Новогодний мальчик. Роман

— Жёлтая: от 5 000 до 7 500 баллов;

— Красная: от 2 500 до 5 000 баллов;

— Чёрная: от 2 500 баллов и ниже.

Говорили, что выше зелёной полосы существует голубая привилегированная поляна для узкого круга, но эти слухи были из разряда городских легенд. Зачем, стоящим выше закона, какие-то искусственные выдуманные ограничительные рамки?

Нахождение человека в зелёной зоне гарантировало льготный проезд в общественном транспорте, повышенные скидки в интернет-магазинах и при бронировании гостиниц. Законопослушный гражданин находился в приоритете при приёме на работу. Садик и школа, тоже без проблем, в отличие от обладателя жёлтого, а уж тем более красного рейтинга. Несчастные, угодившие в красную зону, не имели права взять билет на поезд, самолёт и автобус междугороднего сообщения; их не пускали в кафе и рестораны. Люди из чёрного списка — низшая каста: им отключали интернет, не продавали бытовую технику, мебель, алкоголь и сигареты. Они не обязательно были опустившимися алкоголиками и бродягами — просто могли принципиально не носить средства индивидуальной защиты. Для контроля за состоянием Гражданского Рейтинга специалисты отдела новых технологий при Верховном Совете разработали одноимённое мобильное приложение — ГР, обязательное для установки на телефон. В простонародье рейтинг получил название «гэр».

Таранов недавно слышал краем ухом в троллейбусе, как двое мужиков в полголоса обсуждали бурные выходные:

— Проснулся в воскресенье, башка трещит, гэр в жёлтое упал. Какого хрена? Я ничего не помню.

Таранов прекрасно понимал волнение пассажира. Ещё несколько списаний баллов в его рейтинговой шкале — и он изгой. Алексей не задумывался об этом, пока пару недель назад, его не окликнул мужичок с тяжёлого похмелья:

— Командир, не в службу, купи пару бутылок пива и сигареты — рейтинг ниже плинтуса, — он протянул мятую тысячную купюру.

Таранов купил, и многие выручали, осознавая, что никто не застрахован от сумы, тюрьмы и критического понижения ГР, а иные брезгливо отворачивались, мол, «сам виноват, нечего косячить». Понятие «чёрная полоса» теперь воспринималась буквально. Как выбраться со дна, создатели рейтинга пока не сообщали. Возможно, у Верховного Совета существовал план на людей с минимальным ГР. Ходили слухи, что полным ходом идёт строительство посёлков в степных районах, якобы туда вывозят несчастных обладателей чёрного гэра, они занимаются сельским хозяйством и «перевоспитываются». Может, это и неправда — слишком дико звучит, всё-таки человек имеет право жить как хочет. «Как-же, держи карман шире», — Таранов подумал, что никто уже не имеет никакого «права». Существует видимость самостоятельного принятия решений. Все варианты подсказываются соцсетями и телевизором. Человек вынужден выбирать из сортов дерьма и своё настоящее запихивает куда подальше. По телевизору высокие чины отчитывались о резком снижении уровня преступности, и ведь не врали: с введением ГР и тотальной слежкой «настоящих дерзких» стало гораздо меньше, исчезли компании гопников, куда-то пропали бомжи.

«Последний раз бездомного видел четыре года назад, осенью. Может, и правда вывозят?», — Таранов вспомнил волшебный вечер. Дроны только появились на центральных улицах и ещё не патрулировали парки. Солнце садилось, окрашивая в оранжевый цвет ветви столетних дубов, клёнов и лип. Алексей возвращался с работы пешком, щурился от яркого заката, ворошил листву в парке видавшими виды ботинками и сочинял примерно такое:

Под жёлтыми ботинками Кленовых листьев шорох Под лобными морщинками Безумных мыслей ворох…

С некоторых пор рифмы стали сами забредали в голову. Будто-то он случайно, как старый транзисторный приёмник, настраивался на чужую волну. Стишки приходили и уходили, когда Алексей отвлекался от созерцания природных красот, вот и сейчас он обратил внимание, что красивые кленовые листья под ногами покрыты круглыми чёрными отметинами — деревья болели. Отец говорил: пятна возникают из-за грибка, а причина болезни простая, перестали убирать опавшую листву. Вспомнил его слова и большую руку, и себя маленького в пальто с капюшоном, шнурки с деревянными шариками, скрывающими узелки на конце и почувствовал вдруг дым от сжигаемых листьев…

Таранов любил пёстрый мягкий ковёр под ногами, и чем он толще, тем лучше; ему нравилось ворошить листья и подпевать французской песне в наушниках. В тот вечер вернулось тепло, мир наполнился обманчивым светом, казалось, всё будет хорошо в этой жизни. Так же, наверное, думал старик-бездомный под раскидистой липой с замшелым стволом. Он иногда сидел на бетонном блоке у магазина, Таранов ему давал немного денег. В последний раз он его видел в пятницу вечером: старик что-то насвистывал, устраивался на ночлег.

