Оракул. Тень прошлого

— Потерпи, — прошептала я, проводя ладонью по волосам мальчика, сидевшего у моих ног. — Ещё немного осталось.

Берег тянулся слева серо-зелёной полосой. Каменные уступы сменялись редкими рощами. Этот берег был красив: высокие дома, высеченные прямо в скалах, виноградные лозы, цепляющиеся за камни, тонкие минареты, что смотрели в небо. Но вскоре и их ждёт та же участь, что и мой дом.

— Это Бхарат? — спросила одна из женщин.

Я покачала головой.

— Мы оставили Бхарат.

Я отвернулась, чтобы никто не увидел, как дрогнули мои губы и на глазах выступили слезы. Там, среди этого дыма, остался мой старший брат.

Ветер стих. Над морем повисла густая жара, солнце било в глаза, словно пыталось выжечь мне зрение. Одна из женщин достала последнюю корку хлеба и разломила на семь частей. Я взяла свою долю и долго держала на ладони, не решаясь есть.

— Через два дня уже Читтагонг, — тихо сказала я, будто старалась вселить уверенность хотя бы в воздух. — Там будет еда.

Это же столица провинции, куда свозили зерно с плодородных южных равнин, где рыбу ловили целыми косяками. По крайней мере, так говорил Билл. Я отдала свой кусок хлеба и дети поделили его на троих.

Я не помню, сколько проспала. Солнечный удар и обезвоживание затуманили сознание, и я пришла в себя, лишь когда лодку начали пришвартовывать. Меня разбудили чужие руки.

Читтагонг встретил нас оглушительным шумом и запахами; такими живыми и густыми, что в них не верилось. Я попыталась подняться, но лодка качалась под дрожащими ногами. Выбраться на берег удалось только с помощью одной из моих спутниц. Женщины плакали, но теперь от облегчения. Они, подхватив детей, потянулись к набережной. Я последовала за ними.

Нас, изможденных и оборванных, было около сотни. Местные смотрели с любопытством, смешанным с недоверием. Я подбежала к первому же фонтану и, забыв обо всём, стала черпать воду ладонями прямо из каменной чаши. Вода была прохладной, почти нереальной, потому что солнце здесь не жарило, оно просто тепло касалось кожи.

Потом я шла по набережной, сжимая кулаки до боли. Воздух был дурманящим от ароматов специй, жареных лепешек, копчёной рыбы и дыма из пекарен. Слева тянулись ряды с яркими тканями и сверкающими на солнце безделушками. Женщины в пестрых сари смеялись, торгуясь у прилавков. Мужчины катили по мостовой тяжёлые деревянные телеги.

Как можно радоваться, когда всё вокруг рушится?

Я остановилась у лотка, где пекли лепёшки. Они шипели на раскаленной плите, блестели от масла. Живот сжался от голодного спазма. Мне стало стыдно: только что осуждала этих людей за их покой, а теперь стою, не в силах оторвать взгляд от еды.

Я решила уйти.

— Девочка, стой, — окликнул меня мягкий голос.

Мужчина отошёл от своего прилавка, протягивая лепёшку, завернутую в бумагу. Я дрожащими руками взяла хлеб, откусила кусочек и слёзы предательски покатились из глаз.

— Голод не должен знать войны, дочка. Ты из Бхарата?

Я только кивала, не в силах оторваться от невероятно вкусного хлеба. Горячие крошки прилипали к губам, и каждая казалась благословением. Потом старик протянул мне кружку с горячим чаем. Я пила его маленькими глотками, сидя на табурете за его прилавком, и слёзы текли сами собой: от облегчения, от усталости, от этой простой человеческой доброты.

Ветер донес откуда-то звонкий детский смех. Я вытерла лицо рукой и огляделась. Те женщины и дети, с которыми я плыла, уже направлялись к постоялому двору — видимо, нашли себе пристанище. По спине пробежали мурашки. Я закрыла глаза и прошептала:

— Может, Читтагонг ещё спит, и война ему только снится? — прошептала я.

