Мессия

На углу, где прежде торговали молоком и яйцами, прилавок пустовал.

У мясной лавки ставни были закрыты.

Возле овощной телеги стояла картонка с неровно выведенной ценой, а самой хозяйки видно не было — только корзины с картофелем, морковью и увядшей капустой. Рядом лежала жестяная коробка для денег. Люди подходили, брали, платили сами, не глядя друг на друга, и отходили так быстро, словно каждая лишняя секунда возле чужих рук могла стоить им слишком дорого.

— Господи, — вырвалось у меня.

Михаэль ничего не ответил, но я почувствовала, как он едва заметно коснулся моего локтя, направляя ближе к краю улицы, подальше от основной толпы.

По дороге к площади нас обгоняли люди с корзинами, пустыми мешками, бидонами, узлами. Почти все шли быстро. Почти никто не здоровался. Двое мужчин у аптеки спорили так яростно, что один из них сорвал с лица платок и, размахивая им, кричал что-то о хинине, врачах и том, что «для госпитальных всегда всё есть, а простым людям — подыхать».

Я инстинктивно замедлила шаг.

— Не смотри, — негромко сказал Михаэль.

— Почему?

— Потому что ты сейчас очень явно выглядишь как дочь профессора Вайса, которая хочет вмешаться.

— Но я хочу вмешаться.

— Знаю. Именно поэтому и не смотри.

Я сердито поджала губы, но всё-таки отвернулась.

Чем ближе мы подходили к площади, тем гуще становился шум. Он был не похож на обычный рыночный гомон — без смеха, без привычного переругивания извозчиков, без зазывных голосов торговок. Здесь звучало что-то другое: нервное, срывающееся, злое. Люди говорили слишком громко, перебивали друг друга, и каждый будто уже заранее готовился защищать своё право на хлеб, на мыло, на место в очереди, на саму возможность прожить ещё один день.

У хлебной лавки очередь изгибалась почти до самого колодца.

Мы встали в хвост, и я тут же почувствовала на себе несколько быстрых, колючих взглядов. Пожилая женщина впереди крепче прижала к груди корзину. Мужчина позади нас демонстративно отступил на полшага. Кто-то справа шепнул соседке:

— В масках, гляди.

— Да теперь все в масках.

— Эти — не как все.

Я стиснула пальцы на ручке корзины так сильно, что побелели костяшки. Михаэль, не поворачивая головы, тихо сказал:

— Дыши.

— Я дышу.

— Нет. Ты готовишься кого-то убить взглядом. Это другое.

Я бросила на него мрачный взгляд. Он смотрел прямо перед собой, как будто обсуждал погоду, а не тот факт, что ещё немного — и я действительно начну кусаться.

Очередь двигалась медленно. Слишком медленно. За четверть часа мы продвинулись, кажется, всего на несколько шагов. Зато успели услышать больше, чем я хотела бы.

У кого-то заболел муж. У кого-то не приняли в госпиталь младшую сестру, потому что мест больше нет. Кто-то уверял, что на восточной окраине умерло уже трое детей. Кто-то клялся, что всё началось с железной дороги. Кто-то — что с казарм. Кто-то шипел, что власти всё скрывают и это биологическое оружие.

А потом, как это всегда бывает в толпе, разговор нашёл себе новую мишень.

— Конечно, им-то продадут, — вдруг громко сказала сухая женщина в тёмной шали, кивнув куда-то в нашу сторону. Я не сразу поняла, что речь о нас.

— Кому? — спросила её соседка.

— Да этим. Госпитальным.

— Они не госпитальные, — неуверенно возразила та.

— А ты посмотри внимательнее. Это же девчонка Вайса. Я её знаю.

Несколько голов повернулись ко мне одновременно. Нехорошо. Быстро. Внимательно. Я почувствовала, как внутри всё напряглось.

— И что с того? — спросил кто-то.

