Новогодний мальчик. Роман

Это был последний раз. Воспоминание — как снимок из другой, счастливой жизни. Сейчас все поезда стали скоростными, с сидячими местами.

На завтраке в вагоне-ресторане неодобрительно косились пассажиры из соседних купе: старушки в чёрных платьях, пузатые мужчины в подтяжках и сеточках на волосах, похожие на персонажей Феллини. Влюблённые не обращали на них внимания, обсуждали общее будущее. Роман не сомневался, что они поженятся, вместе встретят старость. Осталось скопить немного денег. Лючия примерно догадывалась, как достанутся ему эти средства:

— Будешь выжимать своих тётушек досуха.

Он понял по голосу, что она действительно любила его. Раньше Лючия шутила по этому поводу, а сейчас говорила серьёзно.

— Я не изменял тебе, и не изменю.

— Кому ты говоришь? Сколько женщин будет прыгать на твоём члене за время нашей разлуки. Ромуальдо, за кого ты меня принимаешь?

— Технически — да, но в душе нет. Верен до гроба моей Лючии. Я всегда представляю тебя, твоё лицо, волосы, грудь, твои самые красивые ушки.

Ромыч обожал её большие уши, когда она выходила из ванной. В выражении лица было что-то пронзительное и беззащитное, несмотря на её фигуру, длинные ноги, тяжёлые бёдра и грудь. Наверное, со временем её грудь упадёт, но сейчас она выглядела богиней, его богиней, его собственностью… Боже, каким он был эгоистом. Почему не решился тогда остаться? Нашлись бы деньги на первое время, в конце концов он никогда не боялся работы… «Какой работы? Кого я обманываю? Умею только трахаться. Неуч без специальности. Кем я мог устроиться в Милане? Разве что официантом или консьержем, чернорабочим. Испугался. Представил себе, как в грязной робе прихожу в маленькую тёмную квартирку в бедном миланском районе. Растолстевшая сердитая Лючия с сальными волосами в халате варит на кухне пасту, орут дети. Нет, мне определённо нужны были деньги, и побольше».

Он сказал, что скоро приедет к ней, только нужно заработать. Они договорились о следующей встрече…

Роман познакомился с богатой датчанкой, разругался по пустякам в пух и прах и оказался в первый раз без средств, один в Копенгагене, где никогда раньше не был. Подрабатывал, где придётся, жил в сквотах. Дошло до того, что он стал донором спермы. Собрал денег и уехал домой, устроился в экспедицию. Там, на севере, в тайге, думал развеяться, но забыть Лючию не получилось.

Он вернулся в Европу. Трахал нелюбимых женщин думая о ней, а потом произошло несчастье…

Жгучая фантомная боль пронзила тело. Нет, надо перескочить это отрезок в памяти, как вырезает киномеханик брак в плёнке.

…Ах, Лючия! Все остальные подруги стёрлись в мутное пятно, бесформенная масса, гул голосов, а её образ — вот, перед ним, только руку протянуть. Она тоже любила его, он чувствовал. Необязательно говорить о любви: взгляд, прикосновение — и всё ясно без слов.

Полгода назад он забил имя Lucia Rossetti в поисковик и обомлел. Выскочило несколько десятков страниц, несколько фотографий с его Лючией — повзрослевшей красивой женщиной, уважаемой дамой. Она стала ещё красивее. Господи, какая же она умница — защитила докторскую, преподаёт в университете. Роман вспомнил, как представлял её растолстевшей. Дурак, как же он ошибался!

Роман собрался с силами и написал на электронный адрес, указанный на странице факультета искусств и гуманитарных наук Миланского университета. О чудо! Лючия ответила. Очень обрадовалась его письму. Оказывается, после их расставания она долго ждала его, потеряла надежду и вышла замуж за старика, своего научного руководителя, который умер через четыре года. Теперь она вся в работе и очень скучает по Роману.

Он достал телефон, открыл переписку и долго смотрел на последнее её сообщение:

Vieni, Romualdo.

Ti amo!

Tua Lucia.6

Она искренне надеялась, что он приедет. Не смотря на его предательств, она всё ещё ждала, Лючия любила его…

Роман вздрогнул от вскрика на улице и перенёсся опять в ларёк, где он работал последние полтора года — два дня через два, за пятьдесят шесть тысяч рублей в месяц. До этого он несколько лет разделывал мясо на рынке, здесь лучше. На жизнь хватает, даже удаётся откладывать. Слава богу, осталась квартира от мамы.

