— Доктор Беккер.

— Да, профессор.

— Сегодня Карл был на строительстве?

— С самого утра.

— До которого часа?

— Почти до полудня.

— Он обедал вместе с остальными?

— Да.

Лука замолчал. Я видела, как его взгляд медленно перемещается по комнате. Он словно уже не видел ни стен, ни кроватей. Перед ним возникала совсем другая картина. Строительная площадка. Люди. Общие инструменты. Общий котёл с похлёбкой. Передаваемые из рук в руки брёвна. Общие кружки с водой. Он будто мысленно проходил весь сегодняшний день Карла шаг за шагом. Потом очень тихо спросил:

— Кто ещё работал рядом с ним?

В палате воцарилась тишина. Никто не ответил. Не потому, что не хотел. Потому что не мог. На стройке было слишком много людей.

И вдруг сердце болезненно сжалось. Михаэль. Он тоже был там. Я почувствовала, как кровь отхлынула от лица.

"Нет..."

Эта мысль ударила неожиданно. Настолько сильно, что на мгновение я перестала слышать всё происходящее вокруг.

Если Карл заболел после стройки... Или уже был болен во время неё... Значит...

Я впервые поймала себя на страшном желании. Мне хотелось сейчас же выбежать из госпиталя. Найти его. И спрятать от всего мира.

Теперь уже никто из нас больше не мог быть уверен, где заканчивается опасность

***

В кабинете отца было непривычно тихо. За толстой дубовой дверью продолжал жить госпиталь. Где-то звенели инструменты. Кто-то торопливо отдавал распоряжения. Скрипели носилки. Кашляли больные.

Но здесь, за закрытой дверью, казалось, время на несколько минут остановилось. Отец молча стоял возле большого стола. Перед ним лежала карта Лихтенбурга.

Несколько минут назад он собственноручно отметил на ней красными чернилами маленькие крестики. Дом Карла. Госпиталь. Железнодорожная станция. Стройка нового крыла.

Он долго смотрел на эти отметки. Потом медленно поднял голову. В дверь тихо постучали.

— Войдите.

На пороге появился Михаэль. На нём всё ещё была рабочая одежда. Тёмная сутана местами была припорошена белой известью, рукава закатаны до локтей, а на ладонях виднелись свежие ссадины. Несколько прядей выбились из аккуратно зачёсанных назад волос и теперь падали на лоб. Он выглядел усталым. Но спокойным. Таким же спокойным, каким был всегда.

— Вы хотели меня видеть, профессор?

Лука жестом указал на дверь.

— Закрой.

Михаэль сразу понял. Что-то произошло. Он молча исполнил просьбу.

Я стояла чуть поодаль, возле книжного шкафа, стараясь не мешать. Но отец не попросил меня выйти. Значит, хотел, чтобы я тоже это услышала.

Лука несколько секунд молчал. Потом спросил:

— Сегодня ты работал рядом с Карлом?

— Да.

— Всё утро?

— Почти.

— Поднимал вместе с ним балки?

— Да.

— Обедал за одним столом?

Михаэль ненадолго задумался.

— Да. Наверное... Да.

Лука кивнул. Словно именно этого ответа и ожидал. Он подошёл к окну. За стеклом продолжалась стройка. Мужчины всё ещё поднимали брёвна. Слышались размеренные удары молотков. Жизнь ещё не знала, что через несколько минут изменится.

— Михаэль. - Отец говорил очень спокойно. — С сегодняшнего дня ты останешься дома.

Священник даже не сразу понял смысл услышанного.

— Простите?

— Не выйдешь из дома до моего разрешения.

Повисла тишина. Я увидела, как Михаэль медленно выпрямился.

— Профессор... Сегодня вечером исповедь. Завтра служба. Люди...

— Нет.

Лука произнёс это негромко. Но в его голосе появилась такая твёрдость, что я сама невольно вздрогнула.

— Ты больше не появишься ни в церкви, ни на стройке.

Михаэль нахмурился.

— Но я здоров.

— Надеюсь.

— Тогда почему?