Женщина фыркнула.

— А то, что им хлеб всегда найдётся. Им всё найдётся. А нам потом стой и слушай, что муки нет, масла нет, дрожжей нет.

— Если у вас есть претензии к профессору Вайсу, — сказал Михаэль спокойно, — вы можете высказать их ему лично. Но, боюсь, очередь за хлебом — не самое подходящее место для богословских и политических диспутов.

Женщина уставилась на него.

— А вы ещё кто такой?

— Человек, который тоже хотел бы купить буханку и не состариться здесь раньше времени.

Несколько человек впереди невольно хмыкнули. Я сама едва не улыбнулась. Не потому, что было смешно, — просто Михаэль произнёс это так ровно и невозмутимо, что злость женщины на секунду наткнулась на стену, за которой не нашлось ничего, за что можно было бы уцепиться.

— Очень остроумно, — процедила она.

— Спасибо, — вежливо отозвался он. — Хотя, признаться, я надеялся на хлеб.

Я повернулась к нему так резко, что шарф сполз с плеча. И именно в этот момент со стороны ратуши прокатился крик. Не один голос — сразу несколько. Потом ещё.

Толпа у хлебной лавки дрогнула, как живая. Люди начали оборачиваться, вытягивать шеи, сходить с мест, забыв про очередь. Кто-то бросился туда сразу, кто-то, наоборот, прижал к себе корзины и детей, не решаясь оставить своё место.

— Что там?

— У ратуши опять собрались.

— Бургомистра требуют!

— Да пусть выйдет уже хоть кто-нибудь!

Михаэль повернул голову в сторону площади. Я тоже. И увидела, как людской поток, ещё минуту назад разбитый на отдельные очереди и островки, теперь стягивается к ступеням ратуши — быстро, шумно, почти жадно, будто все эти люди наконец дождались не хлеба, а повода выплеснуть то, что копилось в них последние дни.

— Пойдём, — сказал Михаэль.

— За хлебом?

— Нет. Смотреть, как власть будет притворяться, что не имеет к происходящему никакого отношения.

— Ты сейчас звучишь не очень по-христиански.

— Я стараюсь звучать как человек, который видел городскую управу хотя бы один раз в жизни.

И, крепче взяв меня под локоть, он повёл меня туда, где над толпой уже поднимались первые выкрики — злые, отчаянные, давно готовые сорваться с губ.

На ступенях ратуши стояли двое городовых. Не для того, чтобы разгонять толпу — пока ещё нет. Скорее чтобы создать видимость порядка там, где его больше не существовало. Люди напирали снизу, теснились у каменных ступеней, тянули шеи, перекрикивали друг друга. Кто-то требовал открыть склады, кто-то — объяснить, почему госпиталь забирает всё мыло и спирт, кто-то клялся, что на восточной окраине умерло уже больше десятка человек, а власти по-прежнему делают вид, будто всё под контролем.

Я невольно крепче вцепилась в ручку корзины. Михаэль, заметив это, без лишних слов забрал её у меня и поставил себе под ноги, чтобы мне хотя бы не приходилось держать этот дурацкий якорь в руках.

— Если начнут кидаться камнями, — негромко сказал он, — сразу отходишь назад.

— А ты?

— А я, как человек духовного звания, буду очень убедительно напоминать всем о заповеди «не убей».

— Михаэль.

Он чуть повернул ко мне голову.

— Люция, я серьёзно. Не лезь вперёд.

Я уже открыла рот, чтобы возмутиться, но в этот момент на верхней площадке ратуши показалось движение. Двери распахнулись, и наружу вышел бургомистр Альберт фон Штайнер в тёмном пальто и шляпе, которую он, вопреки ветру и общему настроению, держал так, словно собирался не разговаривать с разъярённым городом, а приветствовать гостей на благотворительном балу.

