Мессия

В палате мгновенно стало тихо. Даже доктор Фогель перестал улыбаться.

Лука сделал всего один шаг вперёд. Не к крови. К глазам пациента. Потому что именно в них он увидел то, чего не хотел видеть ни один врач.

Страх человека, который чувствовал, что с его телом происходит что-то такое, чего не понимает никто вокруг.

***

Дверь приёмного покоя не успела закрыться за санитарами, как во дворе снова раздался грохот колёс. Потом ещё. И ещё.

Казалось, весь город внезапно решил собраться у ворот госпиталя.

Я машинально подняла голову к высоким окнам. На улице уже стояли три повозки. Нет... Четыре.

Люди не ждали своей очереди. Одни поддерживали под руки родных, другие сами тащили носилки, третьи просто стояли, прижимая к груди узлы с вещами, словно боялись, что их отправят обратно без лечения.

Никто больше не разговаривал громко. Страх говорил тише любого человека.

— Профессор! - Один из санитаров почти бежал через двор. — Ещё шестеро.

— Раненые?

— Двое после аварии... остальные... - Он запнулся. — Такие же.

Лука коротко кивнул. Он больше не задавал лишних вопросов. Он уже понимал обороты ситуации.

Через четверть часа свободных коек не осталось.

Ещё через полчаса больных начали размещать прямо в коридорах. Сначала на переносных кроватях. Потом на матрасах. Потом — просто на сложенных в несколько раз армейских одеялах.

В хирургическом отделении запах карболовой кислоты постепенно переставал перебивать запах человеческого жара.

Повсюду слышалось тяжёлое дыхание. Приступы кашля. Приглушённые стоны. И тихий шёпот родственников, которые всё ещё надеялись услышать от врачей простое объяснение.

Но простого объяснения не существовало.

— Следующий.

Молодой железнодорожник. Двадцать пять лет. Температура. Сыпь. Сильная слабость.

— Следующий.

Женщина. Прачка. Работала возле товарной станции. Те же пятна.

— Следующий.

Кондуктор. Жар. Кашель. Кровь на платке.

Лука почти перестал смотреть в карточки. Он смотрел на людей. И чем дольше смотрел, тем сильнее мрачнело его лицо.

В какой-то момент он неожиданно подошёл к большому шкафу у стены. Открыл нижний ящик. И достал свёрнутую в трубку карту Лихтенбурга.

Я узнала её сразу. Отец сам рисовал её несколько лет назад, отмечая кварталы, улицы, больницы, мастерские, склады и железнодорожные пути.

Он разложил карту прямо на свободном столе. Достал карандаш. Поставил первую отметку.

— Железнодорожный вокзал.

Вторую.

— Грузовая станция.

Третью.

— Восточные склады.

Четвёртую.

— Мастерские депо.

Он остановился.

Я подошла ближе.

— Ты что-то ищешь?

Отец не сразу ответил. Его взгляд медленно переходил от одной точки к другой.

— Нет. - Пауза. — Пока только пытаюсь понять, что уже нашло нас.

Я невольно посмотрела на карту. Все отметки лежали почти вдоль одной линии. Железная дорога. От самого въезда в город. До центрального вокзала. Совпадение?

— Профессор! - Доктор Беккер вошёл почти бегом. — Температура у первого больного поднялась ещё выше.

— Сколько?

— Почти сорок один.

Фогель, услышав разговор, нахмурился.

— Нужно срочно ставить холодные ванны. Иначе мозг не выдержит.

— Или пустить кровь, — предложил один из старших врачей. — Если снять давление...

— Пиявки тоже могут помочь, — неуверенно добавил другой. — При сильном жаре их всегда назначали.

В комнате стало тихо. Все посмотрели на Луку. Когда-то именно он убеждал молодых врачей не доверять привычке только потому, что она старая. Но сегодня...

Сегодня у него не было ответа лучше.

Он посмотрел на палату, где тяжело дышал первый заболевший. Затем — на врачей.

— Делайте всё, что мы умеем.

Эти слова прозвучали неожиданно тяжело. Потому что каждый в комнате понял их настоящий смысл.

Мы умеем слишком мало.

Лука ещё несколько секунд молчал. Потом тихо добавил:

— И внимательно наблюдайте. Если хоть что-нибудь изменится... даже самая незначительная мелочь... сообщайте мне немедленно.