На следующей неделе, во вторник, Алексей проходил мимо этого места. Бросились в глаза следы пребывания человека: пластиковые кефирные бутылки, одноразовые стаканчики, мятая куртка, грязная от долгого ношения маска, брошенная трость, и ещё он заметил скомканные медицинские перчатки. Подумал про плохое. Теплилась надежда, что его увезла скорая в больницу, но почему оставлена куртка и трость?

К сожалению, предчувствие не обмануло Таранова. Ветер изменил направление. Ночью зарядил обложной промозглый дождь, лил все выходные без остановки, и старый бездомный человек умер от холода. К моменту приезда криминалистов его уши обгрызли мыши. Об этом случае Алексей прочитал в местной новостной ленте и сразу понял: речь шла о его знакомом старике. Он подумал тогда: вот — человек родился, кормился тёплым молоком из материнской груди, был любим и сам любил, а потом ему мыши обгрызли уши, и от этой мысли и несправедливости, жестокости мира и невозможности преодолеть всю эту грязь стало так мерзко на душе, что хоть волком вой, — и завыл бы, но не хотелось пугать родных.

«Может, старцы из Верховного Совета и правы, ведь бродяг действительно не стало. Ну да, проще всего очистить улицу, не меняя систему и предпосылок появления неприкаянных людей… Неприкаянных? Да, ты сам такой». — усмехнулся Таранов, разглядывая морозные рисунки на обледеневшем стекле. «Интересно, а бывает отрицательный гэр?»

Троллейбус остановился, двери распахнулись; в душное чрево салона ворвался морозный воздух, и вновь прибывшие заиндевевшие уставшие люди вжались в пригревшуюся толпу. Кондукторша отвлеклась к новым пассажирам. Алексей оттянул ткань и немного подышал украдкой. Последним зашёл сухощавый пожилой нетрезвый мужичок с чёрной потёртой сумкой через плечо. Долго копался в карманах, отсчитав мелочь, расплатился, взял билет и отвернулся к дверям.

«Смотрите-ка, каков смельчак, полез в бутылку, без намордника», — одобрительно хмыкнул про себя Таранов. Себе он не мог позволить подобную роскошь: его несколько раз штрафовали на улице за столь смелые поступки.

— Наденьте маску, товарищ, — строго сказала контролёрша.

— Товарищ? — дядька удивлённо повернулся. — Вы сказали «товарищ?» … Просто музыка для ушей. Приятно! Спасибо, женщина.

— Маску!

— Хорошо, — мужчина кивнул, достал телефон и углубился в чтение новостей, так и не выполнив указания кондуктора.

— Камера вас снимает на видео, — строго сказала она.

— Ой боюсь, — продолжал дерзить нарушитель, не поднимая головы от экрана.

Люди в салоне прислушались, разговоры стихли. Всем было интересно наблюдать за сопротивлением маленького человека системе. Хотя с таким же успехом муравей мог толкать ногу слона.

Рядом с Алексеем висел на поручне суетной молодец лет двадцати пяти. Он оглянулся, смерил рост смутьяна и, видимо, решив, что может без опасности ответных действий показать свою удаль, гаркнул на весь салон:

— Эй, урод, маску надень, тебе говорят!

— Ты чё орёшь? — спросил Таранов.

Парень оценил габариты соседа и уже тише добавил:

— Люди умирают.

— Люди от страха умирают и от идиотизма. Всем давно ясно, что намордники так же помогают от выдуманной заразы, как трусы от поноса, — пробурчал Таранов, на всякий случай натягивая маску на нос строго по инструкции.

Взбунтовавшийся дядька, услышав слова в защиту, благодарно кивнул Таранову и отвернулся лицом к дверям, но всё-таки нацепил мятую грязную повязку. В это время телефон бунтаря подал сигнал. Алексей догадался, что сработала новейшая система ИРГА (Интеллектуальное Распознавание Граждан Асоциалов). С камеры на широкой груди кассирши видео с нарушителем режима поступило в центр принятия решения, осуществлён анализ, приняты меры административного внушения: выписан штраф и списаны баллы.