Я поблагодарила старика по старинному обычаю хаяри, коснувшись лбом его морщинистой руки. Остаток дня провела на берегу: искупалась в прохладной воде, постирала пропахшие дымом и потом одежды, спряталась за грудой валунов, чтобы дождаться, пока всё высохнет. Когда солнце скрылось за горизонтом, а город зажегся тысячами огней, я вернулась на набережную.

Читтагонг ожил ещё сильнее: повсюду гремели бубны и барабаны, воздух дрожал от песен. Женщины кружились в быстром танце, мужчины ловили их в прыжке, подбрасывая вверх. Звон колокольчиков и монеток на нарядах сливался в единую, ликующую мелодию. Вокруг танцующих столпились и местные, и беженцы. Даже дети пытались повторять движения. Я постояла в стороне, наблюдая за этим праздником жизни. Потом тихо свернула за угол.

Там, в переулке, шум стихал с каждым шагом. Среди каменных домов с резными ставнями стоял небольшой храм: белоснежный, с круглыми витражными окнами. Его двери были распахнуты настежь, позволяя увидеть тёплый свет сотен горящих свечей. Меня словно потянуло незримой нитью. Я почти бежала по мостовой, сбросила сандалии у порога и переступила через него.

Внутри пахло ладаном, воском и тишиной. Я сделала глубокий вдох и подошла к алтарю, где в мягком свете стояла статуя богини Нилуи — той, в которую верят все коренные кангахарцы. Венок на голове, чаша в руках. Я не знала молитв этой богини. Мои детские молитвы были обращены к другому богу. Но здесь, сейчас, все боги казались одним ликом безмолвного сострадания.

На деревянном столике лежали тонкие восковые свечи. Я взяла одну, прикоснулась фитилем к пламени уже горящей свечи.

— За них, — мой шепот нарушил тишину. — За тех, кто остался в Бхарате.

Я зажгла свечу и опустилась на колени.

— Я клянусь, — прошептала я, глядя на статую. — Не ради богов. Не ради людей. Ради себя. Я найду Каменного Короля. Я посмотрю ему в глаза. И я убью его. Если я умру, значит, была недостойна. Если останусь жива, никто из них не будет спать спокойно.

Слова повисли в тёплом воздухе. Я почувствовала, как они оседают внутри, тяжело, как ртуть.

Я немного нагрела кончик свечи, и она прилипла ко дну каменной чаши у подножия статуи. После этого силы окончательно оставили меня. Я опустилась на прохладный каменный пол у стены, обхватила колени руками и провалилась в глубокий, без снов, сон.

Глава 4

Я проснулась незадолго до того, как храм начал наполняться первыми посетителями. Воздух внутри был тихим и прохладным, и мне совсем не хотелось выходить наружу. Но оставаться здесь, выглядеть жалкой бездомной и смущать прихожан, я не могла.

Я вышла и пристроилась под раскидистым деревом неподалеку. Если вчера была хотя бы короткая передышка, то сегодня я проснулась с тяжелой, тянущей тревогой и острым чувством вины, сковавшим грудь. Нам ведь было по пути. Я могла прибыть сюда вместе с Шайлом.

Я позволила этим мыслям ещё немного потерзать себя, потом встала и направилась к набережной.

Море этим утром было бурным и неспокойным. Солнце, пробиваясь сквозь рваные облака, заливало волны переливающимися медными и свинцовыми красками. Оно было прекрасным и пугающим одновременно. И я подумала: если брат жив, он сейчас тоже смотрит на это море. Где-то там, вдалеке.

Эта мысль была единственной тонкой нитью, что связывала меня с ним и с надеждой.

— Он ведь должен был уже быть здесь, — сказала я вслух.

Я побежала сломя голову, будто могла просто найти его здесь, целого и невредимого. Я мчалась так стремительно, что едва не опрокинула женщину с корзиной. Добежав до причала, стала вглядываться в лица, в очертания лодок и кораблей, пока глаза не начали болеть.

