Новогодний мальчик. Роман

Новогодний мальчик

Роман

Владимир Тренин

Задумчиво раскачиваясь на почтенном табурете

Странствую по заснеженным, изъеденным мышами просторам.

Егор Летов

В конце концов, я не потратил время зря, я тоже, как и все, суетился в этом нелепом мире.

Эмиль Чоран

© Владимир Тренин, 2026

ISBN 978-5-0070-4167-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ПРОЛОГ

Утром все лампочки в подъезде перегорели — дружно, как по команде. Таранов зажёг фонарик в телефоне. Дочка спросила его, когда они медленно спускались с пятого этажа:

— Пап, а как раньше жили люди без электричества?

Алексей подумал: «Действительно, как? Ещё без сотовой связи, телевизора, а главное — интернета?»

— Они не знали такой радости, обходились свечами и лучинами, зимой рано ложились спать, не сидели в интернете до часу ночи.

Провожая младшую дочь в школу, он всегда обсуждал с ней важные вопросы. Вот и сейчас Таранов обдумывал, с чем бы сравнить потерю интернета для современного ребёнка.

— Я в твоём возрасте очень любил читать, ходил в библиотеку три раза в неделю. Закрыли бы мне тогда доступ к книгам — и детство получилось бы не таким счастливым. Кать, представь ситуацию: отключили интернет, что бы ты делала в свободное время? И вообще, смогла бы ты обойтись без сети?

— Пап, ты что, с ума сошёл? Конечно нет, но ведь его же не отключат, правда? Как мы будем жить тогда?

— Даже не знаю! — засмеялся Таранов. — Недавно я забыл взять в командировку телефон. Ничего, вроде не умер.

Катя посмотрела недоверчиво на него, будто увидела инопланетянина.

Алексей вспомнил, как первую неделю рука по привычке тянулась в карман — полистать новостную ленту и смешные картинки, но потом привык, и свободного времени вдруг оказалось уйма.

Они шли по заснеженной аллее. Горели фонари, в окнах домов зажигался свет. Город просыпался. Таранов подумал, что с приходом одного блага цивилизации, человек быстро забывает о старом. Так ушли в прошлое газовые уличные фонари — и это необратимый процесс.

Катя показала на огонёк в небе:

— Пап, а это что за звезда?

— Это не звезда, а планета Венера.

— Нам говорили про неё на «Окружающем мире». Венера — вторая планета от Солнца, а третья — Земля.

— Правильно. Знаешь, если бы сейчас отключились фонари и погасли окна, мы увидели бы много звёзд, даже тех, которых уже нет.

— Как это?

— Звезды стареют и умирают, а свет остаётся и летит к нам в пространстве долгие годы.

Через месяц от перегрузки замкнуло магистральный кабель, и электричество отключилось во всём районе. Они вышли с Катей во двор. Серые коробки обесточенных домов нависали над ними в морозном тумане.

— А где звёзды? — разочарованно посмотрела на небо дочь. — Ты же говорил: когда не горят фонари, хорошо видны звёзды.

— Звёзды сегодня спят, — выкрутился Таранов. — Подожди, может, наш электронный друг поможет. Элли точно должна знать.

Алексей достал телефон и, шутя, спросил:

— Элли, а где звёзды?

Ему ответил равнодушный женский голос:

— Если под кроватью не нашли, значит, звёзды на дне океана.

Таранову показалось, что электронная помощница пошутила, хотя она (или оно) не умеет шутить. Ведь у этого создания нет пола и чувства юмора. Почему-то стало жутко. Лёд хрустнул под ногами, вдоль позвоночника пробежала чёрная тревожная волна.

***

На кухне всю ночь горела лампа. Около пяти часов утра прошлёпал к туалету сонный отец. Заревел сливной бачок. Родитель вышел из уборной, замер, раздумывая, почесал живот, зевнул и потянулся к свету и холодильнику.

— Валерка, ты чего, так и не ложился? — спросил Андрей Валерьевич, жуя кусок сала и прищурившись рассматривая мятые тетрадные двойные листы в клетку на обеденном столе и сонное лицо сына с красными, будто заплаканными глазами. Несколько яростно скомканных и порванных бумажек украшали затёртый бежевый линолеум.