Он поднялся, посмотрел на часы. Двадцать минут до закрытия.

Мимо на ватрушке прокатил младшего брата соседский подросток, один раз, другой, третий. Роман учился в школе с их мамой до девятого класса, её звали Юлей. У ней было четверо детей. Старшие от первого брака уже имели своих, а Юлия нашла себе молодого, но сильно пьющего сантехника и родила погодков. Со вторым мужем недавно развелась. Последнее время она — сильно накрашенная и улыбчивая — часто проходила мимо, не здороваясь, брала мясо и фарш, делая вид, что не знает продавца. Все его тут знают, а тем более Юлия, которой он отказал в своё время. Сколько лет прошло, а обида осталась. Ох уж это женское самолюбие. Очень мило, что она не теряет надежду.

Парнишка проехал мимо в очередной раз, вернулся и постучался в окошко. Роман открыл.

— Дядя Рома, вам посылка, подарок из Парижа.

Мальчик аккуратно положил на прилавок маленькую красивую коробочку, изящно обёрнутую розовой лентой.

— Спасибо, а от кого!? — только и успел крикнуть продавец сорванцу, но тот скрылся с глаз. — У меня же там никого нет!

«Скорее всего от родственников родного брата прабабушки, Дмитрия. Она же постоянно говорила перед смертью, что они княжеского рода. После революции Дмитрий уехал на корабле во Францию. Наверное, его правнуки нашли меня», — подумал Роман. «Мама с бабушкой всё время над ней подсмеивались, не верили. Вот как на самом деле получается».

Сердце его наполнилось волнением. Подумал, что жизнь начинает налаживаться, его любит Лючия и ещё вот сюрприз. Он не торопился открывать. Показалось, что кто-то подглядывает за ним. Роман всмотрелся в темноту, но ничего не заметил. Чтобы успокоиться он выпил воды. Сел на табурет и положил коробочку перед собой.

— Je m’baladais sur l’avenue Le cœur ouvert à l’inconnu J’avais envie de dire bonjour à n’importe qui Aux Champs-Élysées Aux Champs-Élysées Au soleil, sous la pluie À midi ou à minuit7,

— напевал он песенку Джо Дассена в радостном предчувствии, аккуратно развязывая узелок. Открыл коробочку и увидел свёрнутую в рогалик замороженную собачью какашку.

Из темноты раздался громкий хохот. Шутники вышли на свет, ничуть не боясь. Расстроенный Роман накинул куртку, закрыл красивую коробку с собачим дерьмом, поднялся. Вышел на улицу и выкинул посылку из Парижа в урну. Он подошёл к бесстыдно гогочущим Юлиным чадам, приспустил маску и спросил серьёзно:

— Почему вы так зло шутите? Разве я сделал вам что-то плохое?

Пацаны переглянулись, сдриснули метров на двадцать таща за собой болтающуюся ватрушку. Начали манерно гримасничать под светом ближайшего фонаря, грязно изображая мужское соитие между собой, и кричали:

— Съешь говна, Ромик-гомик! Съешь говна, Ромик-гомик!

Выглядел их кривляние мерзко. Роман подумал: как собаки ощущают страх человека, так и эти пакостные шутники подсознательно чувствуют его скрытую боль от воспоминаний, его уязвимое место, и поливают кислотой на душевную рану. И ещё они знают, кто такие «гомики», и юным отморозкам, кажется, нравится произносить это запрещённое законом слово. «Ну и воспитание у Юли. Что же из них вырастет?»

— Ребята, аккуратнее со своим транспортным средством, на ватрушках ездить очень опасно — можно повредить спину, — сказал Роман.

Те ещё пуще закрутились, закривлялись, не понимая, почему продавец спокоен и не бежит за ними, не матерится, не грозит:

— Съешь говна, Ромик-гомик! Съешь говна!