Брата нигде не было.

Но я спрашивала не только о Шайле.

— Вы не видели чужаков? — добавляла я, понижая голос. — Со светлой кожей, голубыми глазами. Каменные солдаты иногда ходят без доспехов.

Большинство пожимали плечами. Один старый рыбак хмуро буркнул:

— Не надо нам таких. Пусть война остаётся за морем.

Я кивнула и пошла дальше. Запоминала лица тех, кто отвечал слишком быстро. Или слишком медленно.

Тогда я начала расспрашивать всех подряд: рыбаков, торговцев, моряков.

— Вы не видели других лодок из Бхарата? Знаете что-нибудь?

В ответ лишь покачивание голов и сочувственные взгляды. В тотже миг я приняла решение: буду ночевать здесь, у самой воды, каждую ночь. Пока не увижу его. Пока не узнаю.

На третий день я наткнулась на знакомую фигуру.

Он сидел на ящиках у склада, курил какую-то вонючую трубку и чистил нож. Я узнала его по шраму через правую бровь, один из подельников Шайла. Кали. Тот самый, который кричал, что «девчонка не плывёт».

Заметил он меня поздно. Я уже стояла перед ним.

— Ты, — я не спросила. Констатировала.

Он напрягся, но быстро взял себя в руки.

— Чего надо?

— Вы все таки уплыли! Где Шайл?

— Откуда мне знать? — он сплюнул. — Мы расстались в порту. Он сказал, что будет искать тебя и не поплывет.

Я шагнула ближе. Он не шелохнулся, но его пальцы сжали нож крепче.

— Ты ведь знаешь, кто напал на Бхарат, — сказала я. — Ты торговал с ними. Я видела, как ты говорил с одним из Каменных в прошлом году.

Его глаза сузились.

— Слушай, девка…

— Нет, это ты слушай, — я подалась вперёд, упёрлась рукой в стену рядом с его головой. — Ты скажешь мне всё, что знаешь. Где они держат пленных. Куда везут товар. Кто их люди в городе. Если нет, я расскажу капитану порта, кто поджёг склад с зерном прошлой осенью. Я была там. Я видела.

Я вытащила нож из кармана, буквально на секунду. Но блеск, отражающий солнце от холодной стали, сделал свое дело. Кали побледнел под загаром.

— Ты не посмеешь.

— Я уже убила одного паренька, который так думал, — я говорила тихо и спокойно. Каждое слово падало как удар. — Он был выше тебя. И в доспехах. А ты просто гнилой торгаш. Решай.

Он молчал. Я ждала. Внутри всё дрожало, но я не показывала.

— Они… — он сглотнул. — Они держат связь через лодочника на северном пирсе. Старик с белым шрамом на руке. Он передаёт им… имена.

— Ещё.

— Я не знаю больше ничего!

— Ещё, — повторила я, и мой голос чуть дрогнул.

— В порту есть таверна «Синий якорь». Там иногда ночуют их люди. Спрашивай Финна. Скажешь… скажешь, что от меня.

Я отстранилась. Кали выдохнул, как вынырнувший из воды.

— Если ты врёшь, я вернусь, — сказала я. — И тогда мы поговорим уже по-другому.

Я развернулась и ушла. Не оглядываясь. Пальцы дрожали. Я спрятала их в карманы брюк.

Местные рыбаки, с которыми я заобщалась, по-своему опекали меня. Мы вместе ужинали, они делились уловом, молча подкладывая в мою миску самый жирный кусок. Я рассказывала им отрывистые истории о доме, они в ответ байки о штормах и морских духах. И как-то я услышала такую фразу:

— Говорят, флот Короля-Камня стоит у устья реки. Вот Читтагонг и ликует, будто война где-то далеко. Ещё ходят слухи о странных людях в красных плащах. С ними псы, которые питаются человечиной.