— Зачёт сегодня очень сложный, препод душный. Готовился, всё-таки первая сессия, — бормотал юноша, стараясь закрыть руками бумагу, исписанную дрожащими строчками.

— Молодец, трудяга, но в последний день перед экзаменом или зачётом лучше не напрягать мозги, необходимо как раз-таки выспаться. Информация уляжется, освоится, когда надо с вспомнишь прочитанное. Поверь, папа пожил, папа знает. Ладно, пойду досыпать, — Андрей Валерьевич повернулся, задел дверной проём краем растянутых выцветших семейников, мелькнув бледной спиной, растворился в тёмном коридоре.

Валерий поднялся с табурета, потянулся — хрустнули косточки. Собрал с пола разбросанные, окроплённые слезами абзацы, выкинул их в ведро под умывальником. Выпил желтоватого кипятка из графина, погасил свет и долго смотрел во двор. В соседней панельке начиналась жизнь. Люди просыпались, набирали в чайники воды оттенка жигулёвского пива, чертыхались, поминая крепким словом коммунальщиков.

Юноша прижался лбом к холодному стеклу. В доме напротив сначала горело только три окна, потом одновременно с двух противоположных концов девятиэтажного бетонного короба моргнуло два тёплых глазика, и через минуту в середине с небольшими перерывами вспыхнули сразу пять огоньков.

Валера подумал: если снять на видео как загораются окна и прокрутить на ускоренном просмотре, получится светомузыка. «Интересно, как мелодия подойдёт для дома напротив?»

И ещё Валерий ждал, когда засветится кухня на шестом этаже над вторым подъездом. Вот включилась лампа — и сердце застучало теннисным мячиком об грудину, набивая новый рекорд по количеству ударов в минуту. Он выдохнул, сглотнул слюну. В окне мелькнул женский силуэт. Молодая женщина ходила утром по квартире голой, и все рано встающие, вышедшие покурить мужчины, живущие в квартирах с окнами во двор, поневоле становились вуайерами. У Валеры потеплело внизу живота. Стекло помутнело от дыхания. Свет на заветной кухне погас, и сердце понемногу успокоилось.

Валерий слышал, как храпел отец, скрипнула кровать — мать перевернулась на другой бок. Ей скоро вставать на смену в детский сад, наверное, уже проснулась. Старшая сестра дрыхнет, на первую пару забьёт, как обычно. «Вот человек счастливый, пятый курс, никаких забот», — подумал Валерий и тут же вздрогнул от внезапного грохота. Ожило радио, звуки гимна хлынули из кухни в коридор. Во всех включённых радиоточках самого большого государства на свете раскатывалась торжественная музыка, и никто не подозревал, что страна эта перестала уже существовать, а гимн играет сегодня в последний раз. Не знал об этом и Валера, хотя, даже если сейчас за домами вырастал ядерный гриб, ему было бы всё равно. Валера соврал отцу. Зачётов сегодня не планировалось: всю ночь он писал письмо девушке, в которую безнадёжно влюбился.

***

Автобус долго не приходил. Над замёрзшей остановкой поднимались струйки выдыхаемого пара. Валера закрыл глаза. Холодный воздух наполнялся звуками: гудела обледеневшая высоковольтная линия над головой, всхлипывали и сморкались озябшие люди, двое мужчин вполголоса обсуждали последние новости, матерясь через слово. Рядом приглушенно играла знакомая песня «Joe le taxi» Ванессы Паради. Он посмотрел в сторону источника музыки. Звуки пробивалась из наушников девчонки, стоявшей в двух метрах от него. Валера незаметно приблизился и рассмотрел в свете фонаря мочку покрасневшего девичьего ушка с золотой сережкой в виде березового листочка.

Толпа встрепенулась. Из-за поворота показался силуэт долгожданного автобуса. ЛиАЗ под номером «16» остановился, со скрипом открылись двери. Валерий отдался стихии человеческого потока. Его занесло в салон и выбросило на спасительную мель в угол задней площадки. Он держался за липкий поручень, проговаривал про себя слова, написанные на клетчатом листке. «А вдруг она согласится быть со мной?».

Он мечтательно улыбался про себя, вдохновлённый надеждой, не замечая тычков в спину и мрачных лиц.

