Новогодний мальчик. Роман

Флоренсии месяц назад исполнилось тридцать восемь, хотя выглядела она гораздо моложе. Роман, в отличие от Флоренс, никогда не переживал по поводу большой разницы в возрасте: Сюзанна, жившая с ним недавно в отеле месье Богданоффа, была старше его почти в два раза. Гюстав даже не смотрел его паспорт, оформил в первый раз номер на Сюзанну с двумя раздельными кроватями. Обычное дело: сын привёз маму посмотреть Папский дворец. Любовников выдали страстные стоны Сюзанны. Старушка Сю совершенно не могла сдерживать себя, соседи пожаловались, подумали, что женщину за стенкой убивают, и Гюстав утром шепнул Роме о недовольстве постояльцев. Куликовский обещал, что примет меры по устранению источника шума, и сдержал обещание. Единственное, что он мог сделать, —это заткнуть её рот членом: она очень любила сосать. Роме почему-то не нравилось это зрелище, он отворачивался, если действо происходило днём: ему казалось, там внизу его бабушка причмокивает губами — уж очень причёска а-ля Бриджит Бардо напоминала бабулин шиньон. Может быть, поэтому он принял решение расстаться, хотя Сюзанна не походила на француженок, никогда не скупилась и не выносила мозг. Забавно, но привлекла Ромыча старушка Сю именно задорными губками. Они встретились на богемной вечеринке в Ницце; его притащил туда сербский художник Зоран, приятель очередной бывшей Куликовского — Роман даже не помнил её имени, настолько стремительно менялась жизнь в то время.

Номер Зорана до сих пор записан в телефонной книжке Романа. Человека давно нет в живых, а контакт остался. Шустрый, чернявый, похожий на цыгана парень знал всех знаменитостей на побережье. Позже по вине серба привычный образ жизни Романа разобьётся на мелкие осколки. Зоран торговал дурью и, возможно, только назывался художником, хотя выглядел как живописец при дворе Саксонского курфюрста Августа: ходил в кожаных штанах, шёлковой белой рубахе с кружевным жабо и чёрной приталенной бархатной куртке до колена, напоминавшей камзол. В многочисленных внутренних карманах он хранил разноцветные таблеточки — лекарство от грусти для затосковавших буржуа. Почему-то Зоран симпатизировал Ромычу: может, чувствовал неприкаянную родственную душу, или национальность сыграла роль, но периодически благодаря сербскому художнику-пушеру Роман знакомился с новой богатой покровительницей.

Тогда, в темноте он толком не разглядел лица Сюзанны, а она уже расстёгивала его ширинку; утром же не хотелось ничего менять. Пусть будет Сюзанна. Он всегда плыл по течению, не сопротивляясь жизненному потоку, и долгое время ему удавалось избегать серьёзных проблем. Знал бы Ромыч, какое испытание его ждёт впереди, возможно, и остался бы с Флоренс жить в Аргентине.

Флоренсия восторгалась чудесным внутренним двориком отеля, старинной обстановкой номера и видом.

— Это дворец Римского Папы, — пояснил Роман.

— Я думала, что Папа в Риме.

— El Papa en Roma4, — засмеялся Ромыч, повторяя за Флоренс; ему показалось забавным словосочетание.

— Почему ты смеёшься?

— Просто так. Я ведь тоже Рома. Ты слышала, про французского короля Филиппа Красивого?

— Нет, — ответила Флоренс, еле сдерживаясь, чтобы не наброситься на своего нового друга. Она открыла окно, оперлась локтями на подоконник, потянулась длинным сильным телом, смотрела на старинные башни за площадью — и кружилась голова. Она ждала его, и он пришёл.

Роман плохо учился в школе, не шарил в физике, как Валера Батов, или в географии и биологии, как Лёшка Таранов, не говоря уж о Косте Электронике, знавшем всё на свете. Единственное, что он хорошо усвоил в детстве, — это историю Западной Европы, причём определённый её период с VII по XIV век. Дед Ромы — известный в узких кругах медиевист — рассказывал внуку о Великом переселении народов, набегах викингов, рыцарях и крестовых походах, частенько в беседе за ужином вставлял горячий факт из жизни какого-нибудь французского или немецкого барона; может, поэтому Ромыч так любил старинные городки во Франции, Италии, Испании. В памяти всплывали факты, старинные топонимы. Дедушка один раз в начале 60-х годов побывал в Франции, да и то ничего толком не видел — всё командировочное время проводил в архивах. Знал бы он, что внук объездит все эти замки и руины, своими руками потрогает камни, хранящие прикосновение тамплиеров.