Паскудники не заметили, как из темноты вышел широкоплечий мужчина в вязаной серой шапке и тёмной куртке. Человек встал за ними, послушал несколько секунд пакостную кричалку, потом без слов схватил одного и другого за шкирки, и не обращая внимания на поднявшийся визг, словно на улице вдруг заверещал певец Витас, отвесил каждому нормального взрослого пендаля без скидки на возраст и вышвырнул за пределы освещённого круга. Взял оставленную ватрушку, раскрутился как метатель молота и забросил её в другую сторону, далеко за дорогу. Повернулся в сторону писклявых плачущих угроз изнасилованием уже понёсшихся из сугроба, крикнул густым хриплым басом:

— Слушайте, сучата-пидарята! Ещё увижу здесь — ноги переломаю!

Роман улыбнулся, он узнал голос Лёшки Таранова.

— Лёха, ты бы знал, как я рад тебя видеть. Кстати, только думал о тебе.

Друзья обнялись и похлопали друг друга по спине. Это случилось в первые раз за долгие-долгие годы. С тех пор, как Таранов с изумлением обнаружил школьного друга — путешественника, мачо и сердцееда — в роли продавца мясного павильона, разговор вёлся только через прилавок.

Алексей, растрогался, начал шутить в своём неповторимом стиле:

— Продавец встречает своего последнего покупателя прямо на улице в минус тридцать мороза. Сервис чудесный, Ромка, вот это я понимаю. В моём возрасте качество подачи очень много значит. Наверняка прочитал мысленный посыл постоянного клиента и завернул, что мне требуется?

— Завернуть не успел, но думаю, что угадал: твой заказ — килограмм свиной шеи?

— В точку, — подыграл другу Таранов.

Ромыч расцвёл:

— Пройдём внутрь, чего мёрзнуть.

Они зашли в павильон. Алексей оглядел обстановку — нет ли видеокамер. Снял перчатки, стащил намордник. Вытер тыльной стороной ладони влажную русую бороду с вкраплениями седых прядей.

— Вот это да, Лёшка! Богатырь — бороду отрастил раскудрявую. Без маски тебя и не видел.

— Не говори. Затрахали с этим масочным режимом. Никто давно не болеет, а всё носим и носим.

Ромыч покачал головой, но непонятно было, согласен он со словами друга или нет.

— У вас тут в настольный теннис играть — такие просторы. Помнишь мой ларёк в девяностых? Жизненного пространства — как в бочке: только встать да сесть, передом зашёл — задом вышел.

— Места достаточно. Можно работать и даже немного прогуляться — семь шагов от стенки до двери, — согласился Ромыч, взвешивая свинину.

— А печень свежая? — спросил Таранов.

— Замечательная печень, сам беру, — продавец, покосившись на улицу, тоже приспустил повязку.

— Ну и печени тогда кило тоже взвесь. Раз уж зашёл к старому другу надо пользоваться.

— Хорошо, Лёша, как скажешь, спасибо, кстати, что избавил меня от этих засранцев.

— Не за что, обращайся. Ты запиши мой телефон, найдём управу через родителей. У меня знакомый работает в полиции — капитан Баранов.

— Да, конечно. Можно просто поговорить. Знаешь, иногда такая тоска по вечерам заедает.

— Звони, Ромыч, в любое время. Людей много кругом, а поговорить действительно не с кем.

На улице за дорогой кто-то заорал пьяным голосом:

— Незаменимых нет, думает! А вот хрен вам с маком! Есть незаменимые, есть!

Шатающийся мужик ковылял к павильону. Ромыч быстрым движением поднял маску на нос.

Таранов, всматриваясь в темноту, выругался.

— Какого хрена…

Пьяный в сопли, расхристанный седой дядька в осенней брезентовой куртке, без шапки и повязки, спотыкаясь, по широкой дуге пересёк улицу и, упёршись лбом в витрину, захрипел что-то дикое, нечленораздельное, словно животное, и сполз вниз, за пределы видимости, оставляя на дрожащем стекле слюнявый след.

Роман и Алексей бросились на улицу, они узнали в набуханном мужике своего лучшего школьного друга — Валеру Батова.

3

Мужчина вышел из дома в брезентовой парке оливкового цвета. Поёжился на утреннем морозе. Прогноз обещал продолжение циклона, а на термометр он с утра не посмотрел.

«Интересные перепады. Вот вам и глобальное потепление. Крутовато для ноября». Он немного замешкался: подумал, что лучше бы переодеться в зимнюю куртку, наблюдал, как доводчик медленно тянет тяжёлую металлическую дверь подъезда. Человек успел бы, но вдруг остановился, задумался на мгновение, посмотрел на луну и решил не возвращаться.