На лекции он долго решался, рассматривал её затылок, густые волосы, волнами падающие на плечи. Она всегда садилась на первую парту и тщательно записывала каждое слово преподавателя идеальным почерком.

Валерий собрался с силами, подписал имя адресата, пустил по рядам послание и с замиранием сердца следил за свёрнутым в четыре раза листом бумаги. Вот, наконец, красивые пальчики развернули письмо.

Она прочитала, потом обернулась с улыбкой. Через несколько минут ему передали ответ: «Встретимся после пары на улице у главного входа».

«Меня любят, как же это прекрасно», — тело Валеры наполнилось счастливым розовым невесомым веществом; казалось, он взмахнёт руками и воспарит над аудиторией, как воздушный шарик.

***

Она стояла в накинутой на плечи серой шубке, мяла в руках его письмо, ёжилась от ветра, облизнула простудную язвочку на верхней губе и отвернулась.

— Прости, — по щеке с милой ямочкой скользнула слеза.

— Я люблю тебя, — тихо сказал Валерий.

— Нет, у нас ничего не получится, у меня есть человек, прости. … Давай останемся друзьями.

— Тогда всё, — он повернулся, пошёл вдоль серого здания университета, чувствуя её взгляд, выпрямился, хотел придать гордую осанку худой фигуре, но неуклюже споткнулся, завернул за угол и побежал. Всё быстрее и быстрее, пугая редких прохожих, шарахавшихся в стороны. Ледяной ветер разрывал его рот, искривлённый в немом отчаянном и горьком крике.

Валерий пропустил учёбу в этот день. Пешком брёл в свой район, рассекая город поперёк. Хотел сходить к друзьям, поделиться горем, может станет легче, но вспомнил, что Лёшка Таранов уехал в деревню встречать Новый год и именины. Он бы поддержал от всей своей широкой души. Как его не хватает.

Косте Электронику фиолетовы любовные переживания. Конечно, Костик уделит другу некоторое время, минут десять, отложит паяльник, оторвётся от схем и плат, выслушает и выскажет дельный совет, верный, самый разумный из всех, примерно такой: «Население нашего города около полумиллиона человек, половина нужного тебе пола. Отсеем девочек, старушек, женщин бальзаковского возраста — ты же не любитель зрелых барышень, как наш красавчик Ромка. Остановимся на выборке особей от 18 до 25. Есть большая вероятность, что, скажем, десять-пятнадцать девушек точно заинтересуются тобой и три из них, наверняка, учатся в твоём же университете. Мало того: ты с ними, возможно, знаком. Осталось только узнать их имена, а для этого необходимо вынуть голову из песка».

— Валеркин, — добавит Электроник, — ты драматизируешь ситуацию. Успокойся, фенилэтиламин бурлит в твоей крови. Посмотри, оглянись и найдёшь своё счастье, вернее, объект для спаривания и восполнения уровня дофамина.

«Блин, так же и скажет, сочувствовать точно не будет», — Валера пнул ледяной комок. «Зайти, что ли, к Ромычу?»

Роман Куликовский, смуглый кудрявый брюнет, третий друг Валеры и последний вариант поплакаться в жилетку, был тем самым любителем женщин постарше, и скорее всего сейчас по адресу постоянного проживания его не застать — кайфует у какой-нибудь тридцатилетней дамы.

«Что за жизнь такая гадская!»

Дома Валера достал с балкона кастрюлю с супом, наполнил опалесцирующей водой чайник со свистком. Повернул чёрные выключатели конфорок. В гостиной на столе заметил общую тетрадь с клеёнчатой обложкой — дневник отца. Обычно, Андрей Валерьевич убирал его в пластиковый дипломат с кодовым замком.

Юноша открыл тетрадь на закладке. С трудом расшифровал папин стремительный курсив:

«25 декабря. Комбайнёр выступил по телевизору с обращением к народу, в котором объявил о решении прекратить свою деятельность на посту президента. Удивительно, как быстро и буднично развалилось наше огромное государство. Очень волнуюсь за будущее детей.

26 декабря. Сын сегодня странный, наверное, влюбился. Надо с ним поговорить».