— Существует в истории Еропы эпизод, называется Авиньонское пленение пап, — Роман ощутил её жажду; он всегда чувствовал, чего хочет женщина, в отличие от школьных друзей, стеснявшихся вымолвить слово рядом с объектом желания.

Он приблизился к Флоренсии, продолжая говорить, поднял юбку:

— Семь веков назад правил Филипп Красивый, ему постоянно не хватало денег на войны и двор…

Флоренсия шумно выдохнула, почувствовав его в себе, крепко схватилась за подоконник, и костяшки на длинные её пальцах побелели.

— Филипп лишил церковь её дохода. Посланник короля поехал в Италию, говорят, нашлёпал по дряблым щекам понтифика, тот от расстройства умер; следующий недолго радовался папской митре, вскоре скончался, а потом Папская резиденция переехала из Рима в Авиньон…

Во время их первой близости она не издала ни звука, только шумно дышала, словно спортсменка, делающая упражнение с утяжелениями. Внизу на площади гуляла толпа зевак, возможно, некоторые видели красивую женщину, выглядывающую из окна третьего этажа.

— …Потом тут жили антипапы — смешная ситуация: один Папа в Риме, а другой здесь, и оба считали себя настоящими. На память о тех трагикомических событиях остался замечательный дворец, — он закончил свой исторический экскурс, но соитие их продолжилось.

Роман ускорился, крепко сжимал ладонями смуглые аргентинские ягодицы, представил, какое расстояние преодолела эта женщина, чтобы оказаться сейчас здесь, в его руках, и от этой мысли распалился не на шутку, и она чувствуя его желание, выгибалась как большая чёрная кошка. Он разжал руки, когда на улице включили фонари.

За ужином она спросила его:

— Ты коммунист?

Роман засмеялся:

— Буду для тебя, если хочешь.

Во Франции они прожили один из самых счастливых месяцев в его жизни. Лучше было только с Лючией, хотя нет: с любимой итальянкой он никогда не находился дольше семи дней подряд.

Флоренс — чудесный человек, очень много давший ему. Они объехали половину Европы. В Мадриде, в аргентинском посольстве, оформили визу, улетели на родину Флоренс и жили в её поместье. Ромыч научился ездить на лошади и чуть не стал настоящим гаучо…

Он поёжился, глядя на обледеневший угол витрины, и улыбнулся про себя: «Рассказать напарнице Лизе — не поверит».

Наверное, не стоило затевать путешествие по Патагонии. Ещё будучи во Франции, они запланировали поездку от Пуэрто-Десеадо до самой Огненной Земли. Вид бесконечной рыжей равнины с клочьями высохшей травы разбудил в душе Романа тоску, которую не могли унять ни вино, ни любовь Флоренсии. Может, это и есть ностальгия, никогда раньше не посещавшая его, а здесь, на другом краю мира, вдруг придавила бетонной плитой. Запомнились из поездки: как они фотографировали пингвинов в устье Рио-Гальегос и выброшенное судно — остов барка на берегу Атлантического океана в лохмотьях ржавчины, с бушпритом уткнувшимся в голубое холодное небо южного полушария. Роман нацарапал камнем на сгнившем железе: «ЗДЕСЬ БЫЛ РОМА». Подумал, что это самое южное место в его жизни, дальше ехать не хотелось. Лёшка Таранов за такую возможность отдал бы мизинец и наверняка бы рванул до самого мыса Горн. Ромыча охватило безразличие к суровым, безусловно очень красивым пейзажам. Они вернулись в Буэнос-Айрес, где он сказал Флоренс, что хочет расстаться, и она ударила его так сильно, что брызнула кровь из носа…

Скука — грех смертный и Роман сполна заплатит за неё, за то, что бросал людей, которые действительно любили его.

Что они в нём находили такого — непонятно. Ну да, карие глаза, смуглая кожа, фигура, «внешка» хорошая, как сейчас говорят; даже снимался для европейских каталогов одежды. Очень ласковый, никогда не выходил из себя, трахаться любил. Вообще любил женщин, наверное поэтому не ощущал себя альфонсом, ничего не просил и сам отдавался каждой клеточкой. Как-то Роман подсчитал, что за один год сменил двенадцать подруг — по одной в месяц, и все они были старше его от десяти до двадцати трёх лет, некоторые годились в матери, но ведь как боготворили его, покупали дорогие вещи, возили с собой отдыхать. И даже не обижались, когда он прямо в глаза заявлял, что уходит к другой, и все подарки оставляли, денег давали в дорогу. «Какой же ты был скотиной, Рома».

