Мессия

Секретарь на мгновение замялся. Подобные слова в ратуше звучали редко. Здесь привыкли назначать встречи заранее. Заполнять прошения. Ждать своей очереди. Но профессор Вайс никогда не приходил сюда без причины.

Фальк коротко кивнул.

— Одну минуту.

Он исчез за массивной дверью. Не прошло и тридцати секунд, как дверь вновь открылась.

— Господин бургомистр просит вас войти.

Зал заседаний оказался просторнее, чем я помнила. Высокие окна почти до самого потолка заливали помещение мягким дневным светом. Посередине стоял длинный овальный стол, заставленный картами города, папками с отчётами и тяжёлыми бронзовыми чернильницами.

За столом сидели шесть человек. Бургомистр. Начальник городской стражи. Председатель торговой палаты. Казначей. Главный архитектор. И представитель железной дороги.

Разговор оборвался, едва мы вошли. Все поднялись.

— Профессор Вайс, — первым заговорил бургомистр.

Господину Альбрехту фон Штайнеру было около шестидесяти лет. Высокий, сухощавый, с аккуратно подстриженной серебристой бородой и внимательными серыми глазами, он производил впечатление человека, привыкшего сначала слушать, а уже потом принимать решения. Его тёмно-зелёный сюртук был застёгнут на все пуговицы, словно даже одежда подчинялась той же дисциплине, что и её хозяин.

— Рад видеть вас... хотя подозреваю, повод для визита не слишком приятный.

— Боюсь, вы правы.

Лука не сел. Я заметила, что и остальные остались стоять. Будто понимали: разговор будет коротким.

— Господа, — спокойно начал отец. — Госпиталь Святой Агнессы переполнен. - Несколько человек переглянулись. — После железнодорожной катастрофы свободных палат практически не осталось. - Он сделал небольшую паузу. — Но это уже не главная проблема.

Наступила тишина.

— Среди поступивших пациентов появились люди с заболеванием, которое мне не удаётся отнести ни к одной известной мне болезни.

Казначей нахмурился.

— Простите... вы хотите сказать — заразной?

— Я хочу сказать, что пока не знаю.

Я увидела, как бургомистр внимательно посмотрел на отца. Кажется, именно этот ответ убедил его сильнее любых уверений.

Лука продолжил:

— Именно поэтому я не собираюсь ждать, пока мы получим доказательства. Если болезнь действительно передаётся от человека к человеку, действовать будет уже поздно.

Он подошёл к разложенной на столе карте города.

— Мне необходимо новое помещение. Отдельное. Вдали от хирургических палат. С собственной кухней. Прачечной. И возможностью полностью ограничить вход.

Главный архитектор нахмурился.

— Профессор... вы просите построить новое больничное крыло?

— Да.

— За несколько дней?

— За столько, сколько потребуется.

— Это невозможно.

— Тогда невозможно будет спасти тех, кто поступит следующим.

В комнате стало настолько тихо, что было слышно, как за окнами каркнула ворона.

Никто больше не перебивал его. Потому что каждый присутствующий вдруг понял одну простую вещь. Профессор Вайс пришёл сюда не просить денег. Он пришёл просить время. А времени у города оставалось всё меньше

***

Разрешение получили быстрее, чем я ожидала. Наверное, потому, что отец не просил. Он объяснял.

Разница между этими двумя вещами оказалась гораздо больше, чем я думала.

Когда мы вышли из ратуши, солнце уже поднялось высоко над крышами Лихтенбурга. Золотой свет ложился на красную черепицу, отражался в окнах домов и рассыпался по мостовой мягкими бликами. Казалось, сам город старался выглядеть спокойнее, чем был на самом деле.

Отец остановился на верхней ступени крыльца и глубоко вдохнул прохладный воздух.

— Теперь начинается самая трудная часть, — негромко сказал он.

— Убедить людей?

Он покачал головой.

— Нет.

Я вопросительно посмотрела на него.

— Не дать им сделать больше, чем позволяют силы.

К полудню возле старого хозяйственного корпуса Святой Агнессы уже собирались люди. Ещё вчера здесь стоял полуразрушенный склад, где хранились старые кровати, сломанные шкафы и сгнившие бочки из-под медицинского спирта. Теперь двор напоминал муравейник. Кто-то выносил доски. Кто-то разбирал прогнившую крышу. Каменщики уже снимали старую кладку. Кузнецы привезли тяжёлые металлические скобы и связки новых гвоздей. Даже железнодорожники, закончившие разгребать последствия крушения, пришли помочь.

