Она вернулась к своим Огням

– Знаешь, Марьяна... Прошло время, и теперь я вообще не знаю, во что верить. Это было так реально, но не вписывается ни во что...

– Верь своим глазам, Динара, – я мягко, но уверенно, поддержала её. – На данный момент этого более чем достаточно.

«Инструкция к аватару»

После того, как Динара рассказала мне о том, что она с дочками видела НЛО, я естественно не удержалась и пересказала всё Лене.

– Удивительно, конечно, – сказала Лена, выслушав меня внимательно. – Как глубокая религиозная зашоренность намертво закрывает людям сознание: шаг вправо, шаг влево – и всё, система блокирует любое восприятие, перекрывает всё на корню. Потрясающий маркер того, как работает человеческий мозг, зажатый в рамки догм. Динаре проще заселить мир чертями, чем признать, что Вселенная шире, чем её религиозная книга. Для неё этот корабль стал угрозой её шаткому внутреннему порядку. Как ты думаешь, почему «Купол» так агрессивно заставляет людей придумывать шайтанов вместо того, чтобы просто позволить им увидеть реальность такой, какая она есть?

– Страх, – предположила я. – Тогда придётся признать, что всю свою жизнь ты посвятил иллюзиям.

Я немного помолчала, а потом озвучила мысль, которая крутилась в голове уже давно:

– Лен, слушай… А может быть, все те картинки, которые ты помнишь – это не прошлые твои жизни вне Земли? Может, это всё-таки будущее? Ну, по аналогии с твоей дочкой – она же чётко видит свою следующую жизнь в XXV веке здесь, на Земле. Вдруг ты видела себя уже в грядущем, когда наконец-то выберешься из-под этого Купола и окажешься за пределами планеты?

Но Лена была непреклонна. В своей памяти она не сомневалась ни на секунду.

– Нет, Марьян, это сто процентов было прошлое, – твёрдо сказала она. – Моя душа точно была рождена не здесь, на Земле. Понимаешь, мы когда-то очень давно покинули свой настоящий, родной дом.

При этом она имела в виду конкретно себя и свой экипаж. Относительно меня у неё тоже не было никаких сомнений – она была уверена, что я занесена сюда совершенно из другого места, и наши «космические паспорта» не совпадают.

Позже разговор зашёл о вещах более приземлённых, но оттого ещё более глубоких. Лена вспомнила случай, когда оказалась на самой грани между жизнью и смертью. Состояние было критическим, и в какой-то момент произошёл классический выход из тела.

– Знаешь, – делилась она со мной, – я зависла сверху и смотрела на себя со стороны. На это своё уставшее, измождённое тело. Смотрела как на чужой аватар и думала: «Боже, сколько же сложностей, боли и тяжести выпало на долю этого человека». И в тот момент ко мне пришло понимание – единственное, что мы вообще можем и должны делать, пока заперты в этих человеческих телах – это просто честно проживать свою жизнь, беречь животных и заботиться о природе. Прятаться и изолироваться от этого мира, по крайней мере, надолго, тоже не имеет смысла. Мы должны помогать тем, кто слабее нас, как бы тяжело нам не было.

У Лены всегда было много питомцев, и она, сколько я её помнила, тащила домой всех покалеченных и брошенных бедолаг.

– Да, пускай в глобальном плане мы не перепишем законы этой матрицы и не изменим мироустройство, – хорошо пусть так, – говорила Лена, как будто пытаясь убедить саму себя в том, что её личная война со вселенской несправедливостью проиграна не окончательно. – Но, спасая очередную собаку или кошку, тратя на них свои, пусть и очень скромные деньги, мы делаем то, что в наших силах здесь и сейчас. Это максимум, который нам доступен. Больше ничего от нас не требуется. Да, после смерти надо будет сделать всё возможное, чтобы прорваться сквозь Купол и уйти отсюда, но пока мы живы – нужно по максимуму разгребать ту грязь, до которой можем дотянуться.

Врачи тогда буквально вытащили её с того света. Вернувшись в сознание, Лена окончательно зафиксировала для себя эти правила.

– Слушай, – говорила она с энтузиазмом, – даже если весь этот мой выход из тела – просто игры разума или предсмертные фокусы мозга, это не имеет вообще никакого значения. Важен результат. Нужно просто делать в своей жизни всё, что от тебя зависит. И главное – не ранить людей сознательно.