Но с каждым днём силы таяли. Спала я прямо на куче старых сетей и ящиков, и уже на третью ночь спина ныла так, будто её переломили. Сон стал коротким и тревожным, прерываемый каждым шорохом.

Я могла уйти с набережной. Найти комнату. Горячую еду. Кровать.

Не ушла.

Спала на досках, пока рёбра не отдавались болью при каждом вдохе. Это было меньшее, что я могла сделать. Шайл, если ты жив, прости. Если нет, тем более.

Через несколько дней в порт влилась новая волна беженцев. Я вглядывалась в каждое лицо, в каждую фигуру. Ни Шайла, ни Дикого, ни даже Дина среди них не было.

Что-то во мне надломилось окончательно. Слёзы текли сами: тихо и бесконечно. Я перестала есть, даже когда рыбаки клали еду рядом. Я просто сидела на краю причала, поджав колени, и смотрела в ту бесконечную, равнодушную даль, где море сливалось с небом. Внутри была лишь пустота. Холодная и тяжелая.

Меня привела в чувства женщина, с которой мы плыли в одной лодке. Она обняла меня, почти силком отвела в постоялый двор, где ютилась с дочерью. Оказалось, каждые несколько дней хозяйка приносила в общую комнату длинные, исписанные мелким почерком листы; списки официально погибших в Бхарате. Я судорожно листала их вместе с другими женщинами, пальцы дрожали, смазывая буквы. Мне повезло больше, чем многим: имени брата среди сотен чужих имён я не нашла. Списки, как шептались здесь, составляли сами Каменные солдаты и вывешивали на площади, а потом их переписывали другие и отправляли с беженцами. Женщины вокруг кричали, рыдали, бились в тихой истерике. А я, как бы ужасно это ни звучало, смогла наконец выдохнуть.

Пришлось собирать себя по кусочкам.

На следующей неделе я решила, что не могу больше принимать подачки. Совесть не позволяла.

Одна добрая женщина, владелица пекарни в конце набережной, взяла меня на работу.

— Война, так что всем сейчас не до печатей и переписей, — сказала она. — Лишь бы руки работали.

И мои руки работали. Готовить, конечно, не доверили, но выдали чистую одежду, швабру и тряпку. После шахты это казалось почти отдыхом. Работала я каждый день, и многие мужчины стали захаживать почаще — не столько за булками, сколько поглазеть на новую работницу. Хозяйке это нравилось, поэтому платила она исправно и бесплатно кормила обедом. А у меня от каждого такого взгляда холодело внутри. Я научилась опускать глаза и быстро уходить в подсобку.

Раз в неделю я бегала к своей знакомой в постоялый двор проверить новые списки. Имя Шайла так и не появлялось.

В конце недели, закончив работу, я вдруг осознала, как смертельно устала спать на улице. Я отложила немного монет и решила позволить себе отдых, всего на одну ночь.

Внутри постоялого двора «У Эрио», за дальней дверью в коридоре, скрывалось нечто вроде таверны. Та самая под названием Синий Якорь, о которой говорил Кали. Уютная и даже дорогая для портового города. За вход взяли четыре серебряника.

Я уселась и заказала стакан виски. Оно обожгло горло. Вкус был пьянящим и глубоким, лучше всего, что я пила раньше. Опьянение накатило быстро, и я долго сидела, собирая мысли в кучу, разглядывая деревянные резные вывески, стеклянные стеллажи с дорогим алкоголем и парочку посетителей. Собиралась уже уходить спать, как в комнату ввалились трое мужчин.

Я замерла, но они даже не глянули в мою сторону. Плюхнувшись на кожаную скамью в углу, один из них хрипло окликнул мальчишку-чашника, и тот потащил поднос со стаканами и графином. Пьяницами они не выглядели, скорее просто уставшими. Их отличала светлая, почти молочная кожа, но не та, что у меня или Дина, откуда-то из других краёв.