Врачи разошлись выполнять распоряжения. А отец остался стоять возле карты. Карандаш всё ещё был зажат в его руке. Но он больше не ставил новых отметок.

Впервые за долгие годы я увидела человека, который всю жизнь искал ответы — и внезапно оказался перед вопросом, на который не существовало ни одной страницы ни в одном из его учебников.

***

Коридоры госпиталя Святой Агнессы уже перестали напоминать те тихие, светлые помещения, в которых я выросла.

Возле стен стояли дополнительные кровати, наскоро собранные из деревянных козелков и широких досок. Там, где ещё вчера свободно проходили два человека, теперь приходилось осторожно протискиваться боком, чтобы не задеть чью-нибудь перевязанную руку или таз с холодной водой.

Я несла очередной поднос с инструментами, когда услышала спор за дверью кабинета. Не громкий. Очень усталый.

— У нас осталось две свободные койки, — говорил доктор Беккер.

— Уже одна, — поправил его Фогель. — Пока вы считали, привезли мальчика с размозжённой ногой.

— Тогда кого мы переведём в коридор?

Повисло молчание. Такое долгое, что мне захотелось войти и сказать хоть что-нибудь. Но что? За дверью находились люди, посвятившие медицине десятки лет. И даже они сейчас не знали ответа.

— Профессор? — наконец тихо произнёс Клейн.

Лука долго не отвечал. Потом устало посмотрел в журнал поступлений.

— Кто нуждается в постоянном наблюдении?

— Все.

— Кто сможет пережить ночь без отдельной палаты?

Никто не ответил. Лука закрыл журнал. Медленно. Будто вместе с ним закрывалась последняя возможность избежать выбора.

— Тогда будем решать по вероятности. - Эти слова дались ему тяжело. — Те, кому мы можем помочь, должны получить помощь первыми.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось. Разве можно измерить человеческую жизнь словом "вероятность"? Наверное, можно. Если ты врач. И если выбора больше нет

Я вышла во двор, чтобы принести ещё горячей воды.

На ступенях сидел молодой санитар. Совсем мальчишка. Лет шестнадцать. Он смотрел на собственные руки так, будто видел их впервые.

— Всё в порядке? — осторожно спросила я.

Он вздрогнул.

— Я... - Голос дрогнул. — Первый раз потерял пациента.

Я молча опустилась рядом. Он судорожно растирал ладони.

— Мне кажется... я что-то сделал неправильно.

Я вспомнила собственные мысли всего час назад.

"Если взрослые бессильны... что могу сделать я?"

И неожиданно поняла, что сейчас мы думаем об одном и том же. Только он уже успел обвинить себя.

Я осторожно положила ладонь ему на плечо.

— Мой отец однажды сказал... - Я на мгновение замолчала. — Если врач перестанет переживать после смерти человека — ему больше нельзя быть врачом.

Юноша поднял на меня покрасневшие глаза.

— Тогда почему так больно?

Я не знала. Поэтому честно ответила:

— Наверное... потому что иначе нельзя.

Когда я вернулась в операционную, Лука уже заканчивал перевязку очередного раненого. Его движения оставались такими же точными. Такими же спокойными. Если смотреть только на руки, можно было подумать, что ничего не изменилось. Но я слишком хорошо знала отца. Между его бровями появилась тонкая вертикальная складка.

Она появлялась редко. Только тогда, когда он думал сразу о нескольких людях и понимал, что успеть ко всем невозможно.

Я привычно подала ему иглодержатель. Он взял его автоматически. Даже не посмотрев в мою сторону. Раньше это казалось мне признаком полного доверия. Сегодня...

Сегодня мне впервые стало от этого больно.

Я была рядом. Делала всё, чему он учил меня столько лет. Подавала инструменты. Меняла салфетки. Записывала назначения.

Но этого было недостаточно. Недостаточно, чтобы остановить болезнь. Недостаточно, чтобы освободить хоть одну койку. Недостаточно, чтобы вернуть к жизни тех, кого уже не удалось спасти.

Я вдруг почувствовала себя маленькой. Совсем маленькой. Не будущим врачом. А девочкой, случайно оказавшейся среди взрослых, которые отчаянно пытаются удержать рушащийся мир.

И впервые за всё время мне захотелось не наблюдать. Не изучать. Не запоминать. Мне захотелось сделать хоть что-нибудь... что действительно могло бы помочь.