Никто никого не записывал. Не проверял документы. Не назначал старших. Люди просто становились рядом и принимались за работу.

Никогда прежде я не видела Лихтенбург таким. Наверное, люди правы: беда и впрямь умеет делать из чужих — своих.

— Люция!

Я обернулась. Госпожа Гретта, запыхавшись, катила небольшую тележку, доверху заставленную корзинами. Из-под полотняных салфеток доносился знакомый запах свежего хлеба. Следом ехала ещё одна тележка. Потом третья.

— Госпожа Гретта...

Она сердито махнула рукой.

— Не смотри на меня так.

— Но ваша лавка...

— Закрыта. - Она сказала это с таким видом, будто речь шла о какой-нибудь пустяковой мелочи. — Булочки подождут. Люди — нет.

Она сняла салфетку с одной из корзин. Под ней лежали ещё тёплые буханки ржаного хлеба, круги домашнего сыра, варёный картофель, зелень и несколько больших глиняных кувшинов с горячим бульоном.

— Думаешь, ваши хирурги вспомнят поесть?

Я невольно улыбнулась.

— Не вспомнят.

— Вот именно. - Она удовлетворённо кивнула. — Значит, придётся вспомнить за них.

По двору разнёсся глухой стук молотков. Я подняла голову. На строительных лесах работали сразу несколько человек. Сначала взгляд привычно выхватил широкие плечи кузнеца. Потом — седого плотника. Потом... Михаэля.

Я невольно остановилась. Сегодня на нём не было ни чёрного подрясника, ни длинной семинарской сутаны. Только простая льняная рубаха с закатанными почти до локтей рукавами, потемневшая от пота на спине, тёмные рабочие брюки и грубые сапоги, покрытые известковой пылью.

Солнечный свет запутался в его тёмных волосах. Лоб пересекала тонкая полоска мела. Широкие ладони уверенно удерживали тяжёлую балку, которую он вместе с двумя плотниками поднимал на второй этаж. И с неожиданной ясностью поняла: я никогда прежде не замечала, насколько он сильный.

Когда тот тихий мальчик из приюта успел стать человеком, рядом с которым взрослели даже другие?

Он засмеялся в ответ на какую-то шутку рабочего, легко подхватил конец балки и, словно почувствовав мой взгляд, поднял голову.

Наши глаза встретились. Он улыбнулся. Совсем коротко. Не прекращая работы. И почему-то именно эта короткая, почти случайная улыбка показалась мне красивее всех, что я помнила. Без торжественности. Без церковной серьёзности. Без привычной мягкой сдержанности. Это была улыбка человека, который просто рад видеть другого человека.

— Михаэль.

Голос отца заставил меня вздрогнуть. Лука уже стоял возле лесов. Тот сразу спустился на несколько перекладин ниже.

— Да, профессор?

Отец внимательно посмотрел на огромную балку. Потом на рабочих. Потом снова на Михаэля.

— Ты снова поднимаешь больше остальных.

Михаэль виновато улыбнулся.

— Просто так быстрее.

— Быстрее не всегда означает лучше.

Он подошёл ближе и тем же привычным движением, каким когда-то поправлял мне выбившуюся прядь, стряхнул с плеча Михаэля древесные опилки. Так просто и естественно, будто тот тоже давно был его сыном.

— Если надорвёшь спину, строителей станет на одного меньше.

— Постараюсь этого не допустить.

— Не постараешься. - Отец слегка приподнял бровь. — А не допустишь.

Несколько рабочих негромко рассмеялись.

— Есть, профессор.

Лука удовлетворённо кивнул и уже собирался идти дальше, как пожилой каменщик вдруг негромко сказал, вытирая лоб рукавом:

— Знаете... давно не видел, чтобы весь город работал как одна семья.

Отец остановился. Посмотрел на десятки людей, занятых общим делом. На врачей. На кузнецов. На плотников. На железнодорожников. На семинаристов. На женщин, разливавших горячий бульон.

И очень тихо ответил:

— Будем надеяться... однажды нам не понадобится столь страшный повод, чтобы вспомнить об этом.

Никто ему не ответил. Лишь где-то наверху снова застучали молотки. Ровно. Спокойно. Будто каждый удар приближал не просто завершение нового крыла госпиталя, а надежду, что город ещё успеет опередить беду.