Нарушитель открыл сообщение и выругался. Повернулся в сторону удаляющейся кондукторши — поспешно, насколько позволяли её габариты и плотность пассажирской массы, она ввинчивалась в толпу и наверняка переживала: её бы воля, сняла бы эту дурацкую камеру, но инструкция — ничего не поделаешь.

— Сука ты старая, что же ты делаешь! Люди, вы разве не понимаете, что с нами творят! Мы забываем про человеческое достоинство. Вам скажут завтра горшок на голову напялить — иначе гэр в жёлтое, штраф, и пойдёте как миленькие с горшками!

Пассажиры отвернулись — как казалось, с сочувствием и пониманием: упал у бедолаги гэр, но что поделаешь? Лучше слушаться и жить спокойно, да и деньги не хочется терять из-за пустяка. Что там сложного — маску натянуть? Система работала. Таранова, например, приручили, какой бы он неуправляемый ни был. Всё-таки жена, дети, семейный бюджет. Когда только всё началось, его штрафовала не неумолимая и равнодушный ИРГА, а ещё вполне живые и понимающие милиционеры. В своё время он дерзко ходил по улице без повязки — пешеходы удивлённо смотрели на него, словно на прокажённого.

Примерно так же, как сегодняшний дядька с сумкой, объяснял Алексей восемь лет назад капитану Баранову, остановившему его в первый раз:

— Ведь маски — это не про медицину и заражение. Вчера человек с повязкой на лице воспринимался как городской сумасшедший, а сейчас что? Согласитесь, капитан, это же не про здоровье, а про подавление и подчинение всех нас. Развернулась кампания, наступление на общественные, гражданские ценности, на человеческую свободу! Они ищут границу нашего терпения, нашего гнева. Есть такое понятие — пороговая величина, знаете, в разных науках: в физике, химии, даже психологии. Может, им нужен этот гнев, и выход — не знаю. Народ встанет на дыбы — дождётесь. Хотя, похоже, у нас терпение безграничное, как вселенная, — говорил Алексей, когда на него оформляли протокол.

— Гражданин Таранов, ничего не поделаешь — новый закон. У вас есть право опротестовать штраф в суде… И можно я оставлю своё мнение при себе, — сказал милиционер и Алексей по его глазам догадался, что капитан Баранов улыбается под респиратором класса FFP3.

Сейчас, после введения рейтинга, Алексей бы точно не стал дискутировать с милицией. Верховный Совет оказался хитрее и беспощаднее, чем думал Таранов, а всё говорили: сидят старики, милые и неразумные. Возможно, Советом наняты хорошие Консультанты. Сейчас полностью исключён сострадательный человеческий фактор. Грязную работу делает ИРГА.

От размышлений отвлекла вибрация телефона. Сердце ёкнуло. «Неужели штраф пришёл? Вдруг на камеру попал, когда стаскивал повязку. Да нет, вроде кондукторша спиной повернулась». Таранов прочитал сообщение. От души отлегло. Писала жена, чтобы зашёл в мясной ларёк к Ромычу и купил килограмм свиной печени.

Ромыч, Роман Куликовский, друг детства, так не растерявший к пятидесяти годам запас доброты в сердце, простоватый, доверчивый как ребёнок, всё ещё привлекающий женщин стройный улыбчивый брюнет с седеющим висками, работал продавцом в магазине мясной продукции. Таранов частенько к нему заглядывал. Заведение, где работал Ромыч, сложно было назвать магазином: это был вагончик, уличный павильон с витриной, где над пирамидами из шматов сала, куриных тушек, окороков, свиных ног, и прочих мясных продуктов возвышался улыбающийся Ромыч в белом халате. Подростки смеялись над ним; знали бы дураки, где Ромка побывал в своё время и скольких женщин влюбил в себя. Кстати, Романом до сих пор восхищались тётушки и бабушки со всей округи. Умел он найти подход к покупательницам, ничего не скажешь. «Ну что же, зайду к Ромычу, поговорим за старое».

«Хорошо», — отписался Таранов жене.