С ним вышли ещё двое чиновников — худой секретарь с пачкой бумаг под мышкой и советник, чьё имя я никак не могла вспомнить, хотя отец не раз отзывался о нём с тем особым сухим раздражением, которое приберегал для людей, умеющих много говорить и ничего не делать.

Толпа загудела так резко, что у меня даже заболели виски.

— Пусть скажет правду!

— Сколько ещё умерло?

— Почему в госпиталь не принимают?

— Где врачи? Где помощь?

— Где деньги, обещанные на новое крыло?

Бургомистр поднял руку — неторопливо, почти лениво, как человек, уверенный, что сам этот жест уже должен внушить всем вокруг уважение и тишину.

Тишина, разумеется, не наступила. Тогда вперёд шагнул один из городовых и рявкнул так, что несколько женщин у самой лестницы вздрогнули. Шум стал чуть тише, но не исчез. Он просто превратился в глухое, злое гудение, будто площадь была огромным котлом, в котором вот-вот сорвёт крышку.

— Жители Лихтенбурга! — начал бургомистр звучным, хорошо поставленным голосом. — Я понимаю вашу тревогу. Поверьте, городское управление с величайшим вниманием следит за происходящим и предпринимает все необходимые меры для безопасности населения.

Рядом со мной Михаэль очень тихо выдохнул носом. Даже не усмехнулся — просто так, будто заранее знал каждое следующее слово.

— Величайшим вниманием, — повторил кто-то в толпе. — Да вы из окон только и следите!

По рядам прокатился недобрый смешок. Бургомистр сделал вид, что не услышал.

— Вопросами лечения и устройства госпиталя занимаются лучшие медицинские силы города, — продолжил он. — Профессор Вайс и его коллеги полностью осведомлены о ситуации и делают всё возможное...

— Тогда почему они молчат?! — крикнула женщина с младенцем на руках. — Почему никто не говорит нам, как уберечь детей?

— Почему госпиталь переполнен? — выкрикнул кто-то ещё. — Почему людей отправляют домой умирать?

— Почему закрывают лавки, а нам предлагают ждать?!

Бургомистр слегка повысил голос, стараясь перекрыть нарастающий шум:

— Повторяю: медицинская сторона вопроса находится в ведении врачей. Моё управление со своей стороны обеспечивает всё необходимое...

— Что именно вы обеспечили? — вдруг очень громко спросил мужчина где-то слева. — Доски? Лекарства? Хлеб? Или, может, новые гробы?

Толпа качнулась. Не вперёд — пока ещё нет, — но так, как качается вода в котле перед тем, как выплеснуться через край.

И тут бургомистр произнёс именно то, чего, кажется, и ждали все вокруг, чтобы окончательно перестать ему верить.

— В столь непростое время, — сказал он с той омерзительно ровной вежливостью, которой обычно прикрывают чужое горе, — каждый добропорядочный житель города должен понимать: определённые жертвы неизбежны. Паника же и недоверие к властям только усугубляют положение.

На мгновение стало так тихо, что я услышала, как где-то позади меня кто-то резко втянул воздух.

Потом женщина с ребёнком шагнула вперёд так резко, что едва не потеряла платок с головы.

— Жертвы? — голос у неё сорвался. — Моего сына тоже запишете в жертвы? Или сперва хотя бы соизволите назвать, сколько людей уже умерло?

— Назовите число! — крикнул кто-то из толпы.

— Сколько?!

— Сколько человек уже умерло, господин бургомистр?!

— Или вы и этого не знаете?!

Он побледнел — совсем чуть-чуть, но я увидела. Увидела и то, как он на секунду перевёл взгляд на секретаря, будто надеялся, что тот сейчас подаст ему нужную бумагу, правильную цифру, готовую фразу, что угодно, способное снова превратить живых, кричащих людей в аккуратный доклад на заседании.

Но толпа уже не собиралась ждать.

— Вы обещали деньги на новое крыло! — закричал мужчина у самых ступеней. — Где они?