Отец подошёл к столу и положил ладонь на карту.

— Потому что Карл тоже был здоров. Сегодня утром.

Михаэль посмотрел на красные кресты. Потом снова на Луку.

— Вы думаете...

— Я пока ничего не думаю. Я наблюдаю.

Он медленно провёл пальцем по карте.

— Пока мы спорим о природе болезни, она уже перестала спрашивать нашего разрешения. - Он поднял взгляд. — Если мои предположения ошибочны — через несколько дней ты выйдешь отсюда и посмеёшься надо мной. - Он сделал короткую паузу. — Но если прав...

Лука не договорил. И всё же продолжение услышали все. Михаэль опустил голову. Я видела, как тяжело ему даётся молчание. Наконец он тихо произнёс:

— А если прихожане придут сами?

— Не открывай дверь.

— Если человеку понадобится исповедь?

— Молись за него из своего дома.

— А если кто-то будет умирать?

Эти слова повисли в воздухе. Отец долго не отвечал. Наверное, потому что понимал: сейчас говорит не священник. Сейчас говорит человек, который не умеет проходить мимо чужой беды.

Лука медленно подошёл к нему. Положил руку на плечо.

— Послушай меня. Если ты действительно оказался рядом с болезнью, то сейчас твоё милосердие может убивать.

В кабинете стало так тихо, что было слышно потрескивание поленьев в камине. Михаэль закрыл глаза. Совсем ненадолго. Когда он вновь посмотрел на отца, в его взгляде уже не было спора. Осталась только боль.

— Значит... Я буду ждать.

— Да.

— И ничего не делать.

Лука покачал головой.

— Нет. Ждать — тоже бывает самым тяжёлым делом. И иногда самым необходимым.

Михаэль едва заметно кивнул. Он уже взялся за дверную ручку, когда отец неожиданно окликнул его:

— Михаэль.

Тот обернулся. Лука смотрел на него совсем не как профессор. Скорее, как человек, которому самому было тяжело произносить следующие слова.

— И не смей считать это трусостью. Это приказ врача. И... моя просьба. Береги себя.

На мгновение лицо Михаэля изменилось. Он коротко поклонился.

— Благодарю вас... Профессор.

Дверь тихо закрылась. Я ещё несколько секунд смотрела ей вслед.

Только теперь я заметила, что всё это время сжимала в руках подаренную им книгу так сильно, что побелели пальцы. Наверное, потому, что сейчас она была единственным, что осталось от Михаэля рядом со мной.

— Люция.

Голос отца заставил меня вздрогнуть.

— Идём.

Через несколько минут мы уже сидели в маленькой комнате рядом с операционной. Обычно здесь обсуждали сложные случаи. Теперь же на длинном дубовом столе лежали не истории болезней, а листы с именами, домами и улицами, соединёнными между собой карандашными линиями.

Лука молча рисовал карту контактов. Доктор Беккер нервно ходил вдоль окна. Фогель устало растирал виски. Клейн листал медицинский атлас, словно надеялся, что болезнь вдруг появится между уже известных страниц.

— Это не оспа. Не тиф. Не скарлатина... Ответы становились всё короче — и всё безнадёжнее. — Тогда что? Вопрос повис в комнате. Лука снял очки, устало потёр переносицу и тихо сказал: — Мы ищем название. А люди тем временем задыхаются.

В комнате повисло тяжёлое молчание. Я опустила взгляд на книгу. Старый зелёный переплёт уже потёрся по углам — видно, Михаэль не раз держал её в руках. Он часто говорил: «Книга бесполезна, пока её не откроют». Я машинально раскрыла её. Не потому, что всерьёз надеялась на чудо. Скорее потому, что мне нужно было занять руки и не смотреть на лица взрослых, впервые оказавшихся бессильными. Страницы тихо шелестели. Можжевельник. Полынь. Зверобой. Шалфей. Липовый цвет...

Я уже собиралась закрыть книгу, когда взгляд вдруг зацепился за короткую приписку на полях — сделанную чьей-то выцветшей рукой. Чернила почти выцвели.