В это время что-то грохнуло над крышей троллейбуса, промерзшие окна засыпало шлейфом искр. Сверкало мощно, богато, как самый дорогой фейерверк. «Новый год пришёл», — подумал Алексей и улыбнулся вдруг. Для него двойной праздник — он праздновал день рождения 31 декабря, а сейчас ещё и юбилей.

Соседи не заметили широкой внезапной улыбки. Под маской все кажутся одинаково хмурыми.

Троллейбус встал. Водитель объявил, что случилась авария и машина дальше не пойдёт. Открылись двери. Кто-то вышел сразу, некоторые пассажиры возмущались, требовали возврата стоимости билета, хотя до конечной остановки оставалось совсем немного.

Таранов не стал спорить, соскочил в снежный бруствер у дороги, сделал несколько шагов по обледеневшему гребню и огляделся. Сломался не только их троллейбус. Обесточило всю линию над проспектом. Люди вываливались из железных коробок. Грязные отвалы снега мешали выйти на тротуар, и тёмная ворчащая толпа ковыляла вверх по проезжей части. Машины сигналили; народ не обращая внимая на гудки, брёл в покрытых льдом намордниках, обтекая автомобили, и наполняя паром от дыхания атмосферу над дорогой.

Алексей Таранов не выдержал, сдёрнул повязку, постоял ещё немного, возвышаясь над людьми, и почувствовал себя предводителем людской массы, над которой мерцала невозмутимая и равнодушная, как система ИРГА, огромная и красивая луна. Она словно присела отдохнуть на заводскую трубу. В новостях говорили, что трубу взорвут в ближайшее время.

Алексей достал телефон и сделал пару снимков, качество которых его, как фотографа любителя, не устроило. Он подумал, что нужен штатив и камера: пейзаж, конечно, удивительный. «Блин, а ведь трубы завтра к обеду уже не будет — значит, никто никогда не увидит эту картину. Все они идут, смотрят под ноги и не понимают этой простой вещи».

Он открыл записную книжку в телефоне и набрал: «Я вижу сейчас то, чего не повторится уже никогда».

«Да, брат, глубоко. Ну ладно, любое впечатление имеет право на существование» — хмыкнул Таранов про себя, убирая телефон. Он смотрел и думал, что надо бы съездить на Новый год в деревню — с сентября ведь не выбирался. Жена, конечно, не захочет, и останемся мы все дома. Ещё он вспомнил, как выл на луну четверть века назад вместе с волками, когда работал в поле. Его оставили зимой в лесу на откачке одного, самого молодого и безотказного. Выл Таранов не с тоски, а скорее от единения с полуночным миром, над которым светила луна. Это была торжественная песнь в честь волчьего солнышка.

«Интересно, если я сейчас завою, что обо мне скажут? Наверное, заснимут на камеру дрона и тотчас понизят гэр… Да, эко, братец, тебя понесло». Таранов вспомнил про печень, заказанную женой. Натянул маску, спустился на дорогу и быстрым шагом двинулся в сторону своего района. Надо было успеть до закрытия мясной лавки.

2

Роман Куликовский пересчитал деньги во второй раз. Вытер прилавок. Убрал мясо и фарш с витрины в морозилку, сало оставил: может, ещё возьмут. Сало почему-то хорошо брали всегда, особенно в мороз, а говядину вот не очень — жестковатая. Сменщица Лиза, спавшая с хозяином торговой точки, как-то проговорилась, что их говядина свежей была очень давно — в пампасах Южной Америки, мясо глубокой заморозки имело аргентинское происхождение: из стратегических запасов времён президентства Хорхе Рафаэля Виделы Редондо. Лиза — серьёзная женщина, закончила филфак и, наверное, не шутила. Роман сказал, что мясо вполне может быть аргентинским, поскольку поголовье крупного рогатого скота в этой стране — одно из самых больших в мире, но не такое же старое: ведь Хорхе Рафаэль Видела стоял во главе Аргентины, когда маленький Рома ходил в детский сад.

— Откуда ты знаешь про поголовье и этого президента? Ты вообще представляешь, где находится Аргентина? — хихикнула Лиза, обдав его винными парами, и полезла целоваться. Ромыч тогда еле отбился — не хотелось терять рабочее место из-за глупой интрижки.

Он протёр шваброй пол и думал, чтобы ещё такого сделать. До закрытия оставалось полчаса. Роман сел в угол на плюшевую засаленную банкетку, принесённую из дома, подкрутил регулятор радиатора. От душного тепла слипались глаза. Он откинулся к стене и задумался.