— Почему строят сами рабочие, если город всё оплатил?!

— Где мыло? Где уголь? Где мука?!

— Где помощь, пока ваши господа заседают в тепле?!

— Почему всё свалили на госпиталь?!

Бургомистр сжал челюсть. И вместо того чтобы ответить хоть на один вопрос, отчеканил — громко, раздражённо, уже почти не скрывая злости:

— Город не может отвечать за каждую отдельную смерть, если население само отказывается соблюдать порядок и распространяет слухи быстрее любой болезни!

Слова ударили по площади, как пощёчина.

Я даже не сразу поняла, что произошло. Просто увидела, как лицо женщины с ребёнком словно осело от этой фразы, а потом рядом кто-то выругался вслух — так зло и громко, что вслед за ним закричали сразу ещё несколько голосов.

Вот теперь толпа действительно сорвалась.

Не камнями. Не дракой — пока ещё нет. Но этим страшным человеческим шумом, в котором уже не различались отдельные слова. Мужчины кричали, женщины перебивали друг друга, кто-то требовал открыть склады, кто-то — назвать число умерших, кто-то уже просто бранил всех подряд, начиная с бургомистра и заканчивая Богом. Один пожилой лавочник попытался протолкнуться ближе к ступеням, его отдёрнули назад, кто-то споткнулся, ребёнок заплакал, корзина с репой опрокинулась прямо под ноги толпе.

Городовые у ступеней напряглись. Один уже положил ладонь на дубинку.

Михаэль мгновенно поднял корзину и взял меня за локоть.

— Уходим.

— Но...

— Сейчас же.

Он не повысил голос. Ему не понадобилось. В этом коротком тоне было столько внутренней твёрдости, что я подчинилась раньше, чем успела возразить.

Мы начали выбираться из толпы боком, стараясь не задевать людей. Это было почти невозможно. Кто-то толкнул меня плечом, кто-то наступил на край юбки, кто-то едва не выбил корзину из рук Михаэля. Со всех сторон неслись обрывки фраз, ругань, плач ребёнка, визгливый голос какой-то старухи, уверявшей, что нас всех морят нарочно.

Только когда мы выбрались к краю площади, я смогла вдохнуть полной грудью. Михаэль остановился лишь у фонтана, где было чуть свободнее. Его ладонь всё ещё держала мой локоть — крепко, почти больно. Он отпустил меня только убедившись, что я стою твёрдо и не собираюсь снова лезть в самую гущу.

— Ты в порядке?

— Да.

— Лютик...

— Да, в порядке, — повторила я уже сердитее. — Просто хочу придушить бургомистра его же собственным шарфом.

— Это уже гораздо больше похоже на правду.

Я резко выдохнула.

— Он говорил так, будто делает одолжение. Будто это всё — какая-то досадная хозяйственная неприятность, а не люди, Михаэль. Не живые люди. Он даже не понимает, что значит отправить больных в недостроенное крыло.

— Понимает, — тихо сказал он.

Я замолчала.

— Такие люди понимают всё, — продолжил Михаэль. — Просто чужой страх и чужая боль для них всегда находятся на удобном расстоянии. Достаточно близко, чтобы пользоваться ими. И достаточно далеко, чтобы не чувствовать их отчаяние.

Я посмотрела на него.

Ветер трепал тёмные волосы у висков, повязка закрывала нижнюю половину лица, но глаза были совершенно ясными — и такими холодными, что я подумала: Михаэль умеет злиться гораздо страшнее, чем отец. Лука вспыхивал открыто, резко, почти яростно. А в Михаэле злость становилась тихой. От этого — куда опаснее.

— Значит, они правда будут класть людей туда? — спросила я.

Он на секунду отвёл взгляд в сторону госпиталя, будто мог увидеть его отсюда сквозь дома и дым.

— Будут, — сказал он. — Потому что выбирать уже не из чего.