Я пыталась вслушаться в их разговор, но все мы были изрядно навеселе. Они бормотали на каком-то чужом наречии, смешанном с общим языком, и сами едва связывали слова. Поэтому я просто наблюдала. У всех троих было добротное оружие. Они даже хвастались им друг другу, перебирая клинки. Я встала и, немного пошатываясь, направилась к их столу.

— Доброй ночи, господа, — выпалила я.

Мужчины удивлённо уставились на меня, оценивающе скользнув взглядом с головы до ног. Один из них молча подвинулся, уступая место на скамье. Я кивнула чашнику и заказала для них ещё один графин. Щедрость, на которую ушли почти все сегодняшние заработки… но, кажется, оно того стоило. Новая порция виски и усталость сделали этих мужиков мягче.

— Вы откуда? Мы с вами похожи, я тоже не местная.

— Из Баярса, — ответил мужчина напротив. В его руке что-то сверкнуло, я успела разглядеть рукоять кинжала с изумрудной вставкой. Я заставила себя расслабить плечи.

— А я из Дурно! Мы с вами почти соседи.

Никакого Дурно и в помине не существует. Но кто из этих подвыпивших мужчин станет сейчас вспоминать географию? Я внимательно следила за их лицами. Тот, что напротив, первым растянул губы в ухмылке. За ним неуверенно улыбнулись и остальные.

— Скучаешь по дому, красотка? — пробормотал мужчина справа, толстогубый и рыжеватый. — Моя мать сейчас ох как горюет, что я здесь… А мы тут что? Деньги заработать пытаемся.

— Заткнись, Тобер, — фыркнул третий, самый высокий. — Ты давай всё ей про себя расскажи.

Тобер нахмурился, и я почувствовала, как напряглись его плечи. И я напряглась. Если сейчас вспыхнет драка, мне не увернуться.

— А ты тут что делаешь? — перевёл разговор рыжеватый, глядя на меня исподлобья. — Как тебя звать?

— Ирма.

— И что ты, Ирма, сидишь с нами здесь? — спросил высокий, его взгляд стал пристальнее. — Где твоя семья? Друзья?

— Все мертвы, — отрезала я, вкладывая в слова всю накопленную горечь. — А я доживаю остатки жизни здесь.

Мы ещё немного поговорили. Я рассказала им о Бхарате и о нападении Каменных солдат, опустив, конечно, самые личные детали. Они, в свою очередь, подтвердили мои догадки: они были наёмниками. Сразу было понятно, ведь такое оружие носят либо солдаты, либо те, кто продаёт свою силу. Пока мы беседовали, я мысленно пересчитала все ножи и кинжалы, торчащие у них из-за поясов и лежащие на столе.

Один из мужиков, Тобер, выболтал лишнее. Их последним заказом была девушка — изменница короны. Она сражалась против их короля и собирала сторонников где-то в окрестностях Бхарата.

Главный из троицы, тот самый, что сидел напротив меня, вытащил из кармана странный кулон. Он был из серебра, в форме раскрытого глаза, заточенного в тонкий треугольник, а на месте зрачка сверкал маленький, но яркий изумруд. Я, видимо, так пристально на него смотрела, что он усмехнулся и протянул его мне через стол.

— Всё равно за него не выручишь много, — сказал он, пожимая плечами.

— Её звали Дженна Фаски, дочь атракского лорда, — мрачно добавил Тобер, уставившись в свой стакан. — Она была красивой.

Имя «Дженна Фаски» отозвалось в памяти эхом из Бхарата, пьяным криком громилы. Так вот кем была та «атракская сучка».

— Не сходи с ума, придурок, — резко оборвал его третий наемник. — Она наших пятерых положила, прежде чем Кук с ней справился. Красотка она или нет, та ещё сволочь. И забери у девчонки серебро.

Я поёжилась. Я восхитилась храбростью этой женщины, которую никогда не знала. Меня даже не смутило, что наёмники назвали её изменницей. От этих слов у меня внутри всё сжалось.