На кухне пронзительно заверещал свисток. «Папа — как же ты прав! Твой сын влюбился, и все надежды сегодня сгорели в ледяном пламени. Какое совпадение: моя страна, жизнь и сердце раскололись на мелкие кусочки в одно и то же время, и ничего больше не будет, ничего», — подумал Валера и тут же горько усмехнулся от своей напыщенной глупой мысли, парафраза где-то прочитанного или услышанного. «Хоть наедине с собой побудь нормальным человеком, а не фантазёром. Какой же ты дурак, Валера, придумал себе чёрт-те чего, размечтался, любят тебя, держи карман шире», — от грустных мыслей его отвлёк усиливающий свист из кухни, крепнущий и оглушительный, как сигнал локомотива. Он закрыл дневник и поспешил к подпрыгивающему на плите, надрывающемуся чайнику.

1

Солнце скользнуло по крышам домов. Взошла луна. Огоньки патрульных дронов мерцали красными и голубоватыми светлячками в сгущающейся студёной пелене. Электрические вспышки на рогах гудящих троллейбусов гигантскими бенгальскими огнями расцвечивали морозный вечер. Шеренги пешеходов отбрасывали длинные тени на серебристые сугробы, скопившиеся за ноябрь и начало декабря. Люди с трудом расходились на узких тропках. Зима началась, как всегда, неожиданно для коммунальных служб. Город терялся под наслоениями снега, дворники выбивались из сил, но пришёл и на их улицу праздник: в конце года с юго-востока пробился мощный антициклон. Наступили ясные морозные дни.

Луна тем временем зацепилась за высоченную Трубу котельной огромного завода по производству станков, вытачивающих особые детали — очень важные части сложных механизмов, а каких — уже никто толком и не помнил.

Кирпичная полосатая Труба, может, и была виновата, что схватила холодное ночное солнышко, но простим её за жест отчаяния. Завтра, в субботу, её планируют взорвать, и она знала об этом. Потом корпуса завода разберут, пригодный материал вывезут, а ненужные огрызки и обломки размельчат, сравняют с землёй и построят на этом месте новый престижный район.

Труба не хотела умирать, трудолюбивая и упрямая, она зацепилась в последней надежде за шероховатую поверхность Луны, равнодушной и очень старой. Луне исполнилось недавно 4 512 216 897 лет. Она действительно древняя, и ей вообще всё равно — сидеть на Трубе или дальше катиться по небу. Трубу она, конечно, с собой бы не взяла. Вы доживите хотя бы до тысячи лет, я уж не говорю о миллионе, и всё сами поймёте. Какие ещё трубы, какое сочувствие? Все страсти житейские покажутся шевелением инфузорий в капле воды. Но почему-то Луне стало интересно, ей захотелось дать надежду кирпичному уставшему строению родом из другого мира. Немного помедлив, она увеличилась в размерах, скользнула к Трубе и сделала вид, что застряла на закопчённой макушке с горящим фонарём, и отцепиться уже нельзя. А Труба, словно помолодев и постройнев, вытянулась, чётко проявилась на розоватом сумеречном горизонте.

***

Таранов ещё раз проверил отчёт по инженерно-геологическим изысканиям, хотя сколько ни смотри — всё равно останутся опечатки, поэтому он старался не открывать старые технические отчёты, чтобы не портить настроение. Иногда посещала мысль, что записку к документации кроме автора никто не читает. С годами становишься циником, может, потому что одолевает рутина, однообразие убивает романтику не только в отношениях, но и на работе. Куда пропал молодой Таранов, получавший удовольствие от приобщения к большому общему делу. «Не смешите меня. Какому делу? Все наплевать…». Алексей поморщился от ноющего нового чувства, которое появилось на прошлой неделе после получения письма из центрального аппарата и не покидало Таранова ни на минуту, сидело внутри затихшей зубной болью. Он отправил отчёт на сервер в папку отдела выпуска. Перелистал почту, в сотый раз прочитал неожиданное послание. Из столицы сообщали, что их проектно-изыскательский центр сокращают в ближайшее время. Только сейчас он осознал, что подспудно ждал чего-то подобного. Ведь сам давно хотел уйти, но не решался. Корни пустил, мхом покрылся, может, и к лучшему, что его вырывают с этой порядком опостылевшей грядки.