Мне стало так холодно, словно это недостроенное крыло уже стояло не на другом конце города, а прямо передо мной — сырое, продуваемое ветром, с железными кроватями, наскоро расставленными под голыми балками.

Я медленно сжала пальцы.

— Тогда нужно купить ещё свечей, — сказала я. — И тёплые носки. И хоть что-нибудь из еды для отца, если он всё-таки вернётся домой. И… не знаю… что угодно для сестёр. Им будет холодно.

Михаэль посмотрел на меня так внимательно, что я сбилась.

— Что?

Он покачал головой.

— Ничего.

— Михаэль.

— Просто, — сказал он очень мягко, — ты сейчас стоишь посреди этого безумия и думаешь не о том, как испугаться, а о том, кому ещё не хватит свечей и шерстяных носков. И я в который раз убеждаюсь, что Господь иногда прячет самое упрямое милосердие в людях с самым сердитым лицом.

Со стороны северной улицы раздался новый шум — уже другой. Не гул толпы, не ругань, не крики у ратуши. Тяжёлый, слаженный стук колёс. Конское фырканье. Металл, бьющийся о металл. Люди у края площади начали оборачиваться. Кто-то попятился. Кто-то, наоборот, потянулся вперёд, привставая на носки.

Из-за поворота, один за другим, показались армейские обозы. За ними — солдаты в дорожной форме, усталые, серые от пыли, с винтовками за плечами и тем самым выражением лиц, которое бывает у людей, слишком долго живших в дороге и ещё не знающих, что ждёт их на новом месте.

Лихтенбург наконец получил тех, кого ждал как спасение.

И встретил их городом, который уже сам начинал походить на осаду.

***

Обозы остановились у края площади неровной, усталой дугой. Лошади тяжело поводили боками, били копытами по булыжнику, мотали головами. Солдаты спрыгивали на мостовую один за другим — серые от дорожной пыли, с затёкшими плечами, с ремнями, врезавшимися в шинели, с тем молчаливым, выжженным выражением лиц, которое бывает у людей, слишком долго живших на сухарях, табаке и приказах. На фронте они, наверное, видели уже всё, что можно увидеть в человеке дурного. Но Лихтенбург, кажется, приготовил для них совсем другой урок.

Никто не спешил к ним с водой. Никто не указывал дорогу. Никто не спрашивал, не нужны ли раненым носилки или место под крышой. Люди на площади просто расступались перед ними с тем же инстинктивным ужасом, с каким недавно отпрянули бы от телеги с мертвецами. Женщина с узлом белья прижала ткань к груди и почти перебежала на другую сторону улицы, едва один из солдат шагнул к колодцу. Лавочник, ещё минуту назад споривший с покупателями, поспешно захлопнул ставню, как только увидел, что к нему направляется человек в военной шинели. Даже мальчишки, которые обычно облепляют любой обоз как воробьи, теперь держались поодаль, таращась на солдат так, будто те привезли с собой не грязь с дорог, а саму заразу.

— Чудесный приём, — тихо сказал Михаэль.

Я ничего не ответила. На одной из повозок лежали свёрнутые солдатские мешки, у заднего колеса сидел совсем юный санитар с белой повязкой на рукаве и пытался не кашлять — сухо, в кулак, украдкой, чтобы никто не заметил. Возле передней лошади стоял высокий мужчина в выцветшей полевой шинели. Не старый — лет тридцати с небольшим, может быть, тридцати пяти. Лицо усталое, осунувшееся, на виске свежая царапина, воротник запылён так, будто его не снимали уже неделю. Но держался он прямо, спокойно, и именно это выделяло его среди остальных: пока солдаты озирались по сторонам, он уже считал повозки, людей, расстояние до колодца и степень чужой паники.

Он подошёл к пожилому торговцу у закрывающейся лавки.