***

К вечеру казалось, будто госпиталь прожил не один день, а целую неделю.

Часы в коридоре пробили семь. Потом восемь. Никто уже не обращал на них внимания.

Двери приёмного покоя открывались так часто, что перестали успевать закрываться. Сквозняк гонял по коридорам запах сырой земли, лошадиного пота и влажных шинелей, а вместе с ним в госпиталь приходили всё новые люди.

Лука почти перестал выходить из изоляционной палаты.

Каждый новый пациент проходил через его руки. Он осматривал кожу. Глаза. Язык. Слушал дыхание. Проверял лимфатические узлы.

Заставлял подробно рассказывать, где человек был последние несколько дней.

Иногда задавал вопросы, которые казались совершенно странными.

— На какой станции вы работали? Кто ехал с вами в вагоне? Вы были в товарном депо? Контактировали с больными? Где ночевали три дня назад?

Некоторые удивлялись. Некоторые раздражались. Большинство просто не понимало, зачем врачу знать такие подробности. Но отец продолжал спрашивать. Каждый раз. Без исключений.

К полуночи карта Лихтенбурга изменилась. Ещё утром на ней было всего четыре отметки. Теперь...Девять. Пятнадцать. Двадцать две.

Я стояла рядом, пока отец молча наносил очередную маленькую точку.

— Восточные склады...- Ещё одна. — Северная платформа... - Ещё. — Казармы...

Потом он неожиданно остановился. Несколько секунд внимательно смотрел на карту. И впервые за сегодняшний день взял не красный карандаш. А синий.

Я вопросительно посмотрела на него.

— Это здоровые, — тихо пояснил он.

— Кто?

— Те... - Он сделал ещё две отметки. — ...кто постоянно работает рядом с заболевшими.

Я сразу поняла. Врачи. Санитары. Медсёстры. Прачки. Никто из них пока не заболел.

Отец долго смотрел на две группы отметок. Красные. И синие.

— Что ты ищешь? — тихо спросила я.

Он не сразу ответил.

— Ошибку.

— В карте? - Он едва заметно покачал головой. — В своей теории.

Я нахмурилась.

— А если ошибки нет?

Лука впервые за весь день улыбнулся. Очень устало.

— Тогда это хуже.

За его спиной снова разгорелся спор.

— Температура не падает, — раздражённо произнёс доктор Фогель. — Мы уже трижды прикладывали холод.

— Тогда повторим, — ответил Беккер.

— А если добавить уксусные компрессы?

— Или поставить пиявок вдоль позвоночника?

— Можно попробовать хинин.

— Это не малярия.

— Мы этого не знаем.

— Мы вообще ничего не знаем!

Последние слова прозвучали неожиданно громко. Все замолчали. Молодой доктор Клейн медленно опустил глаза. Он будто сам испугался собственного признания.

В комнате воцарилась тишина.

Лука не сделал замечания. Не повысил голос. Он лишь спокойно произнёс:

— Именно поэтому...- Все подняли головы. — ...мы не имеем права делать вид, что знаем.

Когда врачи разошлись, отец медленно снял перчатки. И только тогда тихо поморщился. Я заметила это сразу.

— Что случилось?

— Ничего.

Ответ последовал слишком быстро. Я взяла его руку. На указательном пальце, у самого основания, сквозь влажную ткань виднелась едва заметная красная полоска.

Перчатка была надорвана. Совсем немного. Будто её задели острым краем инструмента. Или... Ногтем пациента.

Я подняла глаза на отца.

Он тоже это увидел.

Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга. Потом Лука спокойно снял вторую перчатку, тщательно вымыл руки горячей водой с мылом, обработал их спиртом и лишь после этого тихо произнёс:

— Надеюсь... этого будет достаточно.

Почему-то именно в этот момент по моей спине впервые пробежал холод, которого не могло быть даже в самом промозглом госпитальном коридоре.

Отец осторожно вытер руки чистым льняным полотенцем. Долго. Чересчур тщательно. Будто надеялся, что вместе с последними каплями воды исчезнет и неприятное чувство, поселившееся где-то глубоко внутри.

Я продолжала смотреть на маленький разрыв в перчатке. Он был совсем крошечным. Меньше ногтя. Любой другой человек, наверное, вовсе не обратил бы на него внимания.