"При тяжёлых болезнях груди больным легче дышится от горячего настоя сосновых почек и влажного пара."

Я перечитала строчку ещё раз. Потом ещё. И неожиданно услышала собственный голос. Совсем тихий.

— Папа...

Никто не обратил внимания. Все продолжали спорить. Я решилась громче.

— Папа.

Лука поднял голову.

— Что?

Я немного смутилась. Все врачи смотрели теперь на меня.

— Это... Наверное, ничего важного.

Фогель устало вздохнул. Клейн уже хотел отвернуться. Но отец спокойно сказал:

— Говори.

Я положила книгу перед ним.

— Здесь написано... Что горячий пар и настой сосновых почек помогают больным легче дышать.

Доктор Клейн едва заметно усмехнулся.

— Народные сказки?

Я уже хотела закрыть книгу. Но Лука неожиданно поднял руку.

— Подождите.

Он внимательно прочитал несколько строк. Потом перевернул страницу. Ещё одну. Снова вернулся назад.

— Хм... - Он задумался. — Сосновая смола... Эфирные масла...

Доктор Беккер осторожно произнёс:

— Это может уменьшить раздражение дыхательных путей.

— Или хотя бы увлажнить воздух.

Добавил Лука. Фогель пожал плечами.

— Не навредит.

Отец медленно закрыл книгу. Потом посмотрел на меня. Совсем иначе. Не как на дочь. Как на человека, предложившего гипотезу.

— Попробуем.

Он сразу повернулся к санитару.

— Найдите сосновые почки. Если нет свежих — сушёные. Поставьте большие котлы с горячей водой. Во всех палатах. Пусть больные дышат влажным тёплым воздухом.

— Есть, профессор.

Я не поверила своим ушам. Это была вовсе не победа. Никто не нашёл лекарства. Но впервые за весь день мы не просто отвергали очередную мысль. Мы делали хоть что-то.

Отец посмотрел на меня ещё раз. Едва заметно улыбнулся.

— Спасибо.

Это было сказано так просто. Но почему-то именно эти семь букв сделали меня счастливее любой похвалы.

Однако улыбка исчезла почти сразу. Лука снова стал профессором Вайсом. Он медленно поднялся.

— А теперь... - Он посмотрел прямо на меня. — Ты возвращаешься домой.

— Что...

— Это не просьба.

В комнате стало тихо.

— С этого дня ты больше не работаешь в палатах. Пока я не пойму, с чем мы имеем дело.

Я почувствовала, как сердце болезненно сжалось.

— Но ведь только что...

— Именно поэтому.

Он подошёл ближе. И впервые за всё время положил ладони мне на плечи. Как отец, страшащийся потерять дочь.

— Я уже отправил Михаэля домой. Теперь отправляю тебя. Потому что есть люди, которых я не имею права потерять.

***

Дом встретил меня тишиной, к которой я так и не успела привыкнуть. Ещё совсем недавно я никогда не замечала, сколько звуков живёт в его стенах. Госпожа Марта, наша экономка, всегда что-нибудь напевала, пока натирала деревянные перила; на кухне потрескивали дрова, где-то хлопали дверцы шкафов, в столовой позвякивал фарфор, а по вечерам в коридоре непременно пахло свежим хлебом, сушёными яблоками и лавандой, которой Марта перекладывала бельё в комодах.

Сегодня — ничего. Лишь часы в гостиной спокойно отсчитывали секунды. Тик. Так. Тик. Так.

Отец настоял, чтобы Марта на время уехала к родственникам за город. Она долго отказывалась, плакала, уверяла, что не оставит профессора одного в такой час, но Лука умел быть непреклонным. Особенно когда боялся.

Я медленно сняла пальто, повесила его на крючок и только тогда услышала шум воды со второго этажа. Я сразу поняла, кто это.

Отец велел Михаэлю, едва переступив порог дома, сначала вымыться, сменить одежду и только потом выходить из комнаты. Тогда, в кабинете, это прозвучало почти сурово. Теперь же я вдруг ясно поняла, что суровость была всего лишь другим именем страха.