***

Работа не прекращалась до самого вечера. Солнце медленно клонилось к западу, окрашивая известковые стены госпиталя в тёплый янтарный цвет. Воздух пропитался запахом свежей древесины, сырого камня и горячей смолы. Где-то скрипела пила, ритмично стучали молотки, переговаривались плотники, а из распахнутых окон кухни доносился аромат густой похлёбки, которую госпожа Гретта варила сразу в трёх огромных котлах.

Прежде мне никогда не приходило в голову, что стройка может казаться красивой. Но дело было, конечно, не в лесах, не в досках и не в извести. А в людях. Не существовало больше кузнеца, булочницы, священника или врача. Были просто жители Лихтенбурга. Люди, которые не спрашивали, чья это беда. Они спрашивали только одно:

— Что нужно сделать?

Иногда отец останавливался, чтобы коротко переговорить с мастерами. Иногда сам брал в руки карандаш и прямо на деревянной доске быстро набрасывал новый чертёж перегородок. Он хотел, чтобы палаты получились просторнее. Чтобы между кроватями оставалось больше воздуха. Я заметила это ещё утром. Он всё чаще говорил именно о воздухе

— Осторожно!

С верхнего яруса лесов едва не сорвалась тяжёлая балка. Михаэль успел подхватить её прежде, чем она рухнула вниз. Двое рабочих одновременно ухватились за другой конец. Балка тяжело ударилась о деревянные подпорки, но удержалась. По двору прокатился облегчённый смех.

— Чуть не придавило нашего святого!

— Не дождётесь, — улыбнулся Михаэль, переводя дыхание.

Даже отец позволил себе короткую улыбку.

— Благодарите Господа... и плотников, которые поставили хорошие леса.

Все снова рассмеялись. Только спустя несколько минут я спохватилась, что всё это время смотрю на Михаэля слишком долго. Как легко он разговаривает со всеми. Как быстро находит общий язык с рабочими. Как без колебаний берётся за самую тяжёлую работу, будто ему вовсе не важно, увидит ли это кто-нибудь. Он никогда не старался казаться лучше, чем есть. Просто был таким человеком, рядом с которым другим становилось легче. И почему-то именно это заставляло сердце биться чуть быстрее.

Я тут же мысленно одёрнула себя. Пока вокруг десятки людей работают до изнеможения, я стою и любуюсь...

Мне стало мучительно стыдно. Я пришла сюда помогать — а вместо этого снова и снова выискивала взглядом одного-единственного человека среди десятков других.

Сжав ладони, я поспешила к госпоже Гретте, которая как раз разливала рабочим горячий бульон.

— Чем помочь?

Она подняла голову и, кажется, сразу всё поняла. Не спросила. Не улыбнулась лукаво. Лишь протянула мне половник.

— Помоги накормить мужчин. На пустой желудок даже добро долго не держится.

Я благодарно кивнула. Иногда мне казалось, что госпожа Гретта понимает меня раньше, чем я успеваю понять себя сама.

Сумерки опускались быстро. Рабочие понемногу складывали инструменты. Кто-то растирал натруженные плечи. Кто-то молча пил воду прямо из жестяной кружки.

Михаэль помогал пожилому каменщику аккуратно спуститься с лесов, придерживая его за локоть.

— Спасибо, сынок.

— Не за что.

— Старость всё-таки догоняет.

Михаэль хотел что-то ответить, но не успел. Каменщик вдруг резко остановился. Нахмурился. Прижал ладонь ко рту. Раздался глухой, тяжёлый кашель. Один раз. Потом ещё. Такой сильный, что ему пришлось опереться рукой о деревянную балку.

Несколько человек сразу повернули головы.

— Простудился? — спросил кто-то.

Старик медленно выпрямился и даже попытался улыбнуться, будто хотел извиниться за собственную слабость. — Пыль... — сипло выговорил он. — Целый день известью дышу...

Он снова кашлянул. На этот раз тише. И всё же... Я заметила, как отец задержал на нём взгляд. Всего на несколько секунд. Потом подошёл ближе.

— Как вас зовут?

— Карл... Карл Штайнер.

— Давно кашляете?

Старик смущённо пожал плечами.

— Со вчерашнего дня...

— Температура была?

— Немного знобило ночью.

Он произнёс это так спокойно, будто говорил о перемене погоды. Отец кивнул. Так же спокойно.