– А как же те, кто поступает с нами несправедливо? – сомневалась я – внутри меня всё ещё бунтовало желание очевидной, земной справедливости.

– Все, кто причинил нам зло, пусть сами со своими грехами и разбираются. Это их груз, им с этим жить. Ответка к ним всё равно прилетит в своё время – через другие ситуации, через обстоятельства, или просто в виде невозможности выбраться из этой земной ловушки после смерти. Какая разница? Каждый в итоге отвечает только за себя, за свои личные поступки и за свою собственную совесть.

Лена улыбнулась и добавила, поглаживая кота:

– Пусть это будет всего одно несчастное маленькое животное, которому я помогу пережить зиму. Зато у этого конкретного существа будет сытая, тёплая и светлая судьба. Да, Мурзик мой? – обратилась Лена к коту и нежно чмокнула его в нос. – У них ведь и так жизнь очень короткая, им досталась доля гораздо тяжелее, чем многим людям. Что ещё мы можем сделать? Только давать им свою заботу и внимание, раз уж Вселенная пересекла наши дороги.

Новые планы

На фоне моей обычной жизни в Казахстане – между детьми, работой, домом и общением с подругами – внутри меня созрело решение. Год выдался крайне тяжёлым, и мне было жизненно необходимо снова увидеть Швецию. Я готовилась взять отпуск за свой счёт и снова открыла волонтёрский сайт.

Свободные места в йога-центре открывались только в середине мая, поэтому я выстроила маршрут следующим образом: сначала – два месяца в ресторане, который находился в маленькой деревне под Вестеросом, а после, уже в тёплое время, двинуться в знакомый йога-центр. Я очень хотела увидеть это место в летнее время.

В груди уже теплилось что-то похожее на радость. Это было если не спокойствие, то светлая надежда, что всё непременно будет хорошо.

За пару месяцев до отъезда пришло сообщение от Рамеша: они с Ларисой расстались. Причиной стала её чудовищная, разрушительная ревность. Рамеш писал, что её обвинения беспочвенны и несправедливы – он всегда был верен Ларисе и всем женщинам, с которыми его связывали отношения до неё. Он изо всех сил пытался спасти то, что его связывало с Ларисой. Но после последнего скандала его терпение просто лопнуло.

Я вспомнила нашу первую встречу. Глядя на них, я сказала Андерсу:

– Рамеш и Лариса выглядят счастливыми.

Андерс тогда усмехнулся:

– На самом деле у них далеко не всё так гладко.

Я попыталась расспросить его, но он не стал вдаваться в подробности. Тогда я списала это на его вечный пессимизм. Мне всегда хотелось видеть в людях и их союзах лучшее – когда у людей крепкий счастливые отношения, ты думаешь, что раз им это удалось, то и у тебя получится.

Но в этой ситуации Андерс оказался прав – Рамеш действительно вложил в Ларису колоссальные ресурсы, чтобы перевезти ее в Швецию и дать ей новую жизнь. Но за этим скрывалась её болезненная подозрительность, которая в итоге полностью разрушила их отношения. Внутри женщины, которая поучала меня, как нужно «цепляться за мужчину», гнили свои собственные страхи. И тогда я даже не догадывалась, что эти самые страхи скоро станут оружием против меня.

«Если понадоблюсь – зови!»

В тот день я закончила работу пораньше, и в предвкушении приятного вечера, спешила домой.

Всё было обычно: мартовская слякоть, повсюду машины, шум и суета. Я подбежала к остановке, с которой я уезжала сотни раз. Толпа ожидающих транспорт была растянута вдоль дороги – на остановке было не протолкнуться.

Подойдя ближе, я заметила, что один парень, стоявший неподалёку, уверенно двинулся ко мне. Это был молодой человек лет двадцати пяти. Может, чуть старше. Широко улыбаясь, он нахально заявил: «У меня нет денег!»

Я так разозлилась – до чего же наглые пошли попрошайки!

– Знаешь что? – резко оборвала я его, не скрывая раздражения. – У меня тоже нет денег!

Парень весело, заливисто рассмеялся, ничуть не обидевшись на мою грубость.

– Да я пошутил! Есть у меня деньги.

Он полез в свой карман и достал оттуда горстку монет.

– Во сколько! Держи! – он с готовностью выставил ладонь вперёд, будто предлагал мне сокровище.