В высоком седом мужчине сложно было узнать романтичного юношу, того самого Валеру, сочинявшего целую жизнь назад любовное послание.

«В конце концов, я же мужик, умею терпеть невзгоды. Подумаешь, холодно», — усмехнулся он про себя и ступил на серебряный ковёр нетронутого инея. Он первый сегодня вышел из подъезда — впрочем, это неудивительно: в доме жили в основном пенсионеры, которые никуда не спешили, тем более в столь ранний час. Рядом с подъездом рос куст шиповника. Бахрома льда, намерзшая вокруг веток и высохших ягод, переливалась в лунном свете.

«Красиво», — подумал он.

Приятно скрипнули кристаллы под ботинками.

Валерий сказал Ирине, что сегодня очень много работы и надо выйти пораньше.

— Может, отведёшь детей в школу? — спросила жена.

— Нет времени, срочный объект.

— Валя, сколько можно? Розетка в коридоре неисправна, фен через раз включается.

— Хватит меня называть чужим именем, — Батов не любил, что его называли «Валей», но жена, и тёща с тестем пропускали его вялые протесты мимо ушей. — Потом, всё потом. Сделаю.

— Эх ты, Валя, так и скажи: «не буду, не хочу». Вызови мастеров тогда, пусть делают. Бестолковый ты, Валюська, и неумёха, — усмехнулась Ирина. — Ничегошеньки ты не можешь. Ремонту сколько лет, обои отваливаются — стыдно перед гостями.

— Давай в отпуске навалимся? — пробормотал он неуверенно. — В декабре возьму отпуск на пару недель и сделаем.

Валерий не хотел ссориться.

Сделает он, — вздыхала жена. — Что ты сделаешь? Громкие ветры с утра надуешь в туалете — и больше ничего.

Он улыбался и молчал. Вообще-то он мог сделать много, очень много. Валера трудился конструктором, не простым инженером, а начальником отдела по проектированию стационарных газовых турбин. В стране насчитывалось не больше сотни специалистов такой квалификации, как Валерий, в основном пенсионного возраста. Но разве это объяснишь женщине, которая работает бухгалтером и четверть века считает чужие деньги.

В их совместной жизни происходило много хорошего: в благополучные годы он смог купить большую квартиру и дорогую машину жене. Каждое лето возил семью на море. Обеспечил жильём детей. Старший сын, Александр, совсем взрослый и такой же важный, как его мать, давно обитал отдельно в купленной отцом студии, но почему-то его — начальника отдела, главного конструктора — жена и тесть с тёщей насмешливо называли Валюсиком и даже Валенком. Может, потому что его имя было созвучно с названием тёплой войлочной обуви, а скорее из-за мягкости характера: неконфликтный по природе человек, он со всем соглашался. Окружающие люди мягкость его воспринимали за слабость. Имя тоже много значит: много ли по земле ходит уверенных мужчин с именем Валя? Хотя, случались споры: Валера всегда говорил, что Валя — это уменьшительное от Валентина, а не от Валерия, но даже на работе его иногда называли Валюсик… Он и сам знал, что он покладистый: Валерий Андреевич Батов, Валя, Валюсик… Валенок.

Казалось, сыновья его не очень-то и любили, по правде сказать винить некого: он и сам это понимал. Батов слишком много работал и не принимал участие в воспитании детей. Когда он в последний раз говорил по душам с сыновьями? Никогда, пожалуй. И уже поздно: Сашке через три года тридцатник — отрезанный ломоть. Кстати, Валерию очень не нравилось имя Саша, но его не спрашивали: жена выбирала имя для первенца вместе с тёщей, у которой дед занимал после войны должность министра то ли машиностроения, то ли водного транспорта. На семейных застольях постоянно заходила речь о рано умершем дедушке Саше.

— Сгорел на работе, — вздыхала тёща. — Вот человек был, не то что нынешнее племя, — намекая в сторону зятя.

— Богатыри, не мы, — продолжил Валера на последнем совместном возлиянии, замахнув рюмку, а потом неожиданно для себя выдал: — Сгорел и сгорел. Что слёзы лить? Ушедшего не вернуть, мёртвого не оживить. Нет уже отечественной гражданской авиации, машиностроения и водного транспорта тоже нет, и страна давно сгинула. Надо воспитывать кадры, думать, как развивать промышленность в современных условиях.