— Сегодня больше не работайте.

Карл хотел возразить.

— Профессор, тут каждый человек нужен...

— Именно поэтому.

Лука положил ладонь ему на плечо.

— Завтра утром зайдите ко мне. Я вас осмотрю.

Старик нехотя согласился. Окружающие почти сразу вернулись к своим делам. И всё же мне почудилось, будто вечерний воздух вдруг стал холоднее. Совсем немного. Настолько, что это можно было принять за обычный августовский ветер.

Только отец ещё долго смотрел вслед уходящему Карлу. И я вдруг поняла: сейчас он думает уже не о самом строительстве, а о том, успеет ли новое крыло принять людей раньше, чем болезнь опередит нас.

Через мгновение стройка снова ожила. Застучали молотки. Заскрипели пилы. Кто-то вновь запел негромкую рабочую песню, и вскоре её подхватили ещё несколько голосов. Казалось, сам город упрямо сопротивлялся страху, стараясь перекричать его шумом человеческого труда.

Я уже собиралась помочь госпоже Гретте убрать пустые котелки, когда за воротами послышался отчаянный окрик.

— Профессор!

По мостовой почти бежал молодой санитар. Шапка сбилась набок, рукава халата были испачканы кровью, а дыхание сбивалось так сильно, словно он преодолел весь город без единой остановки. Он остановился лишь возле отца.

— Госпиталь... — выдохнул он. — Ещё троих...

Отец сразу понял.

— Та же болезнь?

Санитар молча кивнул. Потом, помедлив всего секунду, тихо добавил:

— Один умер по дороге.

Молоток выпал из чьих-то рук. Песня оборвалась. Я впервые увидела, как тишина способна наступить мгновенно.

Отец не произнёс ни слова. Лишь быстро снял рабочие перчатки и передал их ближайшему плотнику.

— Продолжайте без меня.

Затем повернулся ко мне.

— Люция. - Я уже была рядом. — Идём.

Но не успели мы сделать и нескольких шагов, как кто-то окликнул нас с лесов.

— Профессор!

Это был Михаэль. Он уже спускался вниз, почти перепрыгивая через перекладины. Оказавшись на земле, он посмотрел сначала на санитара, потом на отца.

— Что произошло?

— Новые больные.

Он не стал задавать больше вопросов. Лишь коротко произнёс:

— Я помогу.

— Нет.

Ответ Луки прозвучал неожиданно резко. Михаэль замер.

— Профессор?..

— Ты нужен здесь.

— Но если нужны носилки...

— Нужны.

Отец встретился с ним взглядом.

— И всё же ты останешься.

Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. Я знала этот взгляд отца. Таким он становился не тогда, когда сердился. Таким он становился, когда боялся.

Михаэль понял это тоже. Медленно кивнул.

— Хорошо.

Но когда мы уже подходили к воротам, за спиной вдруг раздался треск дерева. Кто-то вскрикнул. Я обернулась. Михаэль уже бежал. Одна из подпорок под тяжёлой балкой не выдержала, и молодой рабочий оказался прижат к земле. Остальные пытались поднять древесину, но безуспешно. Не раздумывая ни секунды, Михаэль бросился к ним. Ещё двое мужчин ухватились за балку.

— Разом!

Дерево медленно поднялось. Рабочего успели вытащить прежде, чем конструкция окончательно осела. Всё произошло за считаные мгновения. Когда опасность миновала, Михаэль помог парню подняться на ноги и только потом вытер со лба пот тыльной стороной ладони.

Я смотрела на него так, будто на мгновение разучилась дышать. Наверное, любовь не приходит в одну секунду. Она собирается медленно — из случайных улыбок, разговоров у реки, из заботы, которую человек проявляет так естественно, что сам не замечает её. Но иногда наступает миг, когда сердце перестаёт искать оправдания и просто говорит правду. Я больше не могла прятаться за словом «дружба», не могла делать вид, будто ищу его взгляд среди людей случайно. Я любила Михаэля — молча, без признаний, без права на надежду. Так же естественно, как наступает вечер после долгого дня.

И именно тогда вместе с этой правдой в меня вошёл страх. Потому что впервые я испугалась не только за отца. Я испугалась за человека, без которого уже не представляла собственного будущего.

За воротами вновь послышался скрип колёс. На этот раз — сразу нескольких повозок. Госпиталь снова звал нас.

И времени признаться себе в собственных чувствах уже не осталось.