Но отец смотрел иначе. Он никогда не искал большую ошибку. Он искал маленькую. Потому что именно они чаще всего убивали.

Он молча бросил обе перчатки в металлическое ведро.

— Новые, — коротко сказал он.

Я достала следующую пару. Он натянул их так же спокойно, как делал это сотни раз прежде. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Но внутри бушевало пламя.

***

В следующие часы работа окончательно перестала делиться на день и вечер. Время исчезло. Оно растворилось между операционными столами, перевязочными и длинными коридорами. Я уже не могла сказать, сколько раз за сегодняшний день меняла таз с горячей водой. Сколько раз кипятила инструменты. Сколько раз переписывала один и тот же диагноз, оставляя после него вопросительный знак. В какой-то момент я заметила, что некоторые страницы приёмного журнала начали заканчиваться. Никогда раньше такого не случалось.

Я открыла новый лист. Чернила ещё не успели высохнуть на первой строке, когда дверь снова распахнулась.

— Профессор!

Во двор вошёл городской полицейский. За ним следовали двое рабочих. Оба поддерживали пожилого мужчину.

— Нашли возле товарных складов. Не ранен. Но идти уже не может.

Мужчина поднял мутные глаза. Его губы дрожали. Он попытался что-то сказать. Вместо слов вырвался сухой, мучительный кашель. Белый платок, который он прижал ко рту, медленно окрасился алыми каплями.

— Отдельную палату. Сразу.

Через несколько минут он собрал всех врачей в своём кабинете. На большом столе лежала карта. Журнал поступлений. И список свободных коек. Вернее... Уже почти несвободных.

Лука долго молчал. Затем спокойно произнёс:

— Господа... Мы перестали помещаться.

Никто не возразил. Потому что это видел каждый. В палатах стояли дополнительные кровати. В коридорах лежали матрасы. Даже небольшая библиотека, где раньше выздоравливающие пациенты читали книги, теперь превратилась в перевязочную.

— Мы можем освободить кабинет физиотерапии, — предложил Беккер.

— Этого хватит максимум на четыре койки, — ответил Фогель.

— Тогда часовню.

— Там уже разместили легкораненых.

Снова наступила тишина. Клейн первым нарушил её.

— Значит... Придётся расширять госпиталь.

Эта мысль ещё неделю назад показалась бы почти безумной. Построить новое крыло? Весной? За несколько дней? Во время непрерывного потока пациентов?

Но сейчас никто не улыбнулся. Лука медленно поднял голову.

— Придётся.

Он подошёл к окну. За стеклом уже сгущались сумерки. На противоположной стороне двора виднелся пустырь, который много лет оставался нетронутым. Когда-то отец мечтал разбить там сад для выздоравливающих. Теперь... Он видел там палаты. Операционные. Ряды кроватей. И людей, которых ещё только предстояло спасти.

— Завтра утром, — тихо сказал он, не оборачиваясь. — Я пойду в ратушу. Потом... - После короткой паузы добавил:

— И в собор.

Я удивлённо посмотрела на него.

— К отцу Конраду?

Лука кивнул.

— Нам понадобится помощь всего города. Потому что с этим... - Он перевёл взгляд на карту, усыпанную красными отметками. — ...один госпиталь уже не справится.

Впервые за всё время болезни мне показалось, что бороться предстоит не только врачам. А всему Лихтенбургу.

***Начало формы

Когда мы вышли из госпиталя, утро уже успело проснуться окончательно. Но город — нет. Мне вдруг показалось, что Лихтенбург стал говорить тише. Не потому, что людей стало меньше. Напротив.

Рыночная площадь была полна. Лавочники расставляли корзины с овощами, булочники выносили ещё тёплый хлеб, из мясной лавки доносился звон ножей, где-то спорили извозчики, а на мостовой громыхали железными ободами телеги.

Всё было почти так же, как неделю назад. Почти.

Я знала этот город столько, сколько помнила себя. Знала, где по утрам ворчат голуби, выпрашивая крошки возле булочной госпожи Гретты. Где старый сапожник господин Бауэр обязательно выходит на крыльцо ровно в восемь, чтобы покормить рыжего бездомного кота. Где цветочница Марта каждую пятницу выставляет перед лавкой белые лилии, утверждая, что они приносят удачу молодожёнам.