Я осторожно поднялась по лестнице. Дверь комнаты, которую отец отвёл Михаэлю, была приоткрыта. За ней всё ещё слышалась вода.

— Михаэль?..

Ответа не последовало. Я уже хотела уйти вниз, как дверь распахнулась. И я замерла. Наверное, я никогда прежде не видела его таким.

Не в чёрной сутане. Не в строгом воротничке. Не с тем спокойным, почти собранным выражением лица, которое всегда придавало ему вид человека старше своих лет.

Просто... молодым мужчиной.

Волосы у него ещё были влажными после долгого мытья; несколько тёмных прядей прилипли ко лбу и вискам. Светлая льняная рубашка была надета наскоро и небрежно распахнута у ворота, так что я впервые увидела слишком многое — линию его ключиц, загорелую шею, тёплую кожу на груди, живую, настоящую, совсем не ту, что можно было представить под безупречно строгой чёрной сутаной. Рукава были закатаны почти до локтей, и на сильных предплечьях ещё поблёскивали капли воды; одна медленно скользнула вниз от шеи, затерявшись под распахнутым воротом, и от этого почему-то стало невозможно смотреть спокойно. Я вдруг с мучительной ясностью поняла, что никогда прежде не видела его таким — не священником, не человеком церкви, не почти недосягаемым образом, к которому все давно привыкли, а молодым мужчиной из плоти и крови, слишком близким, слишком красивым и оттого почти пугающим.

Нижнюю половину лица закрывала аккуратно сложенная полотняная повязка — белая, резкая, почти целомудренная деталь, которая почему-то лишь сильнее подчёркивала всё остальное: влажные волосы, тёмные брови, открытый ворот рубашки и глаза, от которых мне вдруг захотелось немедленно отвернуться.

Увидев меня, он тоже растерялся. Совсем чуть-чуть. Только на мгновение. Потом глаза его улыбнулись.

— Прости, — сказал он приглушённо из-за повязки. — Профессор велел сначала вымыться, потом переодеться, и только после этого позволил считать себя человеком. - Он немного виновато развёл руками. — Боюсь, я отнёсся к приказу слишком усердно.

Я неожиданно рассмеялась. Тихо, почти шёпотом. Наверное, впервые за последние дни — по-настоящему.

— Что? — спросил он.

— Ты выглядишь так... — я запнулась, чувствуя, как предательски теплеют щёки. — Как человек, которого собираются оперировать.

Он тихо хмыкнул.

— Надеюсь, профессор не зайдёт сейчас проверить, достаточно ли тщательно я вымыл руки.

Я снова рассмеялась, и это было странно — смеяться здесь, в доме, который ещё час назад казался мне почти пустым и холодным. Но тревога, сжимавшая грудь с самого госпиталя, вдруг отступила на шаг. Не исчезла. Просто перестала стоять так близко. Потому что он был здесь. Живой. И, кажется, здоровый.

Мы замолчали. Мне вдруг стало неловко оттого, как пристально я на него смотрю. Я поспешно отвела глаза, но всё равно успела заметить, что на его запястьях ещё остались красные следы от грубого мыла — должно быть, он тёр руки до тех пор, пока кожа не начала саднить. Конечно. Он ведь не мог ослушаться отца даже в этом.

— Профессор уже вернулся? — спросил он первым.

— Нет.

— Тогда у нас есть одна очень серьёзная проблема.

— Какая?

Он оглянулся в сторону лестницы, ведущей вниз, и понизил голос до конспиративного шёпота, словно собирался сообщить мне государственную тайну:

— Мне кажется, — понизил он голос почти до шёпота, — мы оба совершенно не умеем готовить.

Я удивлённо посмотрела на него.

— Совсем?

— Совсем, — честно признался он. — Я умею печь просфоры. Но если говорить откровенно, они мало похожи на ужин, который должен восстановить силы после целого дня в госпитале.

— Тогда остаётся надеяться, что я хотя бы отличаю соль от сахара.

— Это уже больше, чем умею я.