Неосторожная реплика повлекла за собой резкое охлаждение отношений — и без того не очень тёплых. Тесть с тёщей больше в гости не приходили, наведывались по звонку дочери, когда Валерий уезжал в командировки. Кстати, имя Саша ему не нравилось, вовсе и не из-за тёщи: он читал о её дедушке, тот действительно был крупной фигурой, крутой организатор и руководитель. Не любил он имя «Саша», потому что в группе с ним учился Саша Сморчковский — небольшого росточка, голубоглазый остроносый юноша с неприятным выражением лица. Не в физиономии причина неприязни — «с лица не воду пить», как бы сказал Лёха Таранов. Александр Сморчковский не совершал ничего плохого: учился ровно, почти без троек, не участвовал в пьянках, не подлил, не стучал, но почему-то Валере Батову не нравился Саша. Он старался не здороваться с ним за руку, садился подальше в аудитории. Саша между тем поднялся после окончания университета. Пошёл в политику и добился успеха на региональном уровне, ещё чуток — и перевёлся бы в столицу, а там и до Верховного Совета недалеко. Ирина Батова иногда сгоряча упрекала Валерия, когда он задерживался на работе: «Вот Сашка смотри как взлетел, не то что некоторые, а ты его за человека не считал».

Спалился Сморчковский на взятке. Обыск в его кабинете даже показали по центральным новостям. Подумаешь взятка — кто там не берёт? На всех есть пухлая папочка. Самое мерзкое выяснилось чуть позже: на домашнем компьютере нашли коллекцию видео с детской порнографией. Но и это не главное — файлы могли подкинуть. Суть в том, что Александр Сморчковский и ещё несколько очень известных и влиятельных людей в городе принимали активное участие в запечатлённом на плёнке отвратительном действе. Скандал прогремел на всю Республику, правда быстро затих — видимо, в деле всплыли действительно серьёзные персонажи.

Чутьё Батова не подвело. Пару раз он подначивал супругу: «Теперь обитает Сашка на верхней шконке — очень высоко поднялся». Валера перестал шутить после того, как вышла незаметно проскочившая новость, что Александр Сморчковский изъявил желание дать показания в суде и ночью повесился в камере. Возможно, слишком много знал.

Что теперь в самом деле, Александрами детей не называть? Был же Македонский, Невский, Пушкин в конце концов, а теперь существует на свете Александр Батов —менеджер по продажам или мерчендайзер. Сегодня продавец вейпов, а завтра он планирует открыть пивоварню. Всё фантазирует, хочет быстро разбогатеть, одалживая у мамы пару тысяч на новую куртку — конечно без возврата.

Может, Ирина стала злиться и нервничать из-за нехватки денег? Цены растут, а зарплату не прибавляют. В Республике ввели бесконечный масочный режим. Хорошее имеет свойство заканчиваться. Энтропия растёт, глазки сужаются и тускнеют, красивые скулы зарастают жиром, женские груди опадают, мужчины оказываются в некрасивой пузатой оболочке, задницы дрябнут и члены вянут, как голландские розы, купленные на юбилей супруге. Кстати, дорогие цветы чахнут буквально на следующий день, хоть и смуглые продавцы клянутся мамой, что розы будут стоять еще как минимум две недели. Валерия, всегда занимал этот вопрос: почему южные люди божатся самым святым? Они прекрасно знают, что цветы захиреют через сутки, но всё равно клянутся своими матерями. То ли все они сироты? Неужели так сильно любят деньги?

Он прошёл по двору, останавливаясь у луж. Ломал ногой лёд и долго разглядывал, как пористая, сверкающая в свете фонарей корка разбивается на случайные осколки. Примерно так ломалась его жизнь.

Валерий ходил на работу пешком, иногда ездил на троллейбусе. Коллеги подсмеивались над ним: начальник отдела, а добирается на общественном транспорте.

«Ничего то вы не понимаете. Утро в тралике, это прелесть как приятно».