Я любила Лихтенбург за эту предсказуемость. За привычки. За маленькие ритуалы, которые казались вечными.

Сегодня же они начали исчезать. Сначала я не могла понять, что именно изменилось. А потом заметила. Люди стали смотреть друг на друга. Не так, как раньше.

Прежде взгляды встречались легко — с улыбкой, с коротким кивком, с привычным:

— Доброе утро, сударь.

— Госпожа.

— Как поживаете?

Теперь же каждый взгляд длился на секунду дольше. Будто человек невольно спрашивал себя: "Он здоров?" И почти сразу отводил глаза.

Я почувствовала, как неприятно сжалось сердце. Страх редко приходит громко. Сначала он просто учится жить рядом с людьми.

— Доброе утро, профессор. - Отец привычно снял шляпу.

— Доброе утро, господин Бауэр. - Старый сапожник улыбнулся. Но улыбка получилась какой-то виноватой.

— Говорят... в госпитале уже не хватает мест.

Отец ответил не сразу. Он никогда не любил слухов. И ещё меньше любил ложное спокойствие.

— Пока хватает.

Сапожник облегчённо кивнул. Я же знала отца достаточно хорошо. Он сказал правду. Но не всю. Мест хватало. Пока.

Мы свернули к рыночной площади. Возле колодца собралась небольшая очередь. Женщины набирали воду, переговариваясь почти шёпотом.

Стоило профессору Вайсу появиться на площади, разговоры стихли.

Так происходило всегда. В городе уважали моего отца. Иногда мне казалось, что слишком.

Одна молодая женщина всё же решилась подойти. На руках она держала девочку лет четырёх. Малышка прижималась к матери и сонно тёрла глаза.

— Господин профессор...

Отец остановился.

— Простите... если ребёнок здоров... стоит ли теперь выпускать её играть на улицу?

Я увидела, как отец слегка опустил голову. Вот он. Тот самый вопрос, на который невозможно ответить правильно. Если сказать «да» — мать перестанет быть осторожной. Если сказать «нет» — страх поселится в её доме раньше болезни.

Он присел перед девочкой.

— Как тебя зовут?

— Эмма.

— Любишь бегать?

Она серьёзно кивнула.

— Очень.

— Тогда бегай. Только пообещай одну вещь.

— Какую?

— Если мама скажет вымыть руки перед обедом, не спорь с ней.

Девочка засмеялась.

— Хорошо.

— И ещё... - Он легко коснулся её носа указательным пальцем. — Не позволяй никому кашлять тебе прямо в лицо.

Малышка сморщилась.

— Фу...

— Вот именно.

Она звонко рассмеялась. Мать тоже улыбнулась. Совсем немного. Но её плечи наконец перестали быть такими напряжёнными.

Когда мы отошли, я тихо сказала:

— Ты ведь специально не ответил прямо.

Отец посмотрел на меня. В уголках его глаз появились тонкие морщинки.

— Иногда человеку нужен не ответ.

— А что?

Он посмотрел вслед маленькой Эмме, которая уже тянула мать к булочной.

— Причина не перестать жить.

Мы шли дальше молча. Я украдкой наблюдала за отцом. Вчера мне казалось, что он стал старше. Сегодня — наоборот. Он будто распрямился. Шёл быстро. Походка оставалась уверенной. Полы длинного светлого пальто слегка развевались на ветру, серебристые пряди в каштановых волосах блестели под солнцем, а неизменная трость, подаренная когда-то благодарным пациентом после сложной операции, так и оставалась скорее привычкой, чем необходимостью.

Большинство жителей видело в профессоре Вайсе выдающегося хирурга. Я же... Я всё чаще ловила себя на мысли, что вижу просто своего отца. Человека, который по вечерам засыпал прямо над книгами. Который иногда забывал поужинать. Который смеялся над совершенно несмешными шутками госпожи Гретты только потому, что не хотел её обижать. И который сейчас нёс на своих плечах тревогу целого города, делая вид, будто она почти ничего не весит.

Мне вдруг нестерпимо захотелось взять его под руку. Как в детстве. Совсем ненадолго. Хотя бы на несколько шагов.

Но я не сделала этого. Потому что теперь рядом с ним шёл уже не ребёнок. Я была будущим врачом. И впервые в жизни поняла, как тяжело иногда бывает взрослеть.