В Аргентине он провёл полгода с Флоренсией — самые долгие постоянные отношения в его жизни. Он хорошо помнил её коротко остриженные жёсткие иссиня-чёрные волосы, цвета крыла ворона. «Флоренсия, моя Флоренс, высокая и сильная, горячая, жёсткая иногда, даже жестокая, страстная и неудержимая». Она не носила лифчиков; дураки в мужских курилках, принимающие за идеал красоты потасканных перешитых порноактрис, называют фемин с подобной фигурой «досками».

Боже, как он хорошо помнит на ощупь и на вкус большие твёрдые соски на плоской смуглой груди — они сводили Романа с ума. Это была не женщина, а сгусток неукротимой энергии. Как-то ночью она разогналась не на шутку оседлав его, и едва не сломала член. Роман никогда не жаловался на недостаток сил и желания, но с ней он подошёл к пределу своих возможностей, впервые испытал физическое и половое истощение по причине её неуёмного либидо.

Позже он понял, что это она виновата в преждевременной смерти мужа — довела в постели до инфаркта своего Хосе, владельца эстансии размером с Великое Герцогство Люксембург. Роман видел его фотографию: высокий, краснощёкий, представительный дядя похожий на актёра Ричарда Гира. Бедный Хосе, ему не хватило сил, чтобы укротить Флоренс, и она в прямом смысле загнала, затрахала его до смерти.

Они познакомились в местечке Ла-Гранд-Мот недалеко от Монпелье. Роман только что расстался с очередной покровительницей и проедал остатки денег, путешествуя по южному побережью Франции без особой цели, как настоящий самурай. Ему всё время везло, он не знал нужды, и сейчас удача сопутствовала ему: он встретил Флоренсию, когда разменял последние пятьсот евро.

Вдова только что вступила в наследство и решила развеять свою печаль в Европе. Флоренс начала путешествие в Испании, неделю жила в Мадриде, потом перебралась в Севилью, где купила красный «Опель Астра» второго поколения с открытым кузовом — и решила проехать всё Средиземноморское побережье, начиная от Кадиса. В Монпелье Флоренс задержалась: она заинтересовалась лошадьми камаргской породы, надумала купить пару жеребцов и четыре кобылы для разведения в провинции Ла-Пампа. Ей посоветовали лошадиную ферму в тридцати километрах к югу от Арля. Недалеко от набережной, на проспекте то ли Мольера, то ли Расина, Флоренс пыталась на ломаном английском спросить дорогу у пожилой француженки. Роман стал свидетелем этой сцены: он медитировал неподалёку в уличном кафе, оценил алое кабри на дороге, хотя погода не благоприятствовала быстрой езде без крыши, в последние дни поддувал мистраль. Он сделал вывод, что хозяйка авто настроилась на лирическую волну и не робкого десятка. Роман отмечал детали, а здесь любой бы догадался по новенькой машине и норковой шубе, небрежно накинутой на плечи, что женщина при деньгах, судя по чёрному шерстяному платку — вдова (он оказался прав) и путешествует в одиночку. Старушка не понимала вопросов, а может, и нарочно делала вид. Так уж исторически сложилось: не любят речь жителей туманного Альбиона во Франции. Роман свободно говорил на английском, похуже — на французском и испанском, немного — на итальянском, спасибо бабушке и маме: обе преподавали языки в университете. Забавно, но сам Роман, провалил вступительный экзамен на факультет иностранных языков, хотя говорил гораздо лучше других абитуриентов.

Рома закинул сумку на плечу, расстегнул две верхних пуговицы бежевой льняной рубахи, подошёл к женщинам.

— Yo sé el camino1, — он широко улыбнулся, и высокая аргентинка облегчённо выдохнула:

— Bueno!2

Старая француженка с любопытством наблюдала, как молодой незнакомец переговорив со смуглой иностранкой, прошёл к машине, услужливо открыв ей дверь и прыгнул сам на пассажирское место, будто старый знакомый.

Никаких лошадей Флоренсия не купила в эту весну. Они заночевали в Авиньоне, в апартаментах напротив Папского дворца. Роман жил здесь пару месяцев со своей бывшей партнёршей Сюзанной. Позвонил владельцу Гюставу, сообщил, что приедет вечером. Гюстав Богданофф, подтянутый усач на седьмом десятке, правнук полковника армии Врангеля нашёл общий язык с Романом на почве дворянских корней. Хотя Ромыч также легко мог подружиться и с папуасом из Новой Гвинеи. Главное его достоинство заключалось в умении слушать. Сюзанна немного злилась, когда он засиживался вечерами во внутреннем живописном дворике отеля за рюмкой кальвадоса, внимая рассказам Гюстава о его русских предках. Хозяин гостиницы знал с десяток слов на языке Пушкина: «спасибо», «друг», «водка», «балалайка», «очи чёрные», «я люблю тебя», «до свиданья», «добрый день» и несколько ругательств.