Я опешила. «Чокнутый какой-то!» – пронеслось в голове.

– Нет, спасибо.

– Да возьми! – он качнул рукой, заставляя монеты негромко звякнуть.

– Отстань от меня, – отрезала я, делая шаг назад.

Он безропотно засунул всю эту горсть назад в карман.

– Ну одну хотя бы возьми, – уговаривал он с обезоруживающей настойчивостью.

– Нет.

Тогда он взял мою ладонь, и вложил в неё одну монетку. Это оказалось 100 тенге. Я с удивлением смотрела на это, не зная, что сказать от неожиданности.

–У меня много денег, – хвастался он, ничуть не заботясь о том, как нелепо это звучит. – Дома у меня вот такие пачки хранятся!

«Да он точно ненормальный», – утвердилась я в своей мысли.

Я смотрела на него и не могла вспомнить, кого же он мне напоминает. Времени на раздумий не было, но я сразу заметила его невероятное сходство с тем странным парнем на вокзале Гётеборга. Он был одет точно так же, такого же возраста и с такими же странными разговорами, только в этот раз он говорил со мной по-русски.

И вдруг он спросил:

– А мужчина у тебя есть?

– Это никого не касается, – ответила я уклончиво.

– А то я тебе и с этим могу помочь! – он беззаботно рассмеялся, словно предлагал самую пустяковую услугу.

«Вот только этого мне и не хватало для полного счастья!» – я решила, что он намекает на себя.

– Нет уж, спасибо, – ответила я. – Сама как-нибудь справлюсь.

В это время подошёл нужный мне автобус. Я не прощаясь запрыгнула на его ступеньки. И тут услышала, как парень громко крикнул мне вслед:

– Запомни – меня зовут Олли! Если я тебе понадоблюсь – зови!

Я обернулась.

– Как? – не расслышала я. – Олли?

– Да, Олли! Если что, зови! – он приветливо взмахнул рукой, и его улыбка показалась мне удивительно яркой на фоне серой улицы.

Двери закрылись, и я уехала.

Олли. Такого имени нет ни в казахском, ни в русском языке.

Я задумчиво произносила я его имя, крепко сжимая монетку, которую он мне дал.

«Что значит – если понадоблюсь, зови?» – размышляла я.

Но, что бы это ни значило, у меня не было никаких сомнений, что я поступила правильно, взяв эту монетку.

Я не делала анализ нашего с ним разговора, но я точно знала: Высшие силы благословили меня на поездку в Швецию.

Глава 8

ВЕСТЕРОС

Иногда я принимала совершенно тупые решения, не имея хоть какой-нибудь запасной план. «Авось получится». Иногда я даже думала, что это привычное «авось» – часть русского менталитета. Но не честно переводить стрелки на менталитет и генетику, когда ты просто не умеешь или не хочешь учиться планировать важные вещи, с учётом своего финансового состояния и реальных возможностей.

Впрочем, думала-то я всегда много. Но как обычно зря.

Итак, я отправилась в Швецию во второй раз в качестве волонтёра. Денег было в обрез.

Хозяева ресторана имели прекрасные отзывы и высокий рейтинг на сайте как принимающая сторона. Мою кандидатуру они сразу одобрили и я была рада провести у них время и помочь с открытием ресторана к новому сезону после зимы. Приехала я ровно за неделю до католической Пасхи.

Рестораном заправляла пожилая пара из Центральной Европы, перебравшаяся в Швецию много лет назад. Бизнес явно дышал на ладан: хозяйка, Анетт, постоянно вздыхала, что это их последний год и они вот-вот продадут заведение. Из плюсов – у них жили две потрясающие огромные собаки.

Помимо меня, в волонтёрах числились девчонки из США, Германии и других стран, а следом за мной приехали ещё две студентки из Эквадора. Всем им было от силы лет по восемнадцать-двадцать. Позже некоторые признались, что поначалу приняли меня за неудачницу. Никто не понимал, что я забыла здесь в своём «зрелом возрасте». Это в йога-центр люди ехали за духовным просветлением, а тут всё было прозаичнее: молодёжь просто искала себя. На их фоне я – в свои тридцать три, с багажом из двоих детей, развода, высшего образования и стажа – чувствовала себя взрослой, случайно забредшей в детский сад. Посвящать чужих людей в свои истинные планы я, конечно, не собиралась.