Ратуша уже виднелась в конце площади. Трёхэтажное здание из светлого песчаника возвышалось над соседними домами, словно наблюдало за всем Лихтенбургом сразу. На башне лениво колыхался королевский флаг Астерии, а старые часы, пережившие не одно десятилетие, негромко отбили половину десятого.

До неё оставалось всего несколько десятков шагов. И именно тогда нас снова остановили.

— Господин профессор!

Из толпы торопливо выбрался молодой мужчина в кожаном фартуке кузнеца. Лицо его было испачкано угольной пылью, широкие ладони — покрыты свежими мозолями и мелкими ожогами. За ним нерешительно остановились ещё несколько человек: хозяин лесопилки, плотник, два подмастерья и пожилой каменщик, которого я не раз видела возле строительства новой школы.

Отец остановился.

— Доброе утро, господа.

Мужчины неловко переглянулись. Первым заговорил кузнец.

— Простите... Мы слышали, что в госпитале беда.

Отец внимательно посмотрел на каждого.

— Мы справляемся.

Мне показалось, он произнёс эти слова скорее для них, чем для себя. Кузнец кивнул, но не ушёл.

— Если... если понадобится что-нибудь починить... кровати, инструменты, печи... только скажите.

— А мои ребята помогут с деревом, — негромко добавил хозяин лесопилки. — Досок хватит.

— И каменщиков соберу, — подал голос пожилой мастер. — Старые руки ещё помнят своё дело.

Я переводила взгляд с одного лица на другое. Никто из них ещё не знал, зачем именно отец идёт в ратушу. Они не могли знать. И всё же уже предлагали помощь.

Лука медленно снял шляпу. Это был совсем небольшой жест. Но я знала, что отец так поступал только тогда, когда действительно был тронут.

— Благодарю вас.

Кузнец смущённо пожал плечами.

— Да чего благодарить-то... - Он замялся. — Это ведь наш госпиталь.

Всего три слова. Наш госпиталь. Почему-то именно они прозвучали убедительнее любых речей.

Отец улыбнулся. Совсем немного.

— Надеюсь, через несколько минут у меня будут хорошие новости.

— Какие, профессор?

— Новости, после которых мне понадобится ваша помощь.

Мужчины переглянулись. Никто не стал задавать новых вопросов. Пожилой каменщик лишь поправил старую кепку и уверенно сказал:

— Значит, будем ждать.

Когда мы снова двинулись к ратуше, я ещё долго оглядывалась. Они так и остались стоять посреди площади. Не расходились. Будто решение уже было принято каждым из них задолго до того, как отец успел о нём попросить.

— Папа... - Он повернул голову. — Ты ведь специально ничего им не объяснил?

— Конечно.

— Почему?

Он едва заметно улыбнулся.

— Потому что просьба, сказанная слишком рано, иногда рождает сомнения. - Он посмотрел на высокое здание ратуши, до которого оставалось всего несколько ступеней. — А доверие рождает готовность помочь ещё до того, как прозвучит сама просьба.

Он поднялся на первую каменную ступень.

— Посмотрим, разделяют ли это чувство те, кто принимает решения.

И, впервые за всё утро, тяжёлые дубовые двери ратуши медленно распахнулись перед нами.

***

Тяжёлые дубовые двери закрылись за нашими спинами с глухим, почти церковным эхом.

В ратуше всегда пахло одинаково. Полированным дубом. Старой бумагой. Чернилами. И воском, которым натирали паркетные полы.

Снаружи город жил, шумел, спорил, торговался. Здесь же время словно текло медленнее. По длинным коридорам неспешно прохаживались писари с кипами документов, где-то скрипело перо по плотной бумаге, а на высоких стенах висели потемневшие портреты прежних бургомистров — серьёзных людей в строгих мундирах, которые, казалось, до сих пор молча наблюдали за всеми, кто переступал этот порог.

Секретарь поднялся нам навстречу прежде, чем мы успели подойти к столу. Невысокий сухощавый мужчина лет пятидесяти с идеально зачёсанными седыми волосами и безупречно выглаженным воротничком. Он сразу узнал отца.

— Профессор Вайс.

— Доброе утро, господин Фальк.

Тот поклонился.

— Господин бургомистр сейчас проводит совещание.

Отец спокойно снял перчатки.

— Моё дело не терпит ожидания.