***

К тому моменту, когда мы вернулись в госпиталь, двор уже невозможно было узнать. Казалось, за те несколько минут, что нас не было, город успел состариться. Возле ворот стояли сразу четыре повозки. Не военные. Обычные. Крестьянские. Городские. Те самые, на которых ещё вчера привозили овощи на рынок.

Теперь на них лежали люди. Некоторые сидели, тяжело опираясь друг на друга. Одни тихо стонали. Другие уже не двигались вовсе.

Но страшнее всего было другое. Среди них почти не осталось солдат.

Я растерянно остановилась.

Перед нами были жители Лихтенбурга. Мужчина в рабочем фартуке, которого я не раз видела возле кузницы. Пожилая женщина с площади. Совсем юная девушка. Мальчик лет тринадцати, судорожно прижимавший к груди шерстяную куртку.

Болезнь больше не запиралась в стенах госпиталя. Теперь она ходила по улицам Лихтенбурга вместе с его жителями.

— Освободить приёмный зал! — громко приказал отец. — Всех с высокой температурой — отдельно! Раненых — в первую и вторую операционные! Никого не смешивать!

Госпиталь пришёл в движение. Но теперь это было уже другое движение. Не слаженное. Отчаянное.

Доктор Фогель быстро подошёл к первому заболевшему. Коротко осмотрел его лицо. Поднял веки. Потрогал шею.

— Всё-таки похоже на брюшной тиф.

— Нет, — сразу ответил Беккер. — Слишком взрослые пациенты.

— Тогда...

Отец резко поднял голову.

— Хватит.

Оба врача замолчали.

— Пока мы спорим, люди продолжают поступать. Лечите то, что можете лечить. Облегчайте жар. Следите за дыханием. И записывайте всё. Каждую мелочь. Каждое изменение.

Я помогала переносить пациентов. Подавала воду. Меняла холодные компрессы. Записывала фамилии. Держала людей за плечи, когда их начинала бить мучительная дрожь. Но с каждой минутой внутри становилось всё тяжелее. Я смотрела на отца. На Фогеля. На Беккера. На доктора Клейна. Они работали без остановки. Без отдыха. Без лишних слов. Все они были прекрасными врачами — и все одинаково бессильны. Это пугало меня сильнее самой болезни. Всю жизнь мне казалось, что взрослые знают ответы заранее — просто не всегда спешат их произносить. Но теперь я видела: иногда они ищут их так же растерянно и отчаянно, как дети.

Я почувствовала, как внутри медленно поднимается совершенно новое чувство. Не страх. Не усталость. Бесполезность.

Если даже отец не может остановить болезнь... если лучшие врачи Лихтенбурга лишь гадают... что могу сделать я? Подать ещё одну салфетку, принести воды, записать ещё одну фамилию в журнал, который становится всё толще? Неужели в этом и есть предел моей пользы — держать чашки, салфетки и чужой жар в дрожащих ладонях? — Люция.

Я не сразу поняла, что зовут именно меня.

Госпожа Гретта стояла у двери кухни с двумя тяжёлыми кастрюлями в руках. Её обычно румяное лицо осунулось, а под глазами впервые легли тёмные тени.

— Помоги.

Мы молча понесли кастрюли в новую палату — ту самую, которую ещё вчера только собирались строить. Для неё спешно освободили старые складские комнаты. Кровати поставили почти вплотную друг к другу, и воздух там уже стал тяжёлым — от жара, лекарственных трав и слишком большого количества человеческого дыхания.

Гретта начала разливать горячий бульон. Подошла к первой кровати.

— Ну-ну, Карл... хотя бы несколько ложек.

Я подняла голову. Это был Карл — тот самый каменщик со стройки. Он открыл глаза. Посмотрел на неё мутным взглядом. Будто пытался вспомнить, кто перед ним.

— Госпожа... Гретта?..

Она улыбнулась так тепло, словно встретила старого друга на воскресной ярмарке.

— Конечно я. Кто же ещё будет ворчать на тебя за то, что опять не ешь?

Она осторожно поднесла ложку к его губам. Он сделал один маленький глоток. Потом второй. И неожиданно прошептал:

— Простите...

— За что?

— Обещал... завтра прийти работать...

У Гретты дрогнули пальцы. Совсем чуть-чуть. Но голос остался прежним. Спокойным. Добрым.

— Балки без тебя не убегут. Ты сначала поправляйся.