— Где здесь можно напоить людей и лошадей? — спросил он ровным, усталым голосом.

Торговец даже не сделал вид, что не расслышал. Просто отступил на шаг и бросил:

— Идите к госпиталю.

— Мне сейчас нужен не госпиталь, а вода.

— А мне нужна жена, которая умерла три года назад, — огрызнулся тот. — Что дальше?

Мужчина в шинели посмотрел на него несколько секунд, потом кивнул, будто принял к сведению ещё одну неприятную, но не удивительную деталь мира, и отошёл.

— У северного колодца воды почти не осталось, — сказала я, прежде чем успела себя одёрнуть. — А к южному лучше не соваться, там с утра толпа.

Он повернул голову. Сначала взгляд скользнул по моей маске. Потом — по корзине у ног Михаэля. Потом — по самому Михаэлю, и лишь после этого вернулся ко мне.

— Значит, здесь всё-таки остались люди, готовые отвечать словами, а не бегством, — произнёс он.

— Остались, — отозвался Михаэль. — Просто их сегодня меньше, чем обычно.

Уголок рта мужчины едва заметно дрогнул. Не улыбка — скорее признание того, что шутка была уместной, даже если сил на неё у него уже почти не осталось.

— Аркадий Ротт, военный врач, — коротко представился он. — Мне бы очень пригодились вода, хлеб и хоть какое-то место, где мои люди не будут спать на мостовой.

— Люция Вайс, — сказала я. — А это Михаэль.

— Профессор Вайс — ваш отец?

— Да.

Аркадий кивнул так, словно это сразу многое объясняло.

— Стало быть, у меня есть шанс получить от этого города хотя бы одну полезную вещь — внятный ответ. Что здесь происходит?

Михаэль бросил взгляд в сторону ратуши, где толпа всё ещё гудела, как потревоженный улей.

— Болезнь, о которой слишком долго говорили шёпотом, — сказал он. — И страх, о котором теперь кричат вслух.

— Эпидемия? — Ротт не изменился в лице, но глаза стали внимательнее.

— Да.

— Воздушная?

— Пока никто не скажет вам этого наверняка, — ответила я. — Но люди в госпитале болеют быстро, тяжело, и город уже решил, что безопаснее шарахаться от всего живого.

— Прекрасно, — тихо произнёс он. — Мы ехали в тыловой город, а попали в осаждённый.

За его спиной двое солдат пытались снять с повозки ящик с медикаментами. Один из них, рыжеватый, ещё совсем мальчишка, оступился, ящик едва не полетел на мостовую, и Аркадий мгновенно обернулся:

— Осторожнее. Если расколотите хинин, я заставлю вас собирать его по крупицам с булыжников.

— Так точно, господин доктор, — буркнул тот, выпрямляясь.

Ротт снова посмотрел на нас.

— У меня сорок два человека, две повозки, трое температурящих и ноль понимания, куда нас вообще направили. Госпиталь примет хоть кого-то?

— Госпиталь уже переполнен, — сказала я. — Но если среди ваших есть те, кто совсем плох, отец всё равно их не развернёт.

— А остальных?

Я оглянулась на площадь. На закрытые лавки. На людей, которые смотрели на солдат с одинаковой смесью любопытства и отвращения. На женщину, быстро убравшую с прилавка хлеб, стоило одному из военных сделать шаг в её сторону.

— Остальным сейчас не продадут даже луковицу, — сказала я. — По крайней мере, не за деньги.

— С чего вы взяли?

— С того, что деньги перестали быть самым ценным, что есть у людей. Теперь ценится всё, что обещает прожить ещё один день.

Михаэль посмотрел на меня искоса, взгляд означал, что я сейчас скажу что-то, что ему одновременно понравится и не понравится.

— Нам нужно домой, — сказала я. — У отца есть мыло, спирт, бинты, карболка. Если взять это и пойти по лавкам, нам хотя бы откроют ставни.