Ведь ничего не закончил. Парни, наверное, говорят, что я дурак, хотя нет — они настоящие друзья. Валя с Лёхой в школе защищали и на улице, Костя Электроник контрольные делал и дома помогал, отремонтировал всю технику. Электроник вообще оказался золотой и безотказный помощник. Как его любили мама с бабушкой — больше чем меня.

Предал друзей со своими перелётами и перманентным кайфом. Жил слишком весело, хотя можно было поднять денег, но не воспользовался своими женщинами. Лёшка Таранов говорит, что я слишком наивный. Из друзей только он у меня остался.

Валеру по телевизору видел: что-то очень полезное для страны конструирует — турбины, агрегаты. Внушительный и уверенный мужчина стал. Орлиный профиль, уверенность во взгляде, шевелюра седая, а ведь стеснительнее его не видел свет — бегал за своей Ирочкой всю дорогу. И Костя, конечно, самый умный, верный и честный. Интересно, где сейчас Электроник с его головой и руками? Руководит суперсекретным производством в Силиконовой долине, а может, участвует в запуске самого длинного адронного коллайдера под Кордильерами, пока я развешиваю фарш.

Роман не завидовал друзьям, искренне радовался их успехам. Он задремал, почувствовал запах цитрусовых. Птицы громко щебечут в кронах апельсиновых и лимонных деревьев. Как это красиво, когда ты лежишь в саду прямо на траве, а над тобой сотни ярких плодов. Солнечные лучи пробиваются сквозь листву, колыхаемую лёгкими касаниями воздуха.

Каждое утро на земле под апельсиновым деревом в саду прибавлялось оранжевых шаров с лопнувшей тонкой коркой. Он вдруг подумал, что никогда не наблюдал момент падения плода. Конечно, если смотреть час или два непрерывно на крону, то можно зафиксировать сей важный процесс, обусловленный беспощадной гравитацией, но ждать не хотелось. И вот случилось нечто: проходя к морю, Рома бросив мимолётный взгляд на великолепное апельсиновое дерево, украшенное, словно новогодняя ёлка, множеством ярких игрушек, и заметил, как оранжевый плод сорвался с побега. Ветра не наблюдалось — просто пришло время, апельсин созрел и захотел жить отдельно от материнского древа. Дрогнула ветка, освобождаясь от груза, прошелестела листва, и апельсин с глухим звуком ударился оземь, прокатился немного и замер, нагло возлежал в траве, прикидываясь, что оторвался давно. Это обыденное явление, почему-то очень поразило его тогда. Роман будто увидел падающую звезду, закрыл глаза и загадал желание.

Он услышал плеск воды, потянулся на шезлонге. Маленькие плавки обтягивали большой, завёрнутый на левую сторону член. Золотистая гладкая кожа. Капельки пота на плечах. Хорошо выделяются кубики на прессе. Он никогда не загорал до черноты, как любят многие. Ему нравился именно такой янтарно-кремовый оттенок. Не любил он больших мышц, все эти перекачанные бодибилдеры производили смешное впечатление. Роман знал, что гораздо эффектнее смотрится поджарое мужское тело, нежели стероидные гераклы с отодвинутыми от тела руками, словно они носят постоянно под мышками невидимые школьные глобусы. Он обожал ловить взгляды людей. Когда он шёл вдоль бассейн, все смотрели на него и хотели его.

Его желания исполнялись, его обожали; в первой половине жизни он вычерпал лимит любви, теперь пришло время расплаты за гордыню, равнодушие, за растоптанное доверие и их любовь. Всех этих Сюзанн, Флоренсий, Лючий и Мадлен, Анастасий, Оль, Шарлотт, Оливий и Джульет. Нет, Флоренс — классная, а Лючия только одна такая и единственная, навсегда.

Он думал закончить, «остепениться» — так говорила мама. «Мам, как же ты была права». Первый раз Роман увидел нехорошие знаки той зимой в Сиде. Он жил с Оливией, спортивной голубоглазой блондинкой.