— Чорт! — удивлённо воскликнул Гюстав, увидев Романа с другой женщиной.

— Знакомься, Гюстав, это Флоренсия, моя знакомая из Аргентины. Нам два номера пожалуйста.

— Прости, Рома, я думал, тебе нужен один двухспальный с винтовой лестницей. Я его и оставил. Ваш любимый с Сю…

— Хорошо, — Роман прервал хозяина и спросил Флоренсию:

— Ты не против размещения в одном номере с самым красивым видом в городе? Я переночую на полу и, естественно, оплачу, — он решительно потянулся за деньгами, но Флоренс возмущённо схватила его за руку.

— Нет. Об этом не может быть и речи.

Ромыч слегка возмутился, но сдался под страстным напором решительной аргентинской женщины. Оставшиеся купюры так и остались у него в бумажнике до следующей зимы. Она завела ему «золотую визу»; для мужчины в двадцать девять лет случился немного запоздавший стремительный рывок вперёд. В дороге он очень захотел её, и она это почувствовала. Возможно, Рома обладал скрытым даром, выделял особенные феромоны, сводящие женщин с ума. Он начал это понимать ещё в школе, когда одноклассницы давали списать, а учительницы ставили незаслуженно хорошие оценки.

Они мчались по автотрассе, минуя бесконечные поля, сады, пруды; местность открывалась плоская и скучная. Рома, пытаясь развлечь новую знакомую, подбирал слова, описывал скудные достопримечательности, словно экскурсовод, а Флоренс млела от его голоса и ещё чего-то хорошего, светлого. Казалось, без особой причины, женщину охватило непосредственное радостное чувство, подобное с детства не случалось в её жизни. Наверное, Романа действительно окружала аура радости, и похоже он не растерял её, если и сейчас к нему, пожилому мужчине пристаёт молодая напарница Лиза.

Флоренсия косилась на его профиль и кудри, развевающиеся на ветру. Он чувствовал её взгляд и улыбался, показывая на дорогу:

— Florence! Mira el camino, por favor!3

И она смеялась пуще прежнего, непонятно от чего: может от смешного акцента, а может от осознания, что будет наконец- то спать сегодня не одна — она так соскучилась по мужчине. Да, именного от мысли, что будет сегодня трахать этого парня кружилась голова и горячо, сладко сжималось внизу живота. По правде говоря, она не знала мужчин кроме Хосе, а этот симпатичный русский её сразу понравился. Он вообще не походил на тот суровый образ человека из холодного края, о котором Флоренсия ничего толком и не знала, слышала разговоры от отца о распавшейся красной огромной стране, размером с материк; государство их рухнуло, а потом начались бесконечные войны — будто мало им было страданий. И сейчас человек из другого мира сидит рядом с ней. Да, ещё отец любил книги русских писателей: Чехов, Достоевский, Толстой — тяжёлые тома в его библиотеке, которые поднять-то тяжело, не то что прочитать. Отец проработал всю жизнь врачом. Хосе его раздражал, папа считал, что Флоренсия достойна лучшего. Дела у отца под конец жизни шли плохо, он не умел распоряжаться деньгами, все накопления сгорели, и состоятельный жених оказался очень кстати.

— Подумаешь, старый, — говорила мама, — зато богатый и без ума от тебя! Флоренс не любила Хосе, а он её боготворил. «Интересно, чтобы сказал Хосе если бы узнал, что я буду спать с русским коммунистом, он их так ненавидел». Она украдкой посмотрела на попутчика. «С молодым красивым коммунистом» — добавила про себя Флоренс и почувствовала прилив тепла между ног. «Красивый юноша. Сколько ему лет? Не больше двадцати двух, ну двадцати пяти — это точно. Почему мне так хочется его? По возрасту он годится мне в сыновья». Позже она увидит паспорт Романа Куликовского, немного удивится и успокоится, временной отрыв между ними окажется не такой уж огромный — они вместе отпразднуют его тридцатилетие.