Аркадий прищурился.

— Вы предлагаете выменивать еду на медицинские припасы?

— Я предлагаю вам не стоять здесь до вечера с пустыми руками.

— Люция, — негромко произнёс Михаэль.

— Что?

— Я не спорю. Просто пытаюсь понять, в какой момент ты успела превратиться в интенданта.

— В тот самый, когда поняла, что хлеб не вырастает от одних молитв.

— Это, между прочим, весьма спорное богословское заявление.

Аркадий тихо хмыкнул. На этот раз почти по-настоящему.

— Ваша сестра, похоже, единственная на этой площади думает не о панике, а о снабжении, — сказал он Михаэлю, и лишь потом, будто вспомнив, уточнил: — Прошу прощения. Я поспешил. Вы, вероятно, не родственник.

— Слава Богу, нет, — ответил Михаэль так спокойно, что я едва не закашлялась от неожиданности. — Иначе профессор давно бы выставил меня за дверь за дурное влияние на дочь.

— Я бы не стала спорить насчёт дурного влияния, — пробормотала я.

— Вот видите, — сказал Михаэль Аркадию. — Уже клевещет. А мы знакомы всего ничего.

Ротт перевёл взгляд с него на меня и обратно. Что-то в его лице чуть смягчилось — не от любопытства, а от короткой, почти болезненной зависти человека, который слишком давно не видел рядом с собой ничего, кроме усталости, крови и мужской брани.

— Ладно, — сказал он. — Если вы и правда готовы помочь, я буду слишком глуп, чтобы отказываться. Но своих людей я к вам домой не поведу.

— И не надо, — ответил Михаэль. — Дом профессора сейчас не место для сорока двух военных.

— Тогда куда?

Михаэль помолчал секунду. Я видела, как в нём борются сразу несколько вещей — привычка отвечать за всех, желание распахнуть двери перед каждым нуждающимся и трезвое понимание того, что в доме Луки сейчас нельзя собирать толпу посторонних людей, даже если сердце требует именно этого.

— У отца Конрада при церкви есть приходской дом и старый зал для воскресной школы, — сказал он наконец. — Там холодно, тесно и пахнет воском, зато крыша не течёт и никто не выставит вас на улицу к ночи.

— Конрад согласится?

— Если не согласится, я впервые в жизни усомнюсь в действенности своего сана.

Аркадий чуть склонил голову, принимая решение.

— Хорошо. Тогда так: двое со мной идут за водой. Остальные не расходятся с площади, пока я не вернусь. Шульц!

К нему тут же подбежал коренастый унтер с густыми усами.

— Да, господин доктор?

— Остаёшься за старшего. Людей от обозов не отпускать, к лавкам поодиночке не соваться, в драки с местными не ввязываться, даже если очень захочется.

— А если они первые начнут?

— Тогда вспомни, что ты взрослый мужчина, а не пьяный грузчик с пристани.

Унтер скривился, но кивнул.

— Так точно.

Мы с Михаэлем развернулись к нашей улице. Аркадий пошёл рядом. За нами — двое солдат с пустыми бочонками для воды и мешками через плечо. Площадь осталась за спиной вместе с гулом толпы, криками у ратуши и тяжёлым запахом лошадей. Но город от этого тише не стал — просто сменил голос.

На соседней улице у булочной выстроилась очередь, больше похожая на драку, которую ещё не начали только потому, что у всех пока заняты руки. Люди стояли слишком близко, слишком нервно, перебивали друг друга, тянули шеи к двери. Женщина в сером платке прижимала к груди карточки и кричала, что ей нужнее, потому что дома трое детей. Старик позади неё сипло уверял, что детям хотя бы есть кому копать могилы, а он один. Хозяин лавки выдавал хлеб через приоткрытую щель в двери, стараясь не касаться ничьих пальцев, а если кто-то подходил слишком близко — захлопывал створку прямо перед носом.