От Тобера, который явно всё приукрашивал, я успела узнать ещё немного: после жестокой казни брата Дженна стала наследницей лорда-отца и поклялась мстить тем, кто разбил её семью. Вот такая история.

Но мой интерес быстро угас, когда я заметила, как один из наёмников, самый высокий и молчаливый, начал меня разглядывать. Сначала украдкой, а потом всё откровеннее, будто раздевая взглядом. Я потратила последние медяки на ещё один графин, быстро попрощалась и буквально выскользнула из таверны, всё-таки прихватив медальон.

Глава 5

В комнате постоялого двора, где спали пять незнакомок, я долго вертела кулон в пальцах. Изумруд мерцал в свете свечи.

Дженна ФаскиИзменница Пятерых убила.

Я сжала кулон в кулаке. Она сражалась. Она мстила за брата. И её убили. Но имя осталось. И этот кулон, ключ или ловушка, теперь лежал у меня на ладони.

Я спрятала его под рубаху. К сердцу.

Мысли не утихали, и к ним прибавилась странная, щемящая грусть по той атракской девушке. Кто все таки она была? За что её убили? Почему я держу в руках вещь, снятую с её тела? Я пролежала так несколько часов, пока за окном не посветлело.

Утром я отправилась к пирсу. Мне нужно было узнать больше.

И тут мои глаза округлились. Питт Шармо, парень с которым мы делили школьную скамью старших классов, сидел на ящиках, чинил порванную сеть. Он поднял голову, когда я подошла, и его лицо на мгновение напряглось,он не ожидал меня увидеть.

— Ты здесь? — спросил он осторожно.

— А где мне ещё быть?

— Я думал после

— Не продолжай.

Последний раз мы с Питтом виделись в год, когда не стало Билла. Наши пути разошлись, хотя мы даже какое-то время дружили. Мы с братом и сестрой уехали в Бхарат, а Питт с отцом сразу в Читтагонг.

Я села рядом. Помолчала.

— Питт, ты слышал что-нибудь о Дженне Фаски?

Он нахмурился.

— Откуда ты знаешь это имя?

— Слышала в таверне.

Шармо отложил сеть, понизил голос.

— Она из Атрака. Её брата убили Каменные. Она собрала отряд, перерезала несколько их постов. Говорят, сам король обещал награду за её голову. И получил. — Он помолчал. — Её люди говорили, что она была бесстрашной. И безжалостной.

— И мёртвой, — добавила я.

— Да. Точно, мёртвой.

Мы помолчали. Я чувствовала, как кулон давит на грудь.

— Мне пора.

— А где твои брат и сестра?

Я не смогла ответить. Лишь поджала губы и помотала головой. Питт опустил голову и отвернулся к морю.

Мне отчаянно захотелось смыть с себя этот день.

Притащившись на пустынный берег, я убедилась, что вокруг ни души, быстро разделась и вошла в воду. Ранним утром море было прохладным. Я нырнула с головой. Соль щипала глаза, вода ворвалась в нос и горло. Я вынырнула, откашлялась и ещё долго вытирала лицо мокрой рубахой на берегу.

Зрение прояснилось, и я замерла.

Несколько дней в порту не было новых кораблей. Но сейчас у самого дальнего причала стояло крошечное торговое судно, только что бросившее якорь. И я будто нутром почувствовала: нужно бежать. Я впопыхах натянула одежду и даже забыла обуться. Горячая мостовая обжигала стопы, но я не останавливалась. Когда уже была рядом с белым храмом, я увидела, как с корабля опускается трап.

Я прибавила ходу. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться наружу.

И в тот миг… Боги, это было чудо. Настоящее, невымышленное чудо. Потому что по трапу, неторопливо спускаясь, шли Дикий, Браун и Шетти. Слёзы хлынули сами, обжигая щеки. Я сделала последний, отчаянный рывок и оказалась прямо перед ними.

— Шайл! — я завизжала.