— У нас открывается окно возможностей, впереди новая широкая дорога, — сообщил он коллегам в понедельник на утренней планёрке. Все засмеялись. В последние дни в конторе не умолкал смех, но какой-то странный, беспричинный, с истеричными нотками. Таранов много шутил, доделывая последний объект, и сам хохотал громче всех. Никто не догадывался, что за этой нарочитой весёлостью скрыта боль, душевная и телесная.

Он вытянулся на кресле, хрустнули суставы. Пару минут массировал колени. Алексей раньше особенно берёг левое, давшее сбой от полевых нагрузок двадцать лет назад, а вот совсем недавно он поскользнулся, грохнулся на льду и вывихнул правое, болевшее теперь гораздо сильнее. Хорошо, научился сам вправлять сустав резким ударом ладони. Странно, постоянная ломота — то затухающая, то усиливающаяся — Таранову нравилась, напоминала о конечности его существования. Он как-то шутя признался дома об этом, и дети назвали его мазохистом.

Сейчас вроде не так ноет. «Как описать боль словами?» В последнее время он задавался многими необычными вопросами. Говорят, что зубная боль — самая сильная. Действительно, он проверял недавно: специально отказался от обезболивающего укола на приёме у зубного врача. Выступили капли пота на лбу и выдали его с потрохами, как он ни старался придать лицу хладнокровно-индифферентное выражение.

— Потерпите, миленький, — шептала врач приятным голоском.

Он мычал, превозмогая вспышки молний в мозгу, и кивал в ответ: «Всё замечательно», внимательно изучал голубые её глаза над повязкой салатового цвета, думал, что если экзекуция продлится ещё секунд пять, он потеряет сознание. Прошло десять секунд, потом минута, ещё сколько-то времени. Ничего, вытерпел, — и не такое терпели. Зато какое облегчение потом.

Физическое страдание проходило и забывалось, мучало его другое в последнее время — это внезапное еженощное душевное отчаяние от осознания, что скоро всё пройдёт, а ты не сделал главное в жизни. И никто тебе не скажет, что есть это самое главное. Ведь раньше даже и мысли не возникало о каком-то там смысле. Молодой и здоровый Таранов двигался по жизни легко, собирался быстро. Раз — и он на другом конце страны, где-то бурит, с кем-то спорит. Два — уже над рыжей тундрой, ждущей снега. Скидывает с вертолёта барахло и прыгает сам. Три — ищет подземную воду на краю пустыни для маленьких добродушных людей с кожей цвета обожженного дерева. Почти три десятилетия пролетели, как летние каникулы в начальной школе, и вдруг всё поломалось, и сомнения охватили его.

Алексей вспомнил рассказ жены о сотруднике — пожилом татарине Наримане, по совместительству муже начальницы её конторы. Нариман занимал должность разнорабочего, менял перегоревшие лампочки, чинил замки, подкручивал, подкрашивал по мелочам, а большую часть времени точил лясы в каморке с охранником и дворником. Нариман каждую пятницу отчитывался о проведённых работах в журнале, который никто не читал, пока не случился совершенно анекдотичный случай. Пришёл нетипичный огромный счёт за телефон, проверили номера, время и выяснили, что кто-то в кабинете начальницы несколько ночей наслаждался беседой с далёкой незнакомкой из службы «Секс по телефону». Проверили по камерам, и — таки да — опознали самые красивые на свете усики и знакомую лысину. В рамках служебного расследования стряхнули пыль с Наримановских скрижалей, всех вдруг заинтересовал вопрос — за что человек получает зарплату? Журнал давно не заполнялся, последней стояла лаконичная надпись двухмесячной давности:

«Кое-что сделал».

Таранов чуть не подавился вечерним чаем после рассказа жены. Так хохотал он в детстве при просмотре мультфильма «Остров сокровищ». Два слова от Наримана стали крылатыми в семейном кругу.