Она поправила ему одеяло и молча пошла к следующей кровати. Я стояла, не в силах отвести взгляд. Только сейчас я заметила, что она знала почти каждого. Называла по имени. Помнила их семьи. Спрашивала о детях. О лавках. О собаках. О соседях.

Она разливала не просто бульон. С каждой ложкой будто возвращала этим людям самое простое и самое нужное — ощущение, что они всё ещё не одни, что мир по-прежнему узнаёт их по имени, а не только по температуре и кашлю.

Я не сразу заметила, что так и продолжаю смотреть ей вслед.

Госпожа Гретта переходила от кровати к кровати медленно, словно боялась потревожить не только больных, но и саму надежду.

— Вот так... ещё ложечку... Молодец. Сейчас станет полегче.

Слова у неё были почти одни и те же, но ни одному человеку они не доставались одинаково. Для каждого она находила именно ту интонацию, которая была нужна. Кому-то улыбалась. Кого-то слегка журила. Кого-то гладила по голове, словно собственного ребёнка. Возле последней кровати лежала девочка лет восьми.

Я сразу узнала её. Ещё неделю назад она бегала по рыночной площади с двумя длинными косами, постоянно выпрашивая у госпожи Гретты сладкую булочку с маком.

— Госпожа... — прошептала она едва слышно.

— Да, моя хорошая.

— А булочки ещё будут?

Улыбка Гретты дрогнула — едва заметно.

— Будут, моя хорошая.

— Правда?

— Конечно. Когда ты выздоровеешь, я испеку для тебя самую большую булочку во всём Лихтенбурге.

Девочка слабо улыбнулась и снова закрыла глаза. Гретта поправила ей одеяло. И лишь тогда отвернулась. Я успела заметить, как она стиснула губы — так сильно, будто не позволяла себе расплакаться.

Когда последняя миска опустела, мы молча вышли в коридор. За дверью палаты сразу стало непривычно тихо. Лишь издалека доносились торопливые шаги санитаров да звон металлических инструментов.

Я первой нарушила молчание.

— Вам страшно? Она посмотрела на меня так, будто удивилась не самому вопросу, а тому, что я решилась произнести его вслух. — Каждый день, девочка.

Я растерялась. До этой минуты мне и в голову не приходило, что госпожа Гретта тоже может бояться. Она словно прочитала мои мысли.

— Смелые люди — это не те, которым не страшно, девочка. Она сняла передник, аккуратно сложила его на лавку и устало опустилась рядом. — А те, кто всё равно приходит. Несколько секунд мы сидели молча. Потом я тихо спросила:

— У вас... есть семья?

Она молчала так долго, что я уже пожалела о своём вопросе. Наконец она улыбнулась. Очень грустно.

— Была, — наконец ответила она. — Муж умер давно. Сыновья... уехали в столицу. Сначала писали. Потом всё реже. А после у каждого нашлась своя жизнь, в которой для старой матери осталось не так уж много места.

Больше она ничего не сказала. Но почему-то этих нескольких слов оказалось достаточно. Я вдруг поняла. Она никогда не говорила "мой сын". Никогда — "моя дочь". Никогда не рассказывала о внуках, как другие женщины на рынке. Всё это время... У неё никого не было. Совсем никого. Кроме этого города.

Она будто подтвердила мою догадку.

— Знаешь... раньше мне иногда становилось одиноко. Особенно по вечерам, когда закрывала булочную. - Она улыбнулась уже теплее. — А потом я поняла одну простую вещь.

— Какую?

— Если Господь не подарил мне собственных детей...

Она посмотрела в сторону палаты.

— Значит, подарил сразу весь Лихтенбург.

У меня защипало в глазах.

Я вспомнила малышку, которую она только что уговаривала есть. Старика Карла. Она действительно знала каждого. По имени. По привычкам. По любимым булочкам. Для неё они никогда не были "покупателями". Они были её людьми.

Я вдруг опустила взгляд.

— А я... - Голос неожиданно стал совсем тихим. — Я здесь почти бесполезна.

Она повернулась так резко, что я осеклась.

— Кто тебе сказал такую глупость?

— Никто.

— Тогда откуда она взялась?

Я беспомощно пожала плечами.

— Посмотрите вокруг... - Я едва не прошептала эти слова. — Лучшие врачи города не могут остановить болезнь. Даже отец... Даже он не знает, что делать. Что могу сделать я? Я ведь никого не спасаю...