Много молодёжи, студенты торопятся к первой паре. Он любил украдкой разглядывать свежие лица. Девчонки и парни шутили, обсуждали преподавателей, подробности вечеринок и горячие ролики. Валерий вставал в угол задней площадки, слушал и улыбался про себя. Со стороны он выглядел как странный задумчивый дедушка. Ранняя седина прибавляла десяток лет. Валера с тревогой обратил внимание, что с осени кассирши в магазине, где покупал кефир на обеде, начали спрашивать пенсионное удостоверение. Он отшучивался «Да, мол, и правда пенсионер. Молодой ветеран секретной войны, цель которой — уничтожение кисломолочной продукции». Юмор его понимали только друзья детства. Вот Лёха бы Таранов оценил, а кассирши только брезгливо косились, и в душе оставался неприятный осадок. Теоретически он мог бы быть дедом: старшему сыну Александру исполнилось летом двадцать семь. В его возрасте Валерий уже познал тайны отцовства. На второго ребёнка они с Иришей решились через десять лет после рождения первенца, когда встали на ноги, родился второй сын Андрей, а потом на южном море счастливая пара, пропитанная оливковым маслом, вином и солнцем, случайно и страстно сделала третьего человека — дочку Настеньку, любимицу Валерия.

Каково это — быть молодым папой в сорок лет?

— Валерий Андреевич, вы у нас «отец-героин на пятом десятке», — шутили коллеги на работе.

Тогда он был счастлив и полон сил.

Под началом Валерия Батова в отделе трудились восемнадцать специалистов. Разработанные коллективом агрегаты использовались для строительства газотурбинных теплоэлектроцентралей, вырабатывающих электричество и тепло. Коллеги и начальство называли его Валерием Андреевичем. На предприятии Валерия уважали, ценили за ум и способность принимать решения в сложной ситуации, хотя и подшучивали за спиной над его добродушием.

Валерий понимал, что достиг своего потолка на этой должности. Неоднократно хотел написать заявление об уходе, но каждый раз сдерживался, вспоминая о детях. Вдруг не сможет сохранить привычный уровень и качество жизни?

В холдинге, к которому принадлежало предприятие Валерия, складывалось не всё гладко. С началом пандемии рубль полетел вниз быстрее, чем обычно, а иностранные акционеры должны были получать прибыль в валюте. Премии давно не платили, люди сидели на голом окладе, хотя объём работ оставался прежним. Валерий очень удивился, заметив полгода назад, читая объявления о вакансиях в городской газете, что кассир без образования в ближайшем супермаркете и доставщик еды получают столько же, сколько квалифицированный инженер в его отделе. Сам Валерий после окончания университета отучился в аспирантуре, защитил диссертацию в НИИ. Сразу после защиты Валерий ушёл на производство и честно отработал много лет.

Три недели назад сверху пришла разнарядка на увольнение ведущего инженера Геннадия Князева. Не сокращение, подразумевающее выплаты по закону, а именно увольнение по собственному желанию. Если же человек не хотел, то начальство придумывало повод, и работника выкидывали по статье. Валерий слышал неприятную историю, как в смежном отделе избавились от неудобного мужичка. Тот, вернувшись с отпуска, был поставлен перед фактом: уход либо по собственному, либо по статье — за двухнедельный прогул, так как его заявления на отпуск никто не видел, и уж тем более, не подписывал. Дядька, конечно, покричал, но сочувствия в коллективе не нашёл. Делать нечего — пришлось уходить добровольно.

Маленький, сухощавый, предпенсионного возраста Князев работал на предприятии тридцать четыре года, устроился сразу после вуза. Считался человеком на своём месте: тихим и исполнительным. Инициативы, правда, не проявлял, но дело знал, в сроки укладывался. Единственно, что смущало Валерия: ему казалось, Геннадий совершенно равнодушен к результатам своего труда. Но ведь Князев никогда не совершал грубых ошибок. Валерий подобное ровное отношение к работе и отсутствие тяги к трудовым подвигам отмечал в последние годы у большинства работников предприятия. Геннадий не был «слабым звеном». Странно, почему выбор пал именно на него?

Валера очень не любил это словосочетание — «слабое звено», ставшее популярным с некоторых пор. Оно нехорошо «пахло», но его постоянно употребляли директор и главный инженер, обсуждая стратегию развития предприятия. Валерий догадался, что совет директоров освобождался от работников с большим стажем. По коллективному договору полагалось выплачивать большие суммы выходящим на пенсию специалистам, проработавшим больше тридцати лет, а так вытолкнут человека по собственному — и никаких затрат.