— Кое-что сделал, — усмехнулся Таранов, выключая компьютер. Ведь так может сказать каждый человек, но, наверное, вклад хирурга спасшего сотни жизней, или старого учителя, сформировавшего мировоззрение населения небольшого города, всё-таки ценнее, чем вклад Алексея Таранова. Как-то на работе он поднял этот вопрос, но товарищи не поняли его, подумали, что Лёшка опять чудит. — Какая разница: делаешь и делай. Деньги платят — это главное, — говорили они. Все расслабились по своим чуланам, думали, что так всё и продлится до пенсии: тепло, спокойно, хоть и пыльно немного. Иногда ускорялись, на опыте исполняли быстро, срывов объектов не допускали, чтобы не расстраивать столичное начальство.

— Мы одна семья, — любили писать в корпоративной газете. Что ж, каждая семья несчастлива по-своему: кого-то из детишек необходимо выбросить на мороз. Придётся очень крепко подумать о будущем в ближайшие месяцы.

Системный блок погудел немного, устанавливая обновления, и затих. Таранов выглянул на улицу. Через двор из окна напротив в его сторону смотрела старуха. Долгие годы она наблюдала, наверняка знала всех сотрудников в лицо, время прихода и ухода каждого и иногда, летом, делала замечания расшумевшимся на лавочке алкашам:

— Тихо, люди работают!

— Удивительно, но колдыри слушались её, убавляли громкость споров о вечных вопросах. Это было очень мило. Таранов помахал её рукой, но она не ответила.

Алексей оделся, проверил, закрыты ли окна, выключил свет, поставил кабинет на охрану. Натянул маску и вышел на улицу. На узкой тропинке, протоптанной в сугробах, не так просто разойтись, и вежливый Таранов, пропуская встречных пешеходов, морщась от боли в коленях, отпрыгивал в сторону, проваливаясь в глубокий снег. Желание прогуляться пешком пропало, он плюнул и двинулся в сторону ближайшей остановки.

***

Маска промокла от пота. Неприятно дышать через тряпку в промозглой атмосфере троллейбуса, но Алексей Таранов не срывал маску: ему казалось, что зрачок камеры на груди кассира следит только за ним и ждёт нарушения. Таранов балансировал на краю зелёной зоны и очень боялся провалиться в жёлтую. Он отвёл глаза от этой сучьей камеры, способной определить малейшие цветовые оттенки и переливы радужки его глаза, температуру тела, нервные вибрации и кто его знает, что ещё она может зафиксировать: его раздражение установленными правилами и гнев? «Пока за мысли не штрафуют, слава богу, но только пока… До чего дошёл прогресс, на что наши деньги тратят?»

Таранов содрогнулся от накатившей злости и бессилия: сейчас он ненавидел себя за трусость, столь несвойственную ему, — что вынужден носить бесполезную тряпку на лице. «Десять лет носим, и уже похоже навсегда». Республика нашла хороший способ зарабатывать на штрафах. Некоторые давно смирились. Крепко выпивающий коллега на работе как-то заметил:

— Я вообще за пожизненное ношение намордников и в помещении, и на улице. Натянешь поплотнее — бухать втихаря можно целый день: никто не почувствует запаха.

Все знали, что вирус давно потерял вирулентность, стал неопасен, но команды отменить масочный режим не поступило от Верховного Совета. Наоборот, ужесточился контроль и увеличились штрафы за нарушение масочного режима не только в городе, но и за пределами. Дошло до того, что градоначальник вместе с отрядом добровольцев из мэрии и прикомандированными милиционерами устраивали облаву в летне-осенний сезон в пригородных лесах на ягодников и грибников, посмевших игнорировать средства индивидуальной защиты. Велась прямая телевизионная и интернет-трансляция происходящей охоты, в кадре мелькали лица испуганных пенсионеров. Народу поначалу нравилось шоу, утром в курилках обсуждали очередного дерзкого сборщика ягод, игнорирующего правила, но потом стало неинтересно, пропала интрига: люди в лесу и даже на рыбалке надевали маски, уплывая в лодке далеко от берега.

Апофеозом абсурда явилось пришествие гэра. Механизм Гражданского Рейтинга (ГР) ввели прошлой осенью. Каждому совершеннолетнему начислили базовые баллы в количестве десять тысяч единиц. За любой проступок списывалась определённая сумма в зависимости от тяжести совершённого. Шкала делилась на четыре зоны по две с половиной тысячи баллов каждая:

— Зелёная: от 7 500 до 10 000 баллов;