Всего нас набралось семеро. Между собой девчонки ладили отлично, без драм и косых взглядов. Жили мы в отдельно стоящем доме на втором этаже, а хозяева с собаками занимали первый. Эквадоркам повезло меньше: их заселили в караван на улице, так что в душ им приходилось бегать прямо в ресторан.

Сам дом встретил холодом и грязью. Удобства хоть и были внутри, но предыдущие волонтёры оставили их, мягко говоря, загаженными. Зная свой характер, я понимала, что притирка к этому быту займёт недели две. Но я была готова идти на компромиссы – мне предстояло провести там два месяца, и хотелось сделать это с максимальной пользой.

Обязанностей хватало: выгул собак, заготовки на кухне, обслуживание шведского стола и поездки с хозяйкой за продуктами. К тому же нужно было разгрести после зимы тяжеленную мебель в зале и мастерской. Лично на мне лежала сервировка – от скатертей до пасхального декора, а также бесперебойная подача салатов, рыбы и соусов. Едва тарелки на буфете пустели, я должна была их обновлять. Инструкций выдали вагон, но в среднем работа занимала честные пять-шесть часов в день.

Куда тяжелее давались неписаные правила хозяев. Вечером, когда со сменой было покончено, врубался режим принудительной социализации. С семи вечера все были обязаны собираться за общим столом на ужин. Телефоны – под строжайшим запретом. Никого не волновало, что это твоё личное время: ты была обязана сидеть три часа, поддерживать беседу и изображать искренний интерес. Просто уныло присутствовать не позволялось. Единственной лазейкой была сама готовка: та, кто отвечала за ужин, могла сбежать на час раньше под предлогом уборки стола и кухни.

«Уроки европейской культуры»

Шёл второй вечер. Ужин был готов, а я вовсю драила кухню – хотелось закончить со всем до того, как сяду за стол. Мысленно я уже предвкушала довольное лицо хозяйки: стрелки едва приближались к восьми, а здесь уже всё блестело.

В этот момент на кухню залетела Анетт и без предисловий стала выговаривать мне о «неприемлемости моего поведения». Я остановилась, не понимая, что происходит.

– Кухня уже почти убрана. Я присоединюсь чуть позже, – объяснила я.

Анетт резко подняла свою руку с выставленной ладонью перед моим лицом.

Этот жест, видимо, означал «замолчи».

И тут она неожиданно закричала:

– Я впервые в жизни сталкиваюсь с таким ужасом и неуважением к себе и к европейской культуре!

Я была настолько поражена её криком и раздражением, что не знала, как реагировать.

Она завелась с пол-оборота, переходя на визг:

– В Европе так не принято, понимаешь?! В Европе принято уважать друг друга!

– Я не впервые в Европе, Анетт, – я ответила ровно, не позволяя её истерике заразить меня. – У меня здесь друзья и родственники. И европейцы, как и все люди, бывают разными. А моё уважение заключается, прежде всего, в качественной работе.

– Что ты сказала? – она явно не ожидала, что я посмею что-то ответить. – Ужинать вместе и не пользоваться мобильными, когда все за столом – это сложно?

– Я вообще не об этом…

Она меня не слушала и продолжала кричать:

– Это Европа! Европа, запомни!

– Я очень устала и хочу отдыхать, – я попыталась оправдаться, понимая, однако, всю бесполезность этих попыток. – Мне сложно сидеть вместе со всеми два часа после работы, а потом ещё убирать кухню.

Анетт продолжала дёргаться и размахивать руками:

– То, что ты сделала не умещается у меня в сознании, настолько это ужасно!

– Хорошо, я вас поняла. Извините, – я отступила, чтобы только не слышать её крики. – Это только второй вечер, мне нужно привыкнуть к правилам. Возможно, я что-то не так поняла. Этого больше не повторится.

Конфликт был исчерпан, но в сердце у меня поселилось недоброе чувство, что случившаяся с Анетт внезапная истерика далеко не последняя. И что мне придётся здесь очень туго.

Пару раз я ездила с ней за продуктами, и эти поездки мне нравились. За рулём Анетт как-то сразу успокаивалась и затихала. Я никогда не строила иллюзий, что смогу здесь с кем-то подружиться, – просто старалась общаться по-человечески и поддерживать, когда видела, что кому-то тяжело.