Удивительный солнечный декабрь, невиданно тёплый для этого берега. Обычно здесь дождливо на рождество. В полупустом отеле их приняли как самых лучших друзей. Оливия привезла его туда, в любимое место отдыха немецких пенсионеров; она сама наполовину немка, наполовину француженка родом из Инсбрука. Между собой они говорили на французском. Всё детство Оливия провела в Баварской общине Миттенвальд в доме деда, члена НСДАП с 1929 года. В чине обер-лейтенанта дед воевал на восточном фронте, ему повезло: Drang nach Osten для него закончился в августе 1941 года. Дедушке Хуберту оторвало ногу в боях за Новгород. Кусок баварской плоти остался гнить на песчаном берегу Волхова, а Хуберт вернулся с железным крестом в родной Миттенвальд.

Оливия знала историю деда и гордилась его заслугами; на этой почве даже обычно невозмутимый Ромыч выходил из себя и спорил с подругой. Ведь его бабушка пережила блокаду, а дед состоял в народном ополчении.

— Ты знаешь, мой мальчик, что мы живём здесь на средства мой семьи, в том числе и заработанные дедом Хубертом Шульцом, которого ты так ненавидишь, — Оливия подкидывала дровишек, распаляла его вечером.

— Ты мне за всё ответишь, сучка фашисткая! Да Красная армия ваш хвалёный вермахт на британский флаг порвала, как тузик грелку! — бросался он на Оливию, и перевода не требовалось. Впрочем, она хотела именно этого. Получала горячую страсть и многочисленные оргазмы, которые никогда не испытывала в жизни с другими мужчинами.

Она бегала по утрам, пока он спал; после завтрака пара проводила время на пляже. Привыкшая с детства к ледяной воде реки Изар, Оливия едва ли не единственная на всём побережье купалась в зимнем море, а Роман наслаждался одиночеством и покоем, ждал со свернутым на коленях полотенцем, сидя на лежаке. Гладил многочисленных кошек, которые ходили за ним целыми стаями. Они ластились к нему, тёрлись об ноги — десятки кошек, рыжих, чёрных, белых, разноцветных. Животные устраивались рядом, но не на песке: кошки укладывались на лежаках, спасательных вышках, каменных балюстрадах и даже забирались на верхушки сложенных пляжных зонтиков, и Ромыч выглядел как повелитель кошачьего племени, сам — как большой смуглый кот.

Тогда он встретил на пляже странного человека. Оливия совершала очередной часовой заплыв. На берегу ни души, только Роман и кошки. Вдалеке мелькнул силуэт. Кто-то не торопясь прогуливался вдоль линии прибоя, так медленно, что Ромыч забыл о нём и вздрогнул от неожиданности, когда увидел прямо перед собой человека. В двух метрах стоял голый толстый рыжий мужчина в оранжевых кроксах. Он весил килограмм двести не меньше, жир свисал гигантскими складками. Бедолага страдал кожным недугом: всё его тело было покрыто многочисленными наростами. Человек остановился, поздоровался; Ромыч кивнул в ответ, старая не смотреть в его сторону.

Мужчина показал на кошек, восседавших на пляжных зонтиках, и мяукнул, как мяукают немцы:

— Миа.

Роман вежливо улыбнулся.

— Миа! — громко повторил жиробас и засмеялся противным булькающим смехом. Тело его заколыхалось бледным бородавчатым киселём. Живот свисал до коленей, и казалось, что у мужчины нет члена. Ромыч почувствовал, как тошнота подступает к горлу. Толстяк медленно повернулся и, тяжело переступая колоннами ног, покрытыми коричневыми пятнами и язвами, двинулся дальше. Роман выдохнул с облегчением. После этого у него на неделю пропал аппетит — всё время перед глазами болтались папилломы на тоненьких ножках. Позже он решил, что в образе рыжего толстяка перед ним явился бес и встреча предвещала беду. Он рассказал Оливии о странном туристе. Практичная подруга посмеялась над мнительным Ромычем, сказала, что ничего сверхъестественного не видит, в том, что стеснительный немецкий нудист с нейрофибромой и лишним весом гуляет по безлюдному пляжу.

— Не всем же Роман в этом мире повезло быть красивыми, как ты. Некоторые стесняются своей внешности, избегают людей, как этот несчастный больной человек, специально приезжают в мёртвый сезон.

— Оливия, если бы я стеснялся своего тела, то не бродил по пляжу голым…

Мимо ларька проехала машина скорой помощи с включённой сиреной. Роман вздрогнул. Не хотелось выныривать из волшебной атмосферы Средиземноморья; он опять погрузился в воспоминания.