Мы спустились на кухню. И дом вдруг ожил. Наверное, дело было в том, что кто-то ещё открывал дверцы шкафов, ставил на стол миски, искал нож, оглядывался в поисках дров и ворчал на печь так, будто она была живым существом и нарочно упрямилась ему назло.

Я начала перебирать то немногое, что осталось на кухне после отъезда Марты: кусок телятины, лук, морковь, засохший корень сельдерея, немного крупы, яйца, полбуханки вчерашнего хлеба и банку солёного масла. Михаэль, не дожидаясь просьб, опустился на колени у печи и принялся разводить огонь.

Получалось у него, надо признать, куда хуже, чем таскать балки на строительстве. Пламя дважды вспыхивало — и тут же гасло. Он хмурился, снова подкладывал щепки, осторожно дул, пачкал руки золой, а я, стоя у стола с ножом в руках, едва сдерживала улыбку.

Наконец огонь разгорелся ровно и уверенно. Михаэль поднялся, стряхнул с ладоней золу и, не оборачиваясь, произнёс:

— Никому не рассказывай.

— О чём?

— О том, что священник проиграл печке почти четверть часа.

— Не обещаю.

Он обернулся.

— Жестоко.

Я поставила на плиту воду для бульона и только тогда заметила, что всё ещё держу под мышкой книгу. Ту самую. В зелёном переплёте, с потёртыми углами и едва заметным золотым тиснением на корешке. Я осторожно положила её на стол. Михаэль сразу её узнал.

— Ты наконец дочитала?

— Не совсем.

Я провела ладонью по переплёту, сама не зная, зачем. Наверное, просто потому, что от одного взгляда на эту книгу во мне снова всплыла сегодняшняя сцена: стол, уставшие лица врачей, спор, отчаяние, и отец, который впервые за весь день не отверг мою мысль.

— Но сегодня, — сказала я тише, — она всё-таки оказалась полезной.

Он поднял на меня взгляд, и я рассказала ему всё.

Михаэль слушал очень внимательно. Не перебивал. Лишь иногда едва заметно кивал, помешивая ложкой закипающую воду так серьёзно, словно от этого зависела судьба нашего ужина.

Когда я замолчала, он тоже некоторое время ничего не говорил. Потом осторожно снял крышку с кастрюли, чтобы пар не бил в лицо, и только после этого произнёс:

— Я же говорил.

— Что?

— Иногда книги ждут своего часа дольше, чем люди.

Я подняла глаза. Он улыбался. Совсем спокойно. Без тени самодовольства, без этой мужской привычки немедленно приписать удачу себе. Просто — будто радовался за меня так же искренне, как радовался бы за ребёнка, который впервые без ошибки прочёл длинное слово.

— Видишь, — сказал он, — получается, она всё-таки нашла того, кому была нужна.

От этих слов мне вдруг стало так тепло, что я поспешно отвернулась к разделочной доске. Лук в моих руках немедленно стал казаться чрезвычайно важным предметом, требующим всего моего внимания.

Я нарезала его слишком быстро и почти сразу почувствовала, как к глазам подступили слёзы.

— Осторожнее, — тихо сказал Михаэль.

Я не успела понять, что именно он имеет в виду. Нож скользнул. Не сильно, только по подушечке пальца, но я всё равно вздрогнула и коротко втянула воздух.

— Дай сюда.

Он оказался рядом так быстро, что я даже не заметила, когда успел обойти стол. Я машинально попыталась спрятать руку за спину.

— Ничего страшного.

— Люция.

Я замерла. Он редко произносил моё имя таким тоном — без улыбки, без мягкой насмешки, почти строго. Но строгость эта была не раздражённой, а какой-то бережной. Так отец говорил с пациентом, который уверял, будто рана пустяковая, хотя кровь уже успела пропитать повязку.

— Покажи.

Я послушалась. Порез и впрямь оказался крошечным, но кровь выступила быстро — яркая, почти неприлично алая на подушечке пальца. Михаэль нахмурился так, будто я по меньшей мере распорола себе ладонь до кости, а не порезала палец о кухонный нож.

— Люция...