Позже Анетт показала мне свою мастерскую. Она вытащила картины, сделанные из самых неожиданных материалов, – и это было действительно талантливо. Оказалось, что нам есть о чём поговорить, помимо ресторанной рутины, и эти разговоры находились сами собой.

Правда, иллюзия приятного дружеского общения держалась недолго – ровно до очередного рабочего инцидента.

Однажды утром, когда работа на кухне только начиналась, девочки из Эквадора вышли из душа в ресторане.

Это заметила Анетт. Она остановила их, и с порога сорвалась на крик и обвинения.

– Вы что себе позволяете?! – завопила она на всю кухню. – В Швеции не принято принимать душ каждый день!!!

Девочки опустили головы, как будто провинились в чём-то страшном.

– Вы слышите?! Это не ваша страна!!! – Анетт заходилась в крике, размахивая руками. – Здесь всё очень дорого!!! Возможно, вы привыкли, что в вашей стране вы моетесь каждый день!!! Но сейчас вы в Европе!!!

Девочки испуганно пытались ей возразить:

– Это только второй раз за три дня...

– Не-е-ет!!! Нет!!! Вы делаете это каждый день!!! – проорала Анетт, затыкая им рты.

Её реакция была настолько неадекватной, что все, кто находились в это время на кухне, в шоке молчали и пытались делать вид, что заняты своими делами.

Негатив и недовольство хозяев нарастало и было по любому поводу. Каждый день по несколько раз. Муж Анетт – Фред – обыкновенное хамло, мог заорать любой из нас: «Не делай так! Я сказал один раз и больше повторять не буду!»

Особенно доставалось мне и эквадоркам.

Как-то раз я не выдержала и жёстко оборвала его очередную грубость:

– Не разговаривай так со мной, понял?

Он что-то проорал мне в ответ.

Я подошла к нему близко и громко повторила:

– Не разговаривай так со мной, понял?!

Он замолчал, но между нами коршуном влетела Анетт, выкатывая свой главный козырь:

– Не иди с ним на конфронтацию! Если ты действительно получила хорошее образование и воспитание у себя в стране, ты должна понять, что он – аутист и он – особенный!

Я услышала как одна из девочек-европеек тихо сказала: «Да он просто мудак».

«Пропащее поколение»

Хозяева умудрялись замечать наши телефоны, даже когда мы доставали их в законный перерыв. Самое абсурдное, что под раздачу попадали только я и эквадорки. У нас не было европейских сим-карт, поэтому поймать интернет и связаться с близкими мы могли только через ресторанный Wi-Fi. Каждый раз когда мы заглядывали в экраны, в глазах Фреда это выглядело так, будто мы «не расстаёмся со смартфонами», а наше поколение в принципе «пропащее». И нам раз за разом приходилось оправдываться: нет, мы не пропащие, и да, мы пишем близким исключительно в свободное время.

В рабочие часы мы часами носились туда-сюда на пределе скоростей. Я не из тех, кто ноет, – привыкла делать всё чётко, слаженно и быстро. Но работать с Анетт было тем ещё испытанием: она постоянно срывалась на крик, грубила и вела себя, мягко говоря, странно. Вечером она могла рассыпаться в похвалах, но днём превращалась в пороховую бочку. Я пыталась найти ей оправдание – списывала всё на дикий стресс и пахоту перед открытием сезона. Фред своей работой занимался, но, под стать жене, вечно ходил с недовольной миной, а по вечерам глушил алкоголь.

В один из четвергов мы все – Анетт, Фред, я и остальные девчонки – торчали в ресторане. Не хватало только эквадорок, которые ушли на выгул собак.

Я не сразу поняла, что произошло. Какой-то переполох: на пороге ресторана стояла разъярённая женщина, рядом с ней – эквадорки. Одна из девочек рыдала.

Оказалось, что гуляя с собаками, она не удержала пса и тот сцепился с соседкой собакой. Ни одна собака не пострадала, а вот девочку протащило на поводке несколько метров. Соседка громко возмущалась, что «приехали какие-то непонятные волонтёры непонятно откуда и не соблюдают правила». Анетт была в бешенстве. Эквадорки ушли к себе в караван, чтобы успокоиться, а остальные остались.

– Теперь будет новое правило, – объявил Фред. – На прогулки с собаками строго запрещено брать сотовые телефоны.

– Почему вы решили, что девочки были заняты мобильными во время прогулки? – спросила я, поскольку обвинения в использовании телефонов казались мне абсолютно надуманными.