Силуэты кошек. Дым от жаровен накрывает берег, стелется над морем, субтропические растения в белой пелене, Роман чувствует себя словно в школьном походе, но вместо крон сосен и елей — непричёсанные пальмы и покрывало оливковых ветвей. Сорвал оливку — брызнул жирный сок в ладонь. Время сбора урожая. Он слизал горечь с пальцев, глотнул ракии, посмотрел на небо. Полярная звезда в непривычном месте, ну понятно — другая широта, и люди другие.

Немецкая хмельная тётка за соседним столиком хрипло хохочет, дымит сигаретой, пьёт виски с турком. Она честнее некоторых дам, приезжающих в поисках пляжного партнёра: мятая, перемятая, со спутанными волосами, не тратит время на фальшивые прелюдии — просто заплатила ему и получает эрзац-любовь за честно заработанные «ойро». Возможно, в Германии она трудится на ферме, или на автомобильном заводе, а может, кассиршей в супермаркете. Скорее всего, деньги достаются ей не просто. Она очень уставшая, и он утомленный, стареющий альфонс. Когда-то он был похож на Джорджа Клуни; когда-то и сам Клуни не выглядел как старый бульдог.

Турку неловко смотреть на её обрюзгшее, перекроенное неумелым хирургом лицо. Они сейчас уйдут, он будет любить её, выключив свет, чтобы не видеть увядшее тело, а может, они просто лягут и обнимут друг друга, улыбнутся и найдут себя во сне счастливыми, молодыми и красивыми.

Роман вдруг подумал, что эта парочка ничем не отличается от них с Оливией. Его партнёрша, конечно, моложе, красивее и богаче, но она также платит Роме. Он посмотрел на потасканного жиголо за соседним столиком и увидел себя через двадцать лет. Почему он не остановился в том декабре? … Нет, судьба вела дальше — он ведь ещё не встретил Лючию, самого главного человека в его жизни.

Он прошептал:

— Ti amo, Lucia Rossetti, ti amo cosi tanto, tanto5…

Тогда, на Крите, Роман нарушил свои правила и изменил Мадлен. Раньше, прежде чем начать новые отношения он разрывал старые, но Лючия ворвалась в его уютную размеренную жизнь внезапно, как холодный ветер трамонтана в душную квартиру: распахнулись окна, захлопали двери, затрепетали занавески. Лючия Россетти сорвала пыльные апатичные оковы с его души и свела с ума навсегда.

Он поступил нечестно по отношению к Мадлен. Хорошая отзывчивая женщина, она любила его. Ей казалось, что наконец в нём обрела своё счастье, ухватилась за него, как за спасательный круг, хотела выглядеть моложе, сделала операцию на лице. Пока не пройдут отёки и не заживут шрамы, они спрятались в маленьком отеле. Мадлен накачивалась снотворным и мартини, спала до обеда. Роман оставлял её в номере и спускался в лобби-бар. Там он увидел Лючию. В холле каждый вечер играл на рояле пожилой худенький грек в круглых очках, добрейший человек. Он сделал перерыв, вышел на улицу покурить, выпить кофе. Неприятный конопатый английский мальчик открыл крышку и забарабанил по клавишам. Родители сидели в баре и не обращали на своё чадо внимания, а замечаний в Европе чужим детям не принято делать. Встав с кресла, Роман поднял оболтуса за ухо, шлёпнул под зад и сорвал аплодисменты. Громче всех рукоплескала она — его цветочек в жёлтом платье. Лючия отдыхала в компании молодых парней и девчонок. Он подсел к ним, познакомился. Ребята очень удивились тому, что русский говорит на их языке.

Она из Апулии, училась в Милане на искусствоведа и знала всё про античность и итальянское Возрождение. Мать её искала богатого жениха или «покровителя», как хихикала сама Лючия. И вот, он — смазливый приживальщик, и девушка, ищущая выгодную партию встретились на родине Зевса. Уже в полночь они купались голышом вдвоём. Он любил Лючию, прижав к скале и закрывая ей рот, и она кусала до крови его пальцы. Даже не особо внимательная Мадлен спросила утром, откуда ссадины на руке.

Внутри всё сжалось сладко. Роман сказал, что нырял перед завтраком, когда она спала, и оцарапался о риф. Утром он долго мылся в душе — запах Лючии въелся в его кожу. Мадлен сушила волосы в ванной, о чём-то его спрашивала, а он невпопад отвечал, прислонившись плечом к дверному косяку, разглядывал её лицо.