Брат заметил меня, ринулся вперёд. Я подскочила и прыгнула на него, обнимая руками и ногами. Мы оба плакали. Я чувствовала, как его тело трясется в такт моему, слышала, как тяжело он дышит.

— Ты жива.

Я не могла даже ответить. Я только плакала и старалась обнять его как можно сильнее.

— Ты жива, — вторил он. И добавил, пряча лицо у меня на плече: — Я думал, мне придётся тебя хоронить. Я думал… я не пережил бы этого.

Я успокоилась через пару минут ровно настолько, чтобы слезть с него, но не переставать обнимать. К нам подошёл Дин, обнял нас обоих.

— Мы думали, ты умерла, — сказал он.

Ещё через пару минут подошёл Дикий, поприветствовал меня кивком. Я перестала плакать, сводный братец вытер мне слёзы, а потом мы уселись на берегу. Я рассказала им, как добралась из Бхарата, как устроилась работать в пекарню. А они мне как потеряли почти всех людей, когда солдаты Каменного короля ворвались в их убежище. Спаслись только они трое… те, кто успел выскочить в окно второго этажа. На эвакуацию они не успели, отдали кучу денег торговцам, чтобы в последний момент забраться на их судно.

У меня разрывалось сердце. Сколько ещё в моей голове поместится погибших? Я была благодарна, что не знала имен всех тех ребят.

— Теперь наш план меняется, — сказал Шайл. — Мы вчетвером валим отсюда куда подальше. Часть денег у нас осталась.

— И куда мы отправимся? — спросила я.

— Да куда угодно, Ирси.

Он редко звал меня так. Только в те моменты, когда сам уже не верил своим словам и отчаянно пытался убедить в них меня. Я, пожалуй, поверила бы этому напору, если бы не его глаза. В них читалась такая усталая боль, что всякая ложь меркла перед ней. Его улыбка потухла. Что-то внутри надломилось безвозвратно.

— Можно на Солнечные Острова, — оживлённо предложил Дин. — Или к Новым Землям. А ещё…

— А можно просто помолчать, Дин, — резко, почти рыча, оборвал его Дикий.

Браун моментально смолк. Главарь отвернулся, уставившись в темноту за окном. Шайл в ответ на мой вопросительный взгляд лишь бессмысленно пожал плечами.

Вечером я вышла на набережную. Мне нужно было зайти в пекарню и предупредить хозяйку о скором отъезде. Пока мой брат и его друзья разбрелись по комнатам постоялого двора, я отправилась прощаться.

Хозяйка пекарни вздохнула, пожелала удачи, и я на прощанье купила у неё сдобных булок. Шла по пустынной набережной, жевала булку, мысленно прощаясь с огнями у причала, с запахом смолы и тиной. Отъезд не казался чем-то значительным. Я не успела пустить здесь корни, а значит, и душа не будет ныть по-настоящему.

Меня не было чуть больше часа, и я была уверена, что застану всех спящими. Поэтому знакомая тёмная фигура у лавки с тканями заставила меня вздрогнуть. Это был Дикий. Он стоял, прислонившись к прилавку. Я сделала глубокий вдох и направилась к ним.

— Что ты делаешь?

— А ты? — он повернулся ко мне.

— Я шла к себе.

Дикий молча принял от продавца небольшой предмет в бумажной обертке, пару секунд вертел его в руке, словно взвешивая, и вдруг решительно сунул мне в руки. Я замерла от неожиданности.

— Держи, — буркнул он так, будто делал одолжение самому себе. — Считай, подарок. За то, что живая.

Я опешила от его слов. Мы молча поднялись в комнаты третьего этажа, которые брат оплатил для нас всех. Я, не глядя ни на кого, юркнула в каморку с жестяным тазом, служившую ванной, и дрожащими пальцами развернула свёрток. В грубой бумаге лежало нежно-голубое платье из тончайшего шёлка. На таких хрупких бретелях, что, казалось, они порвутся от одного взгляда. Я даже вылила на себя ведро воды, смывая пыль, прежде чем надеть его.