– По-другому и быть не может, – самоуверенно заявил он. – Если бы они не отвлекались на мобильные, этого бы не случилось.

– Да-да! Я сама видела! Они пользуются телефонами во время прогулки! – включилась в наш разговор волонтёрка из Германии. – Они безответственные и безмозглые!

Хм, а ведь никто не тянул её за язык.

О том, что она сама пользовалась мобильным, когда мы с ней вдвоём гуляли с собаками три дня назад, она, конечно же, умолчала.

Впрочем, эти дрязги быстро отошли на второй план. В пятницу ресторан открыли. Всё прошло прекрасно. После последних гостей мы могли есть всё, что хотим, не убирая еду со шведского стола.

После ужина в субботу нам разрешили выпить пиво или вино. К Фреду приехал сын с семьёй из другого города и им было не до нас. Они отсели за соседний стол – правило проводить вечер вместе при любых обстоятельствах было внезапно забыто.

Но все девчонки были этому только рады. Мы пили внутри ресторана, потом на улице – сидели на деревянном полу под навесом, курили и долго болтали. Девочки жаловались на неадекватное поведение Фреда и на постоянные придирки Анетт. Каждой из них было что рассказать. «Мне надело это дерьмо», – сказала одна из них. Её поддержали остальные.

Но всё-таки мы больше смеялись и веселились.

Это был единственный по-настоящему хороший вечер там.

«Цивилиза-а-ация!»

Наступила Пасха. В этот раз Анетт сказала, что можно начать ужин раньше, не дожидаясь, когда уйдут последние клиенты. «Вы все – большие молодцы! – сказала она радостно. – Все отлично поработали!»

Два вечера подряд мне не доставалось десерта, но в этот раз было ещё много. Девчонки наложили себе сладостей, и я обрадовалась, что в этот раз тоже смогу полакомиться маленькими необычными печеньками с кремом. Я взяла три. И тут я столкнулась с Анетт. Увидев печенье на моей тарелке, у неё тут же началась жуткая истерика:

– Возможно, это у вас в стране нормально не думать о других и съедать самое вкусное!!! Но в Европе люди так себя не ведут!!! Ты в Ев-ро-пе!!! Здесь люди думают о других!!!

Анетт продолжала кричать, стремительно багровея. Её несло с такой силой, словно я рушила все устои шведского общества:

– У нас цивилиза-а-ация!!! Это немыслимо брать десерт до ужина! Я вижу такое впервые!!! Немедленно, слышишь, я сказала НЕМЕДЛЕННО, положи все наза-а-ад!!!

На меня уставились последние посетители, которые доедали свой ужин.

«Вот тебе и Пасха, вот тебе Христос воскрес», – горько усмехнулась я про себя.

Девочки, которые уже успели положить десерт в свои тарелки, побежали быстро выкладывать его назад. Их Анетт не видела или не хотела видеть.

Она убежала на кухню, стала там плакать и кричать, что ей больно. Больно ей, больно!

И её, конечно, можно понять – она ведь из Европы. А мне не может быть больно. Поэтому меня нужно пнуть посильнее.

Я молча положила несчастные печеньки на общий поднос и оставила свою тарелку с остальной едой нетронутой.

Выйдя на улицу, я позвонила Рамешу – больше мне не к кому было обратиться.

В это время сын хозяина со своей женой уже спешно шли к ресторану на подмогу «несчастным хозяевам», которых едва ли не объела «наглая мерзкая волонтёрка из дикой страны». Они надменно смерили меня взглядом и зашли внутрь.

Я стала сбивчиво объяснять Рамешу, что случилось. Он не дал мне договорить.

– Немедленно езжай в Стокгольм, – скомандовал он. Его бескомпромиссный тон казался мне единственной опорой в тот момент. – Не оставайся там ни минуты! Ни минуты! Я встречу тебя на вокзале.

Прежде чем уйти, я зашла на кухню. Я посмотрела на эту семью: ах, какие они смелые и сильные вместе!

Мой голос был ровным:

– Вы оба – просто глупые неблагодарные люди, – сказала я, глядя на Анетт и Фреда.

– Твоё дальнейшее пребывание здесь невозможно, –поспешно выдала Анетт, пытаясь выставить меня первой.

– Я и не думала здесь оставаться после такого, – спокойно подтвердила я то, что и так очевидно.