«Мадлен, моя Мадлен, зачем ты сделала операцию? Лицо — один большой синяк. Я поступил нечестно, прости меня, Мадлен, ты очень хорошая, правда, а я — подлец. Но эта силиконовая грудь на ощупь как мёртвая медуза. Лицо, твоё лицо — мордашка, затянутая в бумажный кулёк, скомканный и неудачно расправленный. Неприятные новые губы. Зачем ты раскроила лицо? Интересно, как ты выглядела в молодости. Сложно сказать…»

Их жизнь продолжалась по расписанию. После обеда они проводили время у бассейна. Ирония судьбы: Мадлен, показала на Лючию и спросила Романа:

— Интересная девушка, как тебе она? Нравится?

Он пожимал плечами: — Так себе, уши большие, смешная. Моя сладкая, на этом побережье самая эффектная женщина — это ты. Самые красивые колени Критского моря.

— Котик мой, ты прелесть.

— Но это правда, Мадлен. Ты знаешь, я всегда говорю правду. Если я встречу колени красивее, чем у тебя, я обязательно тебе скажу.

Она хохотала, гладила Ромыча по щеке длинными сухими пальцами с ярким маникюром — рукой женщины, убегающей от старости.

— Но какая у неё жопа, а скажи? Дал Бог такую классную жопу и грудь. Такая молодая, а уже всё в ней большое: и жопа и грудь.

— И уши, — добавлял Ромыч, и ему хотелось удариться головой об стену от своих подлых слов.

Мадлен смеялась, допивала очередное мартини, а он внимательно наблюдал за компанией итальянских парней и девушек на противоположной стороне бассейна.

Лючия — самая красивая. Смуглые юноши вились вокруг неё, а она украдкой бросала виноватый взгляд в его сторону.

«Прости Ромуальдо, они сами, я люблю только тебя, одного тебя», — говорили её глаза.

Да, он знал это, подглядывая через тёмные очки за молодыми апулийскими самцами. «Наше кунг-фу сильнее», — улыбался он про себя, вспоминая выражение Лёшки Таранова: тот любил его вставлять к месту, и не очень. Грех гордыни поселился в Романе в те дни. Его окружали волшебные итальянские нимфы с длинными блестящими волосам, смуглые, горячие, тараторящие без умолка. «Они такие болтушки, но какой же красивый язык, мама мия. И самая эффектная из них — моя».

Ах, эти смуглые ягодицы, выпадающие из маленьких шорт, мятый хлопок, пятно на попе с прилипшими крупицами песка… Ушки действительно были большие. Лючия такая забавная с мокрыми волосами. …Потом она уехала, и неделю он умирал, а Мадлен не могла понять почему, что случилось с её жизнерадостным Романом. Ходили по магазинам в Ираклионе, она купила ему новые часы и гору шмоток. Намекнул про Италию — и вот они уже в Риме, Ромыч радовался, как ребёнок. «Ты думала, я люблю эти старые пыльные деревеньки, тосканские туманы и венецианский циановый тлен? Нет, Мадлен. Я был счастлив, что Лючия совсем рядом и я скоро увижу её. Мы встречались с Лючией несколько раз в течение полугода, а потом я сбежал от тебя, дорогая Мадлен. Какой же я мерзавец».

…То утро в Милане он не забудет никогда. Издалека увидел Лючию в уличном кафе, она устремилась в его сторону — всё быстрее, быстрее, и влюблённые побежали навстречу, как дети. Роман схватил её и жадно целовал долго-долго, не обращая внимания на прохожих.

Они взяли такси и поехали в Верону. Седой хорват за рулём догадался, что Роман русский, обрадовался, сообщил, что он учился в Москве в Горном, хорошее время было, искал нефть на шельфе в Средиземном море, зарабатывал большие деньги, женился, построил дом, а потом всё рухнуло: война, погиб сын, бросила жена. Путая сербские и русские слова, таксист сбивчиво рассказывал о своей жизни, радуясь новому собеседнику из страны, где он провёл лучшие годы жизни. Роман же делал вид, что внимательно слушает; скинув плащ на колени, засунул руку под юбку Лючии, задавал громко ненужные вопросы водителю, чтобы заглушить стоны, скрывающиеся с её губ.

Он любил её в Вероне везде где только можно уединится — даже в старом городе, в башне под колоколами. Они купили билеты на поезд и пересекли Италию с севера на юг. Колёсные пары ударялись в стыки, Роман прорастал в неё на узкой койке, колыхались груди в сполохах фонарей, она громко кричала и он уже не стеснялся её стонов, они умирали снова и снова, оставались вместе, одним целым, мужчина как младенец брал в рот её сосок, а она опускала руку и гладила, пока он снова